Class of 2013

Ветер крепчал. Зима становилась всё холоднее. Близился январь. Из лёгких плащей и коротких курток люди переодевались в более плотные пальто, кутали лица тёплыми шарфами. На ноги надевали ботинки с мехом и высокой подошвой. Люди менялись, как и природа. Опадали листья, терялись краски. Небо затягивало плотными кучевыми облаками, напоминающими вату. Дожди перестали быть редким явлением. Чёрные зонтики мелькали среди жёлтых опадающих листьев, словно пятна на сгоревшей фотоплёнке. Воздух был влажным и тяжёлым. Не повезло тем, кто поздно возвращался с работы. Вечерами было особенно зябко. К таким же несчастным можно было причислить и школьников, которые задерживались на дополнительных занятиях. В особенности страдали те, чьи родители решили, что будет хорошей идеей загрузить подростка кучей факультативов. К таким личностям относился и Липпманн. И ещё пара беспризорников, которых не хотели видеть дома. В школе они получали бесплатный обед, кров и хоть какое-то занятие. Лишний голодный рот никому не нужен. Уж Сабуро знал, каково это. Липпманн часто думал о нём, о том, насколько ближе они стали друг к другу. Эти пару месяцев изменили их. Не сказать, что сильно, однако сам Уолтер чувствовал определённый уровень тепла, взрощенного в их отношениях. Дружба тоже очень важна. В их ситуации уж точно. Одиночество по-разному влияло на этих двух молодых людей. И у него были разные истоки. Именно в этом они нашли нить друг к другу. У них всё так же были совместные музыкальные занятия, некоторые факультативы. На следующую четверть прибавится ещё и высшая математика, которую Липпманн не особо понимал. Он старался, но просто ему не давалось. Поэтому Сабуро часто ждал его ещё лишние сорок минут после окончания совместных занятий, чтобы проводить домой. Совсем скоро у них будет школьный концерт. Естественно, Уолтера, как человека с хорошим голосом, выбрали спеть. Аккомпанировать ему должен был никто иной, как сам Морой. Пел он хуже. Голос слишком севший, прокуренный. Даже сейчас, ожидая напарника по несчастью с факультатива, юный пианист крутил закрученную папиросу между пальцами. Холодало. Ветер был колючий, пробирался сквозь полы старого пальто. Руки уже окоченели, кожа побледнела от холода. Шарф белым пятном выделялся около стены из тёмного кирпича. Чёрные волосы лезли в глаза. Послышались торопливые шаги. Из корпуса вышел парень. Блондин, на котором надета коричневая куртка с мехом, шитая велюровой тканью. Сумка через плечо, ремешок коей он держал руками. Подросток осмотрелся и, заметив Сабуро, виновато проговорил, запыхавшись: — Прости, что заставил ждать. Но тот, казалось, совсем расстроен не был. Просто пожал плечами, зажав сигарету в зубах, достал зажигалку, прикурив: — Старая грымза не хотела отпускать? В ответ на колкость по отношению к учительнице, Уолтер поджал губы. Конечно, сам он уважал их всех, даже тех, кто порой был несправедлив, но всё-таки признал: — Хм… Сато-сан требует соответствовать идеалу. Раскуривая сигарету, юный Сабуро только бросил: — Да ну её, — а затем, махнул рукой. — Пошли. Идти им надо было до привычной точки, где они расставались. Сегодня домой как-то особо не хотелось. Поздно, да и холодно. После того, как он провожал Липпманна, приходилось ещё где-то час ехать до своего района, не говоря уже о времени ожидания автобуса. Но это лучше, чем сидеть и слушать отца, крики младших, да заливающегося младенца, у которого режутся зубки. Сейчас тяжелее обычного. Но хоть с Уолтером можно было поговорить. И сейчас он увлечённо рассказывал о том, как же на факультативе госпожа Сато объясняла материал: — …И если совсем упростить, то интеграл — это противоположность производной. Одно показывает в моменте, а другое общий путь. Там для каждого существуют формулы, но я пока не разобрался, — печально выдохнул Уолтер, засунув руки в карманы. Он остановился, посмотрев на Сабуро. Вздохнул. Шмыгнул носом, сообщив: — Зябко сегодня. Не замёрз? Но тот лишь махнул рукой. Пока они шли, уже отогрелся: — У меня шкура толще пальто. Нормально всё. Липпманн улыбнулся. Было в его выражении лица что-то шальное, некий огонёк. Азарт. Морой уже спешил спровадить его. Протянул руку: — Ну всё, пока? Тот пожевал губу, смотря на ладонь, нетерпеливо переминаясь с пятки на носок. Как бы невзначай спросил: — Не хочешь… зайти ко мне домой? Сабуро будто ведром кипятка окатили. Вот