Над пропастью во лжи

      В штаб-квартире Портовой мафии сегодня был особенный вечер — ежегодный предновогодний корпоратив — единственный день в году, когда людям, привыкшим держать руку ближе к кобуре, чем к бокалу, позволялось ненадолго забыть, где они работают.       Воздух в банкетном зале был плотным, насыщенным ароматами, которые смешивались в сложную, почти опьяняющую композицию: бутылки дорогого алкоголя источали теплую сладость выдержанного виски и горьковатую терпкость хорошего вина; специи — корица, гвоздика, имбирь — щекотали ноздри, обещая, что горячие блюда под серебряными клошами будут достойны ожидания; где-то с кухни проникал аромат свежих морепродуктов: креветок, крабов, гребешков; и поверх всего этого лежал слой дорогих духов — мужских, резких, с нотами кожи и табака, и женских, более мягких, цветочных, цепляющихся за воротники рубашек и запястьях.       Охрана работала с особой четкостью и методичностью, которая была характерна для всего, что касалось безопасности Портовой мафии. Никаких исключений и послаблений, даже если все присутствующие были своими, проверенными, годами работающими в организации.       Люди выстраивались в очередь у входа в банкетный зал. Подходили по одному— по двое, протягивали приглашения охранникам в черных костюмах, которые проверяли каждую деталь так дотошно, будто ювелиры проверяют подлинность бриллианта: настоящая ли печать, не подделка ли; совпадает ли с базой данных код сотрудника; правильно ли написано имя, нет ли опечаток; соответствует ли должности отметка отдела. Быстрый скан отпечатка пальца. И только после того, как система пищала одобрительно, человека пропускали внутрь.       Сам зал сегодня выглядел непривычно нарядно. Длинные столы выстроились ровными рядами, и белые скатерти без единой складки легли поверх темного дерева, будто их разглаживали по линейке. Ряды бокалов стояли на одинаковом расстоянии, ловя и дробя свет на гранях. В центре каждого стола темнели вазоны с красными цветами. Горячие блюда под серебряными клошами терпеливо ждали своего часа.       Исполнители и руководители отрядов стояли кучками. Хироцу с несколькими старшими членами своего подразделения, Кое в окружении женщин из ее департамента, Гин где-то у дальней стены, молчаливая и почти невидимая даже в нарядной одежде. Руководители других отделов — логистика, финансы, разведка, контрразведка — переговаривались негромко, обсуждая, вероятно, рабочие моменты. Так называемые «шестерки» — рядовые бойцы, водители, курьеры, охранники — держались чуть в стороне, не смешивались с вышестоящими, соблюдая невидимую, но четкую иерархию.       В рабочей обстановке эти люди обычно обменивались только короткими взглядами в коридорах, кивками при встрече, парой фраз о делах, и не задерживались рядом дольше пяти минут, если не было прямой необходимости. Но сегодня они стояли вместе, плечом к плечу, и даже разговаривали на отвлеченные темы: о погоде, о планах на праздники, о новостях города, о том, что не касалось работы напрямую и позволяло хоть ненадолго почувствовать себя обычными людьми.       Среди всех этих нарядных, но сдержанных людей выделялся Накахара Чуя.       Рубашка цвета темного вина из плотного шелка, который переливался в свете люстр мягким блеском, сидела на нем идеально, подчеркивая широкие плечи и узкую талию, облегая фигуру так, будто была сшита на заказ. Две верхние пуговицы были расстегнуты. Рукава закатаны до середины предплечья аккуратными ровными складками, открывая крепкие, жилистые руки с заметными венами и шрамами. Классические черные брюки безупречно отглажены, с острыми стрелками. Обувь начищена до зеркального блеска. На шее привычный чокер, на голове излюбленная шляпа. Черный пиджак лежал на плечах небрежно, и был накинут больше для вида, вместо любимого кожаного плаща.       