Часть 1: Дитя мечты

Малышка росла. Её светлые, шелковистые волосы, которые сначала были всего лишь мягким пушком на макушке, постепенно стали длиннее и гуще. Они вьющимися прядями обрамляли её личико, такое же нежное и милое, каким оно было в первый день. И вот наступило утро, когда миссис Харрис, расчесывая эти мягкие пряди после купания, с улыбкой взяла две тонкие розовые ленточки. — Давай, моя принцесса, сделаем тебе красиво, — прошептала она. Пальцы матери, привыкшие к тончайшему кружеву на крошечных платьицах, с невероятной нежностью разделили волосы на пробор и начала заплетать. Сначала неуверенно, потом всё увереннее — две тоненьких, аккуратных косички. Они были совсем маленькими и забавно топорщились, каждая из них была завязана бантиком из той самой розовой ленты. Когда она закончила и поднесла к дочке зеркальце, та, уже начинавшая интересоваться своим отражением, потянулась к блестящей поверхности. И миссис Харрис увидела в её глазах не удивление, а будто бы узнавание. Вот она я. Вот какая я есть. С этих пор косички стали ежедневным ритуалом. Иногда с ленточками, иногда с крошечными резиночками-цветочками. Бабушка Элеонора, приезжая в гости, обязательно хвалила: «Ах, какие косы у нашей красавицы! Совсем как у маленькой феи!» И привозила новые, шёлковые ленты, выписанные из лучших магазинов. Джоанна привыкла. Это было частью её утра, частью её образа в зеркале, частью того, как к ней обращались: «Какая хорошая девочка сидит смирно, пока мама заплетает косички». Она ловила на себе восхищенные взгляды отца, слышала ласковые прозвища. Мир вокруг неё не задавал вопросов. Он лишь любовался. А в мире, где тебя видят только принцессой, очень легко ей и стать — во всяком случае, в том единственном виде, который тебе известен.

***

Время текло, как ручеёк в их саду — плавно, неспешно, и всегда в одном направлении. Джоанне исполнилось три года. Она была живым воплощением той мечты, что когда-то зародилась у камина. Её светлые волосы, теперь доходившие до плеч, каждый день укладывались в более сложные причёски: не просто косички, а «корзинки», «рыбьи хвостики», украшенные изящными заколками с жемчужными бусинами. Её гардероб был произведением искусства: платья из шёлка и бархата для особых случаев, нарядные сарафаны для игр в саду, пижамки из нежнейшей батистовой ткани. Бабушка Элеонора научила её первому вышитому стежку на специальном детском пяльце, и эта картина — маленькая девочка, сосредоточенно склонившаяся над розовым полотном, — приводила родителей в неописуемый восторг. Её манеры, хоть и детские, уже несли отпечаток того воспитания, которое она впитывала с молоком матери. Она аккуратно держала свою маленькую фарфоровую чашечку во время кукольных чаепитий. Просила «пожалуйста» и говорила «спасибо» своим куклам и плюшевому мишке. Её смех был звонким, но негромким, а когда она обижалась, то не кричала, а отворачивалась и тихо хныкала, по-настоящему трогательно, «как маленькая леди». У неё была своя пони, Белла, на которую она садилась с помощью отца, гордо восседая в миниатюрном дамском седле. Она обожала, когда отец читал ей сказки о принцессах, и всегда на стороне самой прекрасной и доброй. Она безоговорочно считала себя частью этого «девичьего» круга, который состоял из мамы, бабушки, её кукол и фарфоровых дам на полке. Вопрос о её поле для неё самой не существовало. Он был решён ещё до её рождения, вышит на её постельном белье, вплетён в её косички, вшит в каждое платье. Она была Джоанной. Девочкой и принцессой. А её капризы были для них не досадной детской особенностью, а драгоценными, почти театральными моментами, которые лишь подтверждали их картину мира. — Ой, смотри-ка, наша принцесса надулась! — с улыбкой говорила миссис Харрис, обмениваясь с мужем понимающим взглядом. Джоанна, если ей отказывали в чём-то или просто не сразу понимали её желание, делалась очень выразительной. Она отворачивалась, её пухлые губки, и без того напоминавшие бантик, выпячивались совсем уж обиженно. Бровки слетали к переносице. Она могла сложить ручки на груди, демонстративно отвернуться к стене розовой комнаты, всем видом показывая, как жестоко с ней обошлись. И они не просто разрешали эти капризы — они ими восторгались. Мистер Харрис часто сдерживал смех, глядя на эту картину: его маленькая «леди», восседающая на полу среди кукол с видом оскорблённой королевы. — Ну что, что случилось у нашей ненаглядной? — баюкающим голосом спрашивал он, опускаясь на колени. — Кто осмелился обидеть такую прекрасную девочку? Обычно это срабатывало. Джоанна, чувствуя всеобщее внимание и трагизм момента, бросала на отца влажный, укоризненный взгляд из-под длинных ресниц. И тогда её удостаивали дополнительной порцией нежности, новым бантиком или обещанием особого десерта. Эти сцены были ритуалом. Они укрепляли в ней чувство собственной значимости, хрупкости и права на особое обращение. В её капризах родители и бабушка видели не упрямство, а утончённость чувств, присущую «настоящей девочке». Её обида была не грубой истерикой, а трогательной, почти изящной демонстрацией ранимой души. Так, шаг за шагом, обиженно надутые губки стали неотъемлемой частью её образа. Ещё одним мелодичным аккордом в симфонии её безупречной женственности, которую так бережно исполняла вся семья.

