Тайный двор

Король сидел в своем кабинете. Среди стен с дубовыми панелями с резьбой, тяжелых портьер из темно-бордового бархата, пергаментов громоздящихся на столе стопками, рискующие обрушится при малейшем сквозняке. Король был в своем кресле, обитом зеленым штофом и стучал пальцами по подлокотнику. Перед ним лежали три свитка перевязанные шелковыми лентами. Синяя - Лотарингия. Красная - Бурбон. Золотая - Бомон. Напротив стоял герцог де Монтрей, правая рука короля. Он был вторым по значимости человеком королевства и знал о финансовых делах чуть ли не больше самого короля, и о короле - больше, чем кто-либо в Сент-Анже. - Итак, - начал король, не поднимая глаз от бумаг. Голос его звучал ровно, хотя для де Монтрея не осталось не замеченным, что короля терзают сомнения. - Я склоняюсь к Бурбонам. Двести тысяч приданого. Хороши род. Девочка крепка и здорова, как говорят. Что скажешь? Герцог де Монтрей слегка приподнял брови, король уже знал, что за этим последует возражение. - Бурбоны, ваше величество, предложат нам деньги. Деньги не малые, спору в этом нет. Но не доставят ли они нам, так скажем, дополнительных сложностей? Ветвь Бурбонов слишком уж близка к трону. Когда ваш внук подрастет, не начнется ли заговоров со стороны материнской родни? Король молчал. Палец его замер на красной ленте. - Лотарингия, - продолжил де Монтрей, - за спиной принцессы стоит половина Европы. Но император скуп. Приданое обещано в пятьдесят тысяч, но и того можно не дождаться, да и ждать мы не привыкли. - Бомон? - король поднял глаза. - Бомон, ваше величество, род древний. Старше вашего и Бурбонов. Старше половины европейских династий. Последний граф де Бомон, отец девочки, разорен. Но имя. Имя стоит дороже любого приданого. Король откинулся на спинку кресла, то скрипнуло под весом королевского величия. - Девочка? - Пятнадцать лет. Здорова. Мать ее пишет что девочка воспитана строго: читает и пишет на трех языках, вышивает, играет на лютне. Характером правда своенравна, но возраст, еще можно перевоспитать. - Портрет? Монтрей протянул небольшой овальный медальон в серебряной оправе. Король долго рассматривал миниатюру. На портрете была девочка, с черными волосами, белой кожей и голубыми глазами, редкое сочетание. Взгляд на портрете был строгим, тяжелым, совсем не детским. Художники как известно льстили в портретах, но лицо девочки король не счел симпатичным даже на нем. Но ничего страшного, жену не обязательно любить, решил король, красота ее роли не играет, кровь важнее. Принц в конце концов для любовных утех может иметь может куда более привлекательных фавориток, а жена пусть рожает, сильных достойных наследников. - Пиши графу де Бомону. Скажи что мы берем его дочь без приданого. Пусть привозит девочку в Сент-Анж через месяц. Взамен прощаю ему половину долгов и возвращаю право носить шпагу при дворе. Монтрей поклонился и вышел. Король остался один. Он еще раз взглянул на медальон. Посмотрел на некрасивое девичье лицо. Выбор был сделан.