Чуя стоял у входа в зал, заняв позицию, с которой хорошо просматривался весь поток людей, и следил за тем, как сотрудники расходятся по своим местам. Кое попросила помочь с организацией, а отказывать Кое было не в его правилах. Лицо его было спокойным, где-то посередине между профессиональной вежливостью и легкой усталостью. На его лице было написано, что он провел весь день на ногах и теперь хотел просто сесть, выпить и расслабиться. Но возложенные на него обстоятельства требовали еще немного потерпеть.       — Сюда, ваш стол третий, — он указал рукой на правый ряд, где у окна стояли несколько человек из финансового отдела. — Угу, «Черные ящерицы» — туда, к дальней стене. И не шумите, пока Босс не выступит.       Кое Озаки обычно брала организацию подобных мероприятий полностью на себя, контролируя каждую деталь: выбор меню, расстановка столов, список приглашенных, даже цвет скатертей и сорт цветов в вазонах. Но в этом году она решила разгрузить себя. Возможно, устала от бесконечной рутины организационных вопросов, или захотела проверить, способен ли кто-то другой справиться с задачей такого уровня, а возможно, просто решила, что Накахара Чуя достаточно взрослый и ответственный, чтобы взять на себя часть обязанностей.       Это была ошибка.       Его присутствие автоматически меняло атмосферу любого помещения, в которое он входил, делало ее живее, ярче, энергичнее. Исполнителю одновременно нравились и не нравились возложенные на него обязанности — с одной стороны, он ценил доверие Кое, это грело самолюбие; с другой стороны, стоять у входа и указывать людям на их места было скучно, монотонно, совершенно не соответствовало его темпераменту и желанию быть в центре событий, а не на их периферии в роли координатора.       Когда все наконец расселись по своим местам (после двадцати минут суеты, переходов с одного стола на другой, путаницы с номерами и отделами, тихих споров о том, кто где должен сидеть) воздух в зале стал плотнее. Спины выпрямились автоматически. Разговоры стихали постепенно, волнами, начиная с передних рядов, где сидели старшие по должности, и распространяясь к задним, где устроились рядовые сотрудники, пока весь зал не погрузился в особую, напряженную тишину.       Пить пока не разрешалось, поэтому мафиози поглядывали на бутылки откровенно голодными глазами. А поглазеть было на что: на каждом столе — десятилитровые кеги разливного пива, сакэ, сетю, виски, красное вино, шампанское в запотевших ведрах со льдом. Для тех, кто не пил вообще, были приготовлены безалкогольные варианты: улун, зеленый чай, разнообразные соки в стеклянных графинах, бутылки газировки. Каждый мог найти то, что ему по вкусу, и никто не остался бы без возможности поднять бокал вместе со всеми, когда прозвучит команда.       Камеры наблюдения с идеальным обзором стояли в каждом углу. Они охватывали все пространство без единой «слепой зоны», где можно было бы спрятаться от электронного глаза, который фиксировал каждое движение, жест и выражение лица. Мори Огай мог не присутствовать на корпоративе весь вечер, мог уйти после официальной части или вообще не прийти, отправив вместо себя Кое с речью и поздравлениями, но он все равно узнает абсолютно все. Здесь это понимали все и не забывали ни на секунду.       Через некоторое время двери в дальнем конце зала открылись, и зал мгновенно затих. Мори Огай вошел в помещение неторопливо, размеренно, и этого было достаточно, чтобы притянуть к себе все взгляды в зале, заставить людей замереть и проследить глазами каждый его шаг от двери до своего места. Темный костюм, сшитый на заказ у лучшего портного в городе, сидел на нем безупречно: плечи ровные, без единой складки на ткани; четкая линия пиджака, которая подчеркивала стройную фигуру; белая рубашка; галстук завязан аккуратно, классическим узлом.       Рядом семенила Элис, и она явно была в настроении. Бордовое праздничное платье с мягким блеском ткани сидело нарядно и дорого — не слишком пышное, но красивое. Юбка колыхалась при ходьбе, в волосах поблескивала аккуратная заколка-бантик.       И в тот же миг зал поднялся.       