***

Полноразмерное зеркало в резной позолоченной раме, стоявшее в её комнате, было не просто предметом мебели. Уже с самого утра, едва позавтракав, Джоанна подбегала к нему. Она она кружилась, подбирала краешек пышной юбки ночной сорочки и медленно, с серьёзным видом, поворачивалась, наблюдая, как ткань колышется вокруг её ног. Она ловила своё отражение — девочку с аккуратными косичками, в нарядной пижаме — и её глаза загорались внутренним светом узнавания и одобрения. Но настоящий ритуал начинался позже, когда мама открывала дверцу огромного шкафа. Внутри, словно нарядная радуга, висели десятки платьев. Шёлковые, бархатные, из воздушного шифона. С вышивкой, кружевами, лентами. — Что же наша принцесса наденет сегодня? — ласково спрашивала миссис Харрис. Джоанна подходила к шкафу с сосредоточенным видом знатока. Она могла долго стоять, перебирая пальчиками ткань, прикидывая. Солнечно-жёлтое с ромашками? Или нежно-голубое, как небо? А может, это розовое, с серебристыми блестяшками? Выбрав, она требовала надеть его немедленно и снова бежала к зеркалу. Стоя перед ним, она поправляла складки, трогала банты, поворачивалась, чтобы увидеть, как платье выглядит сзади. Иногда, если наряд не оправдывал ожиданий, она могла надуть губки и капризно потребовать сменить его Для родителей эти моменты были высшей наградой. Они стояли в дверях, обнявшись, и наблюдали, как их творение, их Джоанна, с такой естественной грацией и вниманием воплощает в жизнь все их мечты. Её любовь к платьям и зеркалу была для них самым ярким, самым неопровержимым доказательством. Разве мог бы мальчик с такой искренней радостью кружиться в облаке тюля перед зеркалом? Конечно, нет. Их маленькая девочка цвела именно так, как они и надеялись, — в роскоши, нежности и полной гармонии с самой собой. Один нюанс был, в её голосе — едва уловимая, чуть более низкая, чуть более плотная нота, которая могла бы, возможно, навести на мысль о другом, но в семье Харрисов не просто игнорировали, а искренне не слышали. Когда Джоанна звонко смеялась, заливаясь серебристым, как им казалось, смешком, они слышали только беззаботный девичий восторг. Когда она капризничала, и её «не хочу!» звучало с лёгким упрямством, они видели лишь трогательную обиду маленькой леди, чей голосок дрожал от уязвлённых чувств. — Ах, какой милый, как у ангелочка, голосок, — умилялась бабушка Элеонора, когда Джоанна что-то ей рассказывала. — Наша певунья, — соглашался мистер Харрис, хотя его дочь и не пела, а просто говорила. Они слушали не тембр, а содержание, интонацию, ту беззащитную нежность, с которой она произносила слова. А эта капля другого тембра просто растворялась в море их восприятия, становясь не отличительной чертой, а… индивидуальной изюминкой. «У нашей Джоанны такой интересный, выразительный голос, — могли бы они сказать, если бы кто-то (никто не осмеливался) обратил на это внимание. — Не просто писклявый, а с характером». Они слышали то, что хотели слышать: голос своей принцессы.