_____________________________________________________________

Письмо пришло с королевским гонцом на рассвете. Граф де Бомон прочитал его дважды. Сначала быстро, потом вникая в каждое слово. Спасение. Он велел позвать дочь. Алиенора вошла тихо. Она заметила на столе конверт, вскрытый, но в сломанной печати она узнала королевскую лилию. Она стояла перед отцом опустив глаза в пол. Волосы ее были убраны в скромную прическу, платье темное, закрытое, немного уже не по размеру. - Ты выходишь замуж, - сказал граф, без каких либо предисловий. - За наследника престола, за принца Эдриана. Она молчала, но руки ее за спиной дрожали и она сжала их в кулаки. - Это огромная честь для нас, для тебя. Ты понимаешь? - Да - коротко ответила она. - Ты поедешь в Сент-Анж через месяц, предстанешь ко двору, будешь жить там. До свадьбы будешь привыкать. Учится. Терпеть. - А если я не хочу терпеть? Граф усмехнулся. - Захочешь. Иначе еще год и придется терпеть холод и голод в монастырской келье, среди крыс и молитв. Участь куда менее привлекательная. Граф махнул рукой, дав понять, что вопрос решен и мнения Алиенор не требуется. Она может идти. Она кивнула и вышла из отцовского кабинета. Уже в коридоре поправила платье и пошла к себе. Дел было много. _____________________________________________________________ Часы в башне пробили десять. Эдриан вошел в зал в ту самую минуту когда церемониймейстер трижды стукнул жезлом об пол, что значило начало трапезы. Опоздать значило навлечь на себя гнев отца, этого Эдриан хотел меньше всего. Вдоль стен уже выстроились придворные. Те кому не посчастливилось иметь право находится в королевском присутствии, стояли плотной шеренгой. Смотреть на то, как ест король, было привилегией. Разговаривать — запрещено. Перешёптываться — тоже. Только почтительное молчание и взгляды, устремлённые на возвышение. Отец уже сидел за столом покрытом тяжелой камчатной скатертью. Стол был накрыт с роскошью: все блюда стояли сразу, супы, горячее, жаркое, закуски. Перед королем дымилась баранья лопатка, рядом стояла гора фруктов. Сладкое король любил, что по нему было уже сильно заметно. Король жевал мясо и даже не заметил как сын сел рядом. - Садись, - сказал король не глядя. - Я уже сел, отец. Король посмотрел на него с недовольством, но промолчал так как рот был полон. Но Эдриан и так знал этот взгляд, ничего хорошего за ним не следовало. - Ты женишься, - сказал король дожевав наконец таки кусок. - Через полгода. Невеста прибудет через месяц. Будешь с ней видеться как полагается, при дворе. До свадьбы никаких близких отношений. Надеюсь тебе понятно без лишних разъяснений? Те кто сидел поближе слышали разговор, и уже вытягивали шеи, что бы не упустить деталей и разнести весть самыми первыми. Завтра уже половина дворца будет шептаться о невесте принца, послезавтра весь. - Я, ваше величество, я даже не видел ее… - Увидишь. Портрет я видел. Она… я счел, что она подойдет. Хорошая кровь, древний род. - Но позвольте… - Не позволю, - отрезал король. - Ты принц, твое дело продолжать род, а мое, что бы род этот продолжился достойно. Выбор я сделал. Он отправил в рот огромный ломоть хлеба, который тут же зажевал засахаренными фруктами и запил вином. - Я сделал лучший выбор, для короны, для страны, для будущего в котором тебе править. А теперь ешь. Эдриан молчал. Смотрел на кубок с вином, но не пить ни есть уже не хотелось. Он знал, что этот день придет, но не думал, что это станет такой неожиданностью и так скоро. Он посмотрел на отца, который только, что распорядился его судьбой, а теперь спокойно ел и пил как будто это ничего не значило. Эдриан повернулся куда-то в сторону темного угла, но не надолго, лишь в вскользь и его взгляд снова вернулся на скатерть. Ужин продолжался, слуги вносили новые блюда, уносили пустые тарелки. А Эдриан сидел погруженный в мысли о том, что всего через месяц, в Сент-Анж приедет девушка, которая станет будущей королевой, которая будет с ним до конца его дней, или своих дней, с которой ему делить постель и трон, с которой ему рожать будущих правителей. Он думал о том, на сколько у него нет никакого выбора. Ужин закончился, король поднялся, больше не взглянув на сына. Эдриан так и оставался сидеть неподвижно, не замечая ничего вокруг, пока знакомый за годы голос не привел его в чувство. - Ваше высочество позволит