Зал поднялся синхронно. Стулья сдвинулись почти одновременно с тихим скрежетом ножек по мраморному полу, а потом стих, когда все уже встали и замерли. Люди выпрямились, насколько могли — втянули животы, расправили плечи, кто-то поднял подбородок выше, чтобы выглядеть достойно в глазах босса, даже если тот на них не смотрел. Лица стали еще серьезнее. Исчезли остатки улыбок, которые были минуту назад, разговоры оборвались на полуслове, и все без исключения склонились в поклоне.       — Достаточно, — голос Мори прозвучал спокойно, негромко. — Добрый вечер.       Спины сотрудников выпрямились еще больше, как по команде «смирно» на военном параде. Дыхание в зале стало тише, внимание всех присутствующих сфокусировалось на Мори Огае.       Босс получил из рук Кое высокий, изящный бокал шампанского, а малышка Элис заняла законное место, сразу же протягивая тонкие руки к порционно нарезанным тортикам, которые стояли на блюде перед ней.       Мори поднял бокал.       — Коллеги, — сказал он негромко. — 2025 год подошел к концу. Самое время подвести итоги. Мы сохранили влияние там, где другие организации развалились бы под давлением обстоятельств, конкурентов и закона. Расширились там, где другие отступили бы, сочтя риск неоправданным или цену слишком высокой. Мы срывали поставки конкурентов, перехватывая груз в последний момент, когда они уже праздновали успех; закрывали им маршруты; забирали точки продаж, выкупая или выдавливая тех, кто пытался закрепиться на нашей территории; лишали их возможности укорениться в городе, который принадлежит нам по праву силы, влияния и десятилетий работы. Это не только прибыль — хотя прибыль, безусловно, важна и является показателем того, насколько эффективно мы работаем, — это безопасность. Безопасность Портовой Мафии как организации, которая должна продолжать существовать и процветать. И безопасность Йокогамы как города, который нуждается в стабильности, в контроле, в том, чтобы кто-то держал в руках те нити, которые власти не могут или не хотят контролировать сами.       На лицах сотрудников появились улыбки от гордости за самих себя, что каждый из них приложил руку к чему-то очень важному.       — По итогам внутренней проверки, которая проводилась в последние два месяца нашим отделом контроля качества и безопасности, — продолжил Мори, и голос его стал чуть более официальным, — четыре подразделения закрыли год без единого нарушения протокола. Один отдел показал рост эффективности выше двадцати процентов по сравнению с прошлым годом — это будет отмечено отдельно, и те, кто внес наибольший вклад в этот результат, получат соответствующее вознаграждение и бонус. И один отдел, — тон его стал холоднее, и зал напрягся мгновенно, — я предупреждаю отдельно, без фамилий и публичного разбора, и те, кого это касается, знают, о чем я говорю, и обращаю ваше внимание: второго шанса на халатность не будет. В следующий раз последствия будут не словесными, а вполне конкретными и необратимыми.       Снова пауза. Где-то в середине зала кто-то сглотнул слишком громко. Несколько человек явно ощутили, как по спине пробежал холодок. Никто не переглянулся. Каждый просто молча прикинул про себя, не о его ли отделе сейчас речь. Все в зале понимали, что "необратимые последствия" — это увольнение в лучшем случае, исчезновение в худшем, и никаких промежуточных вариантов.       Мори позволил паузе растянуться еще на пару секунд, давая предупреждению осесть в головах тех, к кому оно было адресовано, потом продолжил более теплым и доброжелательным голосом.       — Я благодарю вас за работу. За преданность организации, профессионализм, готовность выполнять приказы даже тогда, когда они сложны, опасны или требуют личных жертв. За Портовую Мафию — организацию, которая стоит того, чтобы ей служить. И за Йокогаму — город, который мы защищаем, контролируем и в котором живем. Счастливого Нового года!       Мори поднял бокал выше, и зал повторил это движение синхронно, как по команде — сотни рук поднялись одновременно, сотни бокалов блеснули в свете люстр, и это выглядело красиво и празднично.       — Канпай, — произнес Мори четко и ясно.       — КАНПАЙ! — зал ответил хором, и голоса слились в один мощный звук, который заполнил пространство, отразился от стен, потолка, и на мгновение показалось, что здание дрогнуло от этого единодушного крика.       Босс сделал небольшой глоток вместе со всеми и опустил бокал. Сотрудники сели на свои места — так же ровно и слаженно, как до этого встали.       Сразу же после тоста начались повышения. Корпоратив служил инструментом управления, мотивации, контроля над настроениями и амбициями сотрудников. Фамилии звучали четко. Должности назывались коротко. Где-то к названию должности добавлялась цифра — надбавка к зарплате в процентах, новая зона ответственности, расширение полномочий, — и она воспринималась почти физически как дополнительный груз на плечи.       Люди вставали быстро, будто их дергали за невидимую нитку. Принимали кивки, скупые слова, сдержанные «поздравляем», которые звучали скорее как клеймо: отныне ты в списке тех, с кого спрашивают в первую очередь. Даже аплодисменты выходили выверенными — ровными пачками, без восторга, но достаточно громко, чтобы обозначить уважение. Никто не хлопал слишком долго. Никто не пытался выделиться.       — …Ивата Кэндзи, — произнёс Мори, и мужчина у третьего ряда поднялся, чуть поклонился, не улыбаясь. — С этого дня — старший группы сопровождения, сектор «юг», отчётность напрямую через Кое-сан.       Ивата сел. Лицо его осталось каменным, но плечи на секунду расправились чуть шире — единственное, что выдало в нем гордость.       — ...Хаяси Рэн, — следующая фамилия прозвучала почти сразу, не давая залу расслабиться. — Перевод в аналитический блок, доступ второго уровня к внутренним базам данных, курирование ночных сводок по портовым операциям. Справитесь?       — Справлюсь, Мори-сама, — женщина средних лет, сидевшая ближе к краю, поднялась, и голос ее был твердым, уверенным, без тени сомнения.       — ...Сато Ая, — прозвучало чуть дальше, и несколько взглядов незаметно качнулись в сторону столов, где сидели сотрудники отдела кибербезопасности. — Руководитель смены, контроль внутренних камер наблюдения и компьютерных сетей, приоритет — порт и складские контуры. С сегодняшнего дня ваша зона ответственности расширяется. Не подведите.       Сато встала с места. Молодая девушка лет двадцати пяти, стрижкой под каре с легкими локонами, и серьезным лицом, на котором была только сосредоточенность и понимание того, что теперь на ее плечах лежит безопасность критически важной части операций мафии. Она поклонилась, коротко кивнула и села обратно, а кто-то из ее отдела едва заметно выдохнул с облегчением — повышение Сато означало, что их отдел работает хорошо, что на них обратили внимание в правильном смысле, что они в фаворе, а это значило стабильность, безопасность, возможность продолжать работать без страха внезапных проверок или чисток.       Чуя сидел в другом ряду, ближе к середине зала, рядом с Кое. Он поднимался и садился вместе со всеми, когда того требовал протокол, кивал ровно в нужных местах, когда кого-то из знакомых повышали, держал лицо спокойным, профессиональным, не показывающим ни скуки, ни раздражения, ни чего-либо еще, что могло бы быть истолковано неправильно.       А внутри у него уже начинало зудеть от ощущения, что формальная часть затянулась. Люди вокруг устали сидеть ровно, улыбаться сдержанно, слушать речи и ждать, когда же можно будет наконец расслабиться по-настоящему, выпить не один символический глоток, а нормально, от души, поговорить не шепотом, а обычным голосом, посмеяться громко, как смеются на настоящих праздниках.       Ему и самому до зуда в ладонях хотелось сдвинуть этот вечер с мертвой точки.       — Благодарю за работу, — мягко сказал Мори. — Отдыхайте. Наслаждайтесь вечером. Но помните — завтра на работу.       Последняя фраза прозвучала с легкой иронией, и несколько человек в зале усмехнулись тихо, понимая намек.       Босс поставил бокал на стол и коротко кивнул. Он спустился с небольшой сцены и направился к дверям так, будто просто закончил основную часть программы, а все, что будет после, занимало его мало. Элис торопливо доела пирожное, слизнула крем с пальца и побежала следом, подхватив подол платья, чтобы не наступить и не споткнуться.       Двери закрылись за ними мягко. Почти бесшумно.       И зал выдохнул, начал постепенно расслабляться, медленно сбрасывая слои напряжения, которые накопились за время официальной части. Люди переглядывались, проверяя реакцию соседей, как будто все еще не были уверены, что босс действительно ушел и не вернется через минуту, чтобы застать их врасплох.       Разговоры поднялись на тон, из приглушенного шепота превратившись в нормальную, громкую, живую речь, наполненную интонациями, которых не было минуту назад; бокалы зазвенели хором, создавая фоновую мелодию стекла о стекло, льда о стекло, жидкости, переливающейся из бутылок в пустые стаканы и бокалы.       Еда пошла по кругу. Тарелки двинулись вдоль столов, посуда зашуршала и зазвенела, будто сама ожила. Кайсэки-сет, вагю в виде стейка с тонкой мраморной прослойкой, шабу-шабу, краб, тунец оторо, фугу — все то, что в обычный день эти люди едва ли позволяли себе заметить. Сегодня же тарелки наполнялись щедро, без оглядки.       Посуда зашуршала: палочки стучали о тарелки, ножи резали мясо, вилки цепляли кусочки, создавая симфонию звуков. Разговоры, которые начинались с осторожных фраз о погоде и работе, перетекали в анекдоты, истории из операций, воспоминания о прошлых корпоративах, шутки над теми, кто слишком много выпил или слишком неудачно попытался танцевать в прошлый раз. Смех был заразителен, как зевота или кашель, и удержаться от него было невозможно, когда все вокруг уже хохочут.       Чуя молча снял пиджак с плеч и повесил его на спинку стула. Движение было простым, почти будничным, но в нем ясно читалось: вечер входит в другую фазу. Он расстегнул еще одну пуговицу, чуть поправил воротник рубашки, взял бокал с красным вином, который стоял перед ним нетронутым с начала вечера, поднес к губам.       Кое повернула голову в его сторону.       — Чуя-кун, — произнесла Кое тихо, но достаточно строго, чтобы даже сквозь шум зала ее голос дошел до него четко. — Ты помнишь, что сегодня ты... за старшего? Что отвечаешь за порядок и за то, чтобы все прошло гладко?       Чуя повернулся к ней, и на его лице появилась искренняя, широкая улыбка, от которой автоматически возникало ощущение легкой тревоги.       — Конечно, Кое-сан, — сказал Чуя самым ровным голосом, каким только мог, стараясь звучать успокаивающе и убедительно. — Именно поэтому все пройдет идеально. Вы же знаете меня — я всегда выполняю то, что обещаю.       Исполнитель чуть приподнял бокал, будто скрепляя обещание.       И вот здесь ей следовало насторожиться.       Накахара не стал возвращаться к своему месту сразу после короткого обмена взглядами с Кое. Вместо этого он переместился ближе к углу зала, где стояла аппаратура для музыки, остался возле нее чуть в стороне, будто просто проверял, чтобы колонки работали исправно, чтобы настройки были выставлены так, как нужно для хорошего звука. Его пальцы уверенно пробежались по элементам управления аппаратурой и нашли нужный плейлист, который он подготовил заранее. Пролистал несколько треков, останавливаясь на каждом на долю секунды, оценивая, подходит ли он для старта, и наконец выбрал тот самый, который был идеален для того, чтобы взорвать зал.       Гимн Портовой мафии.       Но не в оригинальной торжественной версии, которую исполняют на официальных мероприятиях стоя, как государственные гимны.       Те, кто выпили достаточно, чтобы перестать бояться осуждения, первыми вылезли из-за столов и двинулись к центру зала, где было больше пространства и где можно было двигаться свободно, не задевая соседей.       Сначала двое, потом еще трое. Спустя несколько мгновений в центре зала начал собираться небольшой танцпол. Люди сходились неловко, непривычно, потому что