Ванильный сироп

Тот вечер со снегопадом стал точкой невозврата. Мы сидели на диване, укрытые одним пледом, и снег за окном падал так густо, что казалось, будто город растворился в белой тишине. Телевизор работал без звука — черно-белое старое кино, в котором никто не следил за сюжетом. Эи молчала. Её пальцы перебирали мои волосы — медленно, задумчиво, будто она училась этому движению наизусть. А я слушала её дыхание. Ровное. Тёплое. Оно касалось моей макушки, и от этого по спине бежали мурашки, которые я не могла контролировать. — Мико, — прошептала она. Голос сел, стал ниже обычного. — М? — Ты спишь? — С тобой? Невозможно. Она усмехнулась. Коротко, с хрипотцой. — Почему? Я приподняла голову с её плеча и посмотрела в глаза. В полумраке комнаты, подсвеченной только экраном телевизора и уличными фонарями, её фиолетовые радужки казались бездонными. — Потому что я всё время думаю о тебе, — ответила я. — Даже когда ты рядом. Она отвела взгляд. На её щеках проступил тот самый румянец, который я так любила — редкий, робкий, делающий её почти беззащитной. — Я тоже о тебе думаю, — тихо сказала Эи. — Всё время. Это… это пугает меня. — Почему? — Потому что я никогда не чувствовала такого раньше. Будто ты — единственный человек в комнате. Будто без тебя воздух становится гуще и его трудно дышать. Я медленно села, разворачиваясь к ней лицом. Наши колени соприкоснулись. Я взяла её ладони в свои — они были тёплыми, но кончики пальцев чуть подрагивали. — Эи, посмотри на меня. Она подняла глаза. — Ты не должна бояться, — сказала я. — Чего бы ты ни чувствовала — это правильно. Потому что это твои чувства. И они есть и у меня. Мы в этом вместе. Она молчала. Только смотрела. И в этом взгляде было столько всего — и надежда, и страх, и нежность, и что-то древнее, глубокое, что просыпается в человеке только раз в жизни, если повезёт. — Я хочу… — начала она и запнулась. — Чего ты хочешь? Она сжала мои пальцы. — Я хочу быть ближе. Не так, как сейчас. Ближе. Ты понимаешь? Я кивнула. — Я понимаю. Но я хочу услышать это от тебя. Скажи. Эи глубоко вздохнула. Выдохнула. И в её глазах мелькнула решимость — та самая, которую я видела, когда она бралась за сложную книгу и не отступала, пока не дочитывала до конца. — Я хочу остаться с тобой сегодня. По-настоящему. Я хочу… тебя. Всю. Моё сердце пропустило удар. Я поднесла её ладонь к своим губам и поцеловала. Медленно. Чувствуя, как её пальцы вздрагивают от этого прикосновения. — Ты уверена? — спросила я, глядя ей в глаза поверх её руки. — Ни в чём в жизни я не была так уверена. Я встала и протянула ей руку. Она вложила свою ладонь в мою, и я помогла ей подняться. Мы стояли в центре комнаты, и снег за окном всё падал, и тишина звенела так громко, что, кажется, её можно было потрогать. — Идём, — сказала я. Спальня встретила нас полумраком. Свет из гостиной падал узкой полосой на кровать, выхватывая из темноты край одеяла, подушку, сбившуюся простыню. В воздухе пахло моим парфюмом — сандалом и ванилью. Я остановилась и повернулась к Эи. Она стояла в дверях, такая хрупкая, с глазами, полными ожидания. — Можно? — спросила она, делая шаг вперёд. Её голос дрожал, срывался. — Это твой дом тоже, — ответила я. — Ты никогда не должна спрашивать. Она подошла ко мне вплотную. Так близко, что я чувствовала её дыхание на своих губах — мятное, частое, горячее. Я видела каждую пору на её коже, каждую веснушку, рассыпанную по переносице. — Мико, — выдохнула она. — Я здесь. Я протянула руки и взялась за край