проводить себя? Эдриан поднял голову. Ксандр стоял в шаге от него с канделябром в руке. Эдриан молча встал и пошел к выходу, Ксандр держался рядом освещая ему путь. Они шли молча до самых покоев. У дверей спальни Ксандр остановился, пропустил принца вперед и лишь потом вошел сам. Поставив канделябр на стол, он подошел к Эдриану и привычно потянулся к пуговицам на камзоле. - Не смей! Ксандр замер, его руки опустились тут же. - Ступай. - Ваше высочество, позвольте хотя бы…. - Я сказал - ступай. Сегодня я справлюсь сам, а на завтра найди мне кого-то более расторопного, чем ты. Ксандр поклонился и вышел. Эдриан стоял посреди комнаты, повернулся к зеркалу и потянулся к первой пуговице на своем камзоле. Мелкие, перламутровые, тугие, около двадцати штук. Их всегда застегивал и расстегивал кто-то другой, самому было не удобно, а слуги делали это быстро и ловко. Он запустил пальцы в верхнюю петлю, пуговица не поддалась. Дернул сильнее — палец соскользнул, ткань натянулось, но пуговица так и не поддалась. Он попробовал другу, с первой явно, что-то было не так. Результат тот же. Прошло пять минут, десять, Эдриан весь вспотел, ругался. Кое как удалось расстегнуть первые три. Он решил, что куда проще будет просто снять его через голову. Вытащил правую руку из рукава, левую не получилось, потянул камзол вверх, тот застрял на голове. В попытках выбраться из него, Эдриан запнулся о ковер и полетел на пол. Лежа на полу, внутри собственного камзола, он представил как задохнется в нем, а утром его найдут слуги, и по всему королевству разлетятся слухи как, молодой принц отдал богу душу, потому, что не сумел расстегнуть пуговицы. Собравшись с силами он вернулся в свое исходное положение, нашел на столе кинжал для бумаг и резанул по петлям. Остальная одежда поддалась гораздо проще. Наконец можно было лечь в постель. Коснувшись подушки Эдриан уснул в мгновение. _____________________________________________________________ У слуг в Сент-Анже тоже было свое место. Комната под самой крышей. Зимой дует, летом печет. Кроме Ксандра здесь жили еще трое: конюх, помощник повара и старик, который чистил подсвечники. Жилище было скромным, спали на соломенных тюфяках. Каждый раз, ложась на солому, Ксандр вспоминал свой дом. Мать, сидящую у камина, как семья собиралась за ужином, скрип лестницы, свою комнату с удобной кроватью и мягкой подушкой, пахнущую чистотой. Он помнил дом все еще слишком хорошо, но иногда казалось, что все это было с кем-то другим, в какой-то другой жизни. Ксандр вставал рано. Осенью солнце встает позже, поэтому слуги просыпались еще затемно. Под светом единственной свечи Ксандр умывался ледяной водой, натягивал свой серый казенный камзол, свои черные до плеч волосы, собирал в хвост. В коридорах Сент-Анжа слуги жались к стенам, когда проходили знатные. Глаз не поднимали. Ксандр научился смотреть в пол давно, еще когда понял — домой он уже не вернется. Поначалу было сложно смириться с новой ролью. У него был род, имя, дом. Когда-то. Теперь Ксандр сам не знал, кто он. Для дворян — слуга, для слуг — чужой. Он читал, когда удавалось незаметно стащить книгу из библиотеки, потом так же незаметно возвращал на место. Писал стихи на клочках бумаги, которые скреплял между собой и хранил под своей постелью. Соседи бывало посмеивались над его грамотностью, но не сдавали. Жизнь Ксандра, как он сам считал, была бы не так тяжела, если бы он занимал какую угодно другую должность. Он мог бы помогать на кухне или тому же конюху, или служить кому угодно другому. Но служил он именно принцу. Мелкому, заносчивому, вечно ноющему. Нытье бесило больше всего. Принцу все было не так: камзол жмет, сапоги неудобные, еда не та. Явно принцу не приходилось перештопывать свою одежду и есть объедки с барского стола. В последний год правда тот стал более сдержанным, тише, задумчивее, реже ныл. Но несмотря даже на это, Ксандр все равно раздражал. Теперь вот удумал, что нужно найти кого-то более достойного касаться королевских одежд. С одной стороны, так было лучше — меньше заботы и возни. С другой — это был явно жест оскорбительный. Ксандр, лежа на своей соломе, посмотрел на свои руки. Чище они были, чем у всего двора, и умелые — поболее чем у многих. Просто глупый принц опять чего-то себе удумал. Ксандр обязательно найдет кого-то другого для этой обязанности. Но уже завтра.