теперь уж ему действительно было не холодно. Он на мгновение замер, потерявшись, а потом, сохраняя всё то же выражение спокойствия на лице с хрипотцой спросил: — А родители твои? Липпманн легкомысленно надул губы, смотря в сторону: — Уехали. Я совершенно один, — и говорил он это как бы невзначай, словно это не имело особого смысла. А на самом деле смысл имело. Пойти вот так просто в чужой дом? У них в Америке такое нормально? Или он над ним просто прикалывается? Но отказываться как-то неприлично, так ведь? Сделав более-менее божеский вид на лице, Сабуро пожал плечами: — Тогда можно. Лицо Уолтера тут же просияло. Глаза сверкали словно ясные лучи, отражающиеся рябью от поверхности глубокого озера. Их зеленоватый цвет напоминал весну, новую жизнь. Это, пожалуй, соответствовало и ему самому. Он был твёрд, но гибок, как побег бамбука. Они дошли до высокого здания. Там было десять этажей, не меньше. Ему было как-то лень считать. Из ступора его вывел Липпманн, потянувший за локоть. Руки Сабуро замёрзли, даже покоясь в карманах пальто. Но к счастью им удалось зайти в подъезд, а оттуда в лифт. Уолтер достал ключи заранее. Эта дурацкая привычка быть всегда ко всему готовым. Дверь в квартиру выглядела обычно. Железная, ничего особенного. Однако когда они зашли внутрь, Сабуро удивился, даже не стараясь скрыть свою реакцию. Он приоткрыл рот, обводя взглядом дорогие фурнитуры бежевого цвета. Коричневый, грамотно включённый в белый мрамор кухни. Гостиная, декорированная по последнему слову техники. Всякие приспособления для уборки, сушки, глажки. А главное — тут была котацу. Но Липпманн на эту роскошь внимания совсем не обращал. Просто кинул связку ключей на тумбу, начав раздеваться. Он слегка дрожал, потирая плечи руками. Морой тоже соизволил снять пальто, разместить на вешалку. Но глаза всё ещё разбегались. Его аккуратно взяли за руку. От этого прикосновения по телу прошлись мурашки. Сабуро резко повернул голову, взглянув на Липпманна, щёки которого были красными от холода. Грубая ладонь дёрнулась в мягкой хватке. К нему беспечно обратились: — Ух-х-х, ледяные. У тебя не лучше. Он явно намекал на свои руки, на их низкую температуру и красные кончики пальцев. У него точно так же. Согласился: — У меня такие же. Это всё куртка твоя короткая. — Она мне всё равно нравится, — отмахнулся Уолтер, проходя вперёд. У него в квартире тоже было немного прохладно. Отсутствовало центральное отопление. — Будешь кофе? У нас кофемашина. Морой аж присвистнул: — Да я смотрю, не только. Липпманн весело хмыкнул, соглашаясь: — Хех, а то! Ради этого всего мама с папой и летают по всему свету. — Не скажу, что им повезло. Столько работы. — Ага, и я, — он достал две чашки, включая аппарат. Попутно продолжал диалог: — Представить трудно, как они выдерживают такую нагрузку. Но юный пианист только плечами пожал: — Они взрослые. Им не привыкать. — Да уж. Однажды и мы будем думать о том, как бы оплатить счета, свести концы с концами, о раздражающих коллегах по работе, — рассуждал хозяин квартиры, пока они оба смотрели за тем, как кофе наполняет чашки. Сабуро прыснул со смеху, но не от веселья. Скорее от обреченности: — Это звучит как скука смертная. Липпманн взял одну, протянул гостю, наморщив нос с улыбкой: — Да? А чего же ты тогда хочешь? Прожигать свою жизнь на тусовках, дамский угодник? Взяв кружку, он ответил закатыванием глаз: — Держи карман шире. Где столько денег взять? Горбатясь по двенадцать часов в сутки не заработаешь. Тут на жизнь едва хватит. И угрюмо отпил кофе. Он был хорошим, наверняка прямиком из Колумбии или где там ещё его выращивают. Вся эта роскошь для обычного человека могла бы стать поводом похвастаться, но Липпманн никогда так не делал. Он просто был. Просто учился, просто дружил. И делал это очень хорошо. Даже сейчас согласился: — Да я понимаю. Думаешь, я не вижу как родители на всё это пашут? Они со мной не общаются толком, спрашивают только как учусь. — Потому что тебя тоже хотят втянуть в это дерьмо, — как бы обидно ни звучали слова юного пианиста, хулигана из школы и одногруппника по классам музыки, Липпманн был едва ли способен возразить. Его взгляд был наполнен отчаянным желанием, мечтой освободиться от пут: — Знаю я. Думаешь, хочу? Мне не вздохнуть от этого. Я хочу свободы, чтобы то, что я делаю, могло понадобиться людям. А не просто быть пустым листом, на котором чертят планы. Сабуро