её свитера. Мягкая шерсть скользила в пальцах. Медленно, глядя ей в глаза, я потянула ткань вверх. Она послушно подняла руки, и свитер полетел на пол. Обнажились её запястья — тонкие, с просвечивающими голубыми венами. Под свитером оказалась простая белая майка. Тонкая, старая, с выцветшей надписью на английском, которую уже нельзя было прочесть. Сквозь ткань угадывались очертания её тела — узкие плечи, острые ключицы, отличная грудь. Я видела, как под тонким хлопком набухают соски — от холода или от возбуждения. Я коснулась пальцами её плеча. Кожа была тёплой, мягкой, чуть влажной. Подушечки пальцев скользнули по нежной поверхности, чувствуя каждый миллиметр. Эи вздрогнула, дёрнулась, как от удара током, но не отвела взгляда. Её зрачки заполнили радужку целиком. — Ты красивая, — сказала я. — Я не… — начала она. — Тсс. Я вижу то, что вижу. И я вижу тебя. Не спорь со мной. Я наклонилась и поцеловала её плечо. Совсем легонько, едва касаясь губами. Мои губы чувствовали солоноватый привкус её кожи, тепло, исходящее от неё. Эи выдохнула — коротко, прерывисто, со свистом. Её рука легла мне на затылок, пальцы запутались в моих волосах, сжали их у корней — чуть болезненно, но до мурашек приятно. Я целовала её плечо, потом ключицу, впадинку, где билась жилка, потом ямочку у основания шеи, где так бешено бился пульс — я чувствовала его губами, быстрый, неровный ритм. С каждым поцелуем её дыхание становилось всё более частым, всё более рваным. Она пахла потом и возбуждением — тонкий, едва уловимый запах, от которого у меня подкашивались колени. — Мико… — шептала она. — Мико, Мико… Моё имя в её устах звучало как молитва, как заклинание. Я взялась за край её майки и потянула вверх. Она снова послушно подняла руки, и майка присоединилась к свитеру на полу. На мгновение я замерла. Она стояла передо мной обнажённая по пояс, и в полумраке спальни её кожа казалась фарфоровой — гладкой, бледной, почти светящейся в темноте. Грудь — аккуратная, с тёмными сосками, которые затвердели, стали тугими, как спелые ягоды. Тени играли на её теле, подчёркивая изгибы. — Не смотри так, — прошептала она, пытаясь прикрыться руками. Ладони легли на грудь, пряча её от моего взгляда. — Не смей, — я мягко отвела её руки, сжав запястья. — Не смей прятаться от меня. Ты прекрасна. Я провела ладонями по её плечам, вниз, к груди. Кожа под моими пальцами горела. Обвела большими пальцами соски — и она выгнулась, прикусив губу, чтобы не застонать. Я почувствовала, как под моими пальцами сосок стал ещё твёрже, как по коже побежали мурашки. — Не молчи, — прошептала я, наклоняясь к её груди. — Я хочу слышать тебя. Мой язык коснулся соска. Горячий, шершавый, он скользнул по туго натянутой коже. Эи вскрикнула — коротко, удивлённо, будто сама не ожидала от себя такого звука. Я улыбнулась, не отрываясь, и продолжила — медленно, дразняще, то касаясь языком, то слегка прикусывая, то обводя кругами, то втягивая в себя сосок, посасывая его, как леденец. Её пальцы впились в мои плечи, ногти оставили красные полумесяцы на коже. Она дрожала — крупной, неконтролируемой дрожью. Её колени подгибались, она повисла на мне, и я чувствовала, как тяжело и часто она дышит, как вздымается и опускается её грудь под моими губами. — Ложись, — сказала я, поднимая голову. Голос сел, стал хриплым. Она послушно опустилась на кровать. Простыни были прохладными, и она вздрогнула, когда кожа коснулась их. Я нависла над ней, опираясь на локти, давая ей время привыкнуть к близости. Я целовала её лицо. Лоб, закрытые веки — веки дрожали, ресницы щекотали мои губы. Кончик носа — холодный. Щёки — мокрые от слёз. Уголки губ, где кожа особенно нежная. Она вздрагивала от каждого прикосновения, выдыхала моё имя, и в этом имени было всё. — Можно? — спросила я, касаясь губами её губ. Расстояние было в миллиметр, и я чувствовала её дыхание на своих губах. Вместо ответа она сама потянулась ко мне. Наш первый поцелуй был неумелым. Эи целовалась так, будто делала это впервые в жизни — робко, осторожно, чуть сбивчиво. Но в этой неумелости было столько искренности, что у меня сжималось сердце. Её губы были мягкими, податливыми, чуть солёными от слёз. Я углубила поцелуй. Мой язык скользнул между её губ, раздвинул их, встретился с её языком — робким, отступающим. Я дразнила его, заставляя играть со мной. Она выдохнула мне в рот — горячо, сладко, отчаянно. Её руки блуждали по моей спине, сжимали ткань, пытаясь стянуть её, гладили лопатки, спускались ниже, на поясницу. Я оторвалась от её губ и села. В одно движение стянула через голову рубашку, расстегнула джинсы, приподнялась и избавилась от них, стягивая вместе с трусами. Осталась только в лифчике — тонком кружеве, которое ничего не скрывало. Эи смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах горело то самое фиолетовое пламя — жаркое, интимное. Она смотрела на моё тело — грудь, сжатую кружевом, живот, бёдра — и облизывала губы. — Иди сюда, — прошептала она, протягивая руки. Я вернулась в её объятия. Теперь нас не разделяло почти ничего — только тонкое кружево моего лифчика и её трусики, которые всё ещё были на ней. Я чувствовала жар её тела через ткань. Я провела рукой по её животу — плоскому, твёрдому, с выступающими тазовыми косточками. Кожа там была невероятно гладкой. Опустилась ниже, провела пальцем по резинке белья, по тонкой полоске ткани, скрывающей самое сокровенное. Эи замерла, перестав дышать. — Можно? — спросила я, глядя ей в глаза. — Да. Я стянула с неё последнюю одежду. Медленно, глядя, как открывается моему взгляду каждая новая часть её тела — стройные бёдра, длинные ноги с изящными лодыжками. Она приподняла бёдра, помогая мне, и я бросила трусики на пол. Она была прекрасна. Не идеальной фотомодельной красотой — а настоящей, живой, той, от которой перехватывает дыхание, потому что это — она. Моя Эи. Вся, без остатка, открытая мне. Я раздвинула её колени и опустилась между них. Мои бёдра касались её внутренней стороны ног, и я чувствовала, как дрожат её мышцы. — Ты хочешь этого? — спросила я в последний раз. — Я хочу тебя, — ответила она. Голос сел окончательно, превратился в сиплый шёпот. — Я хочу тебя всю. Я хочу запомнить это навсегда. Я хочу чувствовать тебя внутри себя. Я наклонилась и поцеловала её внутреннюю сторону бедра. Кожа там была тонкой, нежной, пахла возбуждением — остро, пряно, пьяняще. Она дёрнулась — чувствительно. Я улыбнулась и поцеловала ещё раз. Выше. Ещё выше. Я кусала её нежную кожу, оставляя красные следы, тут же зализывая их языком. Она выгибалась, кусала губы, вжималась затылком в подушку, но молчала, помня мою просьбу не сдерживаться. Когда мой язык коснулся её самого сокровенного места, она закричала. Не громко — скорее выдохнула крик, зажимая себе рот рукой. Я оторвалась от неё и мягко убрала её ладонь. Наши пальцы переплелись, и я прижала её руку к кровати. — Не надо. Я хочу слышать. И она позволила себе быть услышанной. Я сделала глубокий вдох, вбирая её запах — терпкий, влажный, невероятно возбуждающий. Она была горячей и влажной под моим языком. Я провела языком снизу вверх, раздвигая складочки, находя самую чувствительную точку — маленький бугорок клитора. Эи выгнулась, простонав что-то нечленораздельное. Я делала всё медленно. Не спеша. Я изучала её языком и пальцами, находила самые чувствительные места, запоминала, от каких движений она выгибается сильнее, от каких — зажмуривается и сжимает простыни, от каких — шепчет моё имя снова и снова, пока оно не теряет смысл, превращаясь в чистый звук, в молитву, в заклинание. Я водила языком кругами, то надавливая, то едва касаясь. Я вводила в неё пальцы — сначала один, потом два — и чувствовала, как туго, как горячо внутри неё. Она сжимала мои пальцы внутренними мышцами, и это было невероятно. — Мико, я… я сейчас… — выдохнула она, и в её голосе было столько отчаянного предвкушения. Её бёдра начали двигаться навстречу моему рту, ритмично, в такт моим движениям. — Я здесь, — ответила я, ускоряя темп. Мой язык и пальцы работали в унисон. — Я с тобой. Отпусти себя. И она отпустила. Она выгнулась так сильно, что оторвала плечи от кровати, запрокинула голову и закричала — громко, уже не сдерживаясь, не думая ни о чём. Её тело содрогалось в моих руках, мышцы живота сокращались, бёдра тряслись. Волна за волной накрывали её, и я чувствовала каждую пульсацию, каждую каплю этого освобождения. Вкус её стал ещё интенсивнее, ещё слаще. Она кончала долго, содрогаясь, выдыхая моё имя со всхлипами. А потом она обмякла. Рухнула на подушку, тяжело дыша, с мокрыми от слёз щеками, с разметавшимися по подушке волосами. Я поднялась и легла рядом, притянула её к себе. Она была вся мокрая — от пота, от слёз, от меня. Она уткнулась носом мне в шею и всхлипнула — коротко, по-детски. Её тело всё ещё вздрагивало в остаточных спазмах удовольствия. — Ты плачешь? — Я не знаю, — прошептала она в мою кожу. — Я просто… я никогда не чувствовала такого. Никогда. Будто я умерла и родилась заново. Я гладила её по голове, перебирала спутанные, влажные пряди, целовала мокрые виски, солёные от слёз и пота. Я чувствовала, как бьётся её сердце — бешено, как птица в клетке, и как постепенно оно успокаивается под моими пальцами. — Это просто счастье, — сказала я. — Иногда оно выходит слезами. — Ты останешься? — спросила она вдруг с такой отчаянной надеждой, будто боялась, что я исчезну, растворюсь в утреннем свете. — Эи, — я взяла её лицо в ладони и заставила посмотреть на себя. Её глаза опухли, покраснели, но в них светилось что-то новое, чистое, беззащитное. — Я никуда не уйду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Ты поняла? Она кивнула, шмыгнув носом. — Обещаешь? — Обещаю. Я накрыла нас одеялом. Под ним было жарко, влажно, пахло нами — любовью, сексом, потом, счастьем. Мы лежали в темноте, переплетённые так тесно, что невозможно было понять, где заканчиваюсь я и начинается она. Её нога была перекинута через мои бёдра, моя рука — у неё под головой, её дыхание щекотало мою грудь. Сердце билось в унисон. Снег всё падал за окном, укрывая город белой тишиной. — Мико, — прошептала она, когда я уже почти провалилась в сон, в эту блаженную истому. — М? — Я люблю тебя. Я улыбнулась в темноту, чувствуя, как по щеке скатывается слеза — моя собственная. И поцеловала её в макушку, вдыхая запах её волос. — Я знаю, Эи. Я тоже тебя люблю. За окном кружился снег, укрывая мир белым одеялом, а мы лежали в центре этой вселенной — двое, один пульс, одно дыхание, одно сердце на двоих. Точка невозврата была пройдена.