понимал. Больше, чем мог выразить. Это было где-то внутри. Что-то, что нельзя описать. Но он чувствовал, знал, каково Липпманну. Ответил: — Для родителей всё иначе. Уолтер вздохнул: — Да, к сожалению, — его руки сжали чашку. И он решил сменить тему. Повернулся к нему. — Ладно. Пойдём делать домашку. В котацу будет теплее. Сабуро стало даже как-то совестно. Его взгляд помрачнел. Глаза опустились в кружку. Он первый раз, считай, гостит у кого-то. Обычно не многочисленные знакомые звали его погулять, даже если холодно, дождь или снег. Беспризорников подобные погодные условия не пугали. Лишь бы не дома. А тут напоили, обогрели. Ещё много времени. Успеет добраться домой. Можно, пожалуй, посидеть и погреться. Да и Липпманну помочь с этой треклятой математикой. Неловко меряя шагами комнату, он прихватил рюкзак, проследовав за ним по дороге к котацу. Где-то слева маячила ещё одна дверь. Видимо, спальня самого Уолтера. Или его родителей. Но спрашивать это он не стал. Они просто уселись напротив друг друга, доставая принадлежности. Ногам было тепло. Согреться получилось довольно быстро. За окном тьма сгущалась всё больше. Их комната была ярко освещена. Липпманн сосредоточенно глядел в книгу, выводя формулы. Спросил, разрывая тишину: — У тебя в третьем что вышло? — Модуль из восьми, — ответил Сабуро, не поднимая глаз от тетрадки. — Как это? — удивился он такому повороту событий. — Почему? Там же не получается. — В смысле? — нахмурился сосед, — Всё там получается. — Ну посмотри, — Липпманн пододвинул к нему свою тетрадь. Морой туда заглянул, быстро пробежался глазами. Заключил: — Так ты минус забыл во второй строке, вот, — и буднично ткнул пальцем в лист бумаги. Липпманн потёр глаза, вздыхая: — Боже мой. За несколько часов корпения над заданиями его мозг начал чуть-чуть плавиться. Наверное это просто не дано ему. Он хорошо разбирался в языках, искусстве и литературе, но точные науки почти что пытка. Сабуро усмехнулся, поддразнив: — Не переживай, зато у тебя красивое лицо. На что приятель щёлкнул языком, смерив другого взглядом: — Этого, знаешь ли, мало для того, чтобы устроиться в жизни. — А ты у нас реалист, — усмехнулся тот. — А как, приходится быть. Ещё эта репетиция… что б её. — Ого, кто-то ругаться научился. — Это ты на меня плохо влияешь, — Липпманн хмыкнул, опираясь на руки, откинув голову, чтобы размять шею. Сабуро внимательно наблюдал за каждым движением. Он был похож на своенравного кота или горную ласку. Такая же грация, гибкость. А у него лишь колкий язык: — Ты знал, на что шёл, — парировал тот, даже как-то подсознательно защищаясь. Он действительно влиял не лучшим образом на этого человека. Испортил «хорошего мальчика». — Именно поэтому я здесь до сих пор, — со вздохом, Уолтер откинулся на пол, раскинув руки на ковре. Жалобно простонал: — Я устал. Сабуро, давай сделаем перерыв. Ему нравилось звать его так, нравилось, как это звучит. Такое красивое, мелодичное. Хоть сам пианист из хора не любил звучание своей фамилии, а имени и подавно, но ему многое позволял. Слишком. Морой вздохнул. Скептически поглядел в окно. С каждым часом всё темнее и темнее. Ещё чуть-чуть и он пойдёт домой пешком. Взвешенно произнёс: — Давай заканчивать. Мне ещё на автобус надо успеть. — Автобус? — Липпманн поднял голову. — А я такси хотел вызвать. Лицо приятеля залила краска. Стало жарко. На этот раз не от котацу. Откуда-то изнутри. Очень широкий жест для их дружбы. Сабуро как обычно попытался отшутиться: — А у тебя столько денег есть, золотой ребёнок? — Ну да, — недоумённо ответил тот, приподнимаясь. — Родители дают карманные на период, пока в командировке. Надо же на что-то жить. Он почесал затылок, усмехнувшись: — Да уж, балуют они тебя. — Скорее откупаются. Морой тут же прикусил язык. Действительно ведь. Они пусть и любили сына, но не особо заботились о нём как о личности, о человеке. Уолтер для них представлял более красивую вазу, чем ребёнка. Потому он и сидит здесь. Ему одиноко. Очень. Но Липпманн старается этого не показывать. А это приглашение — лишь попытка создать иллюзию безопасности, общения. Доказать, что он не белая ворона. Это не так, по крайней мере со стороны Сабуро. И он бы очень хотел скрасить его одиночество, потому что знал, каково это. У него другая на то причина, но легче от этого не становится. Им необходимо попрощаться. Иначе Морой отсюда уже не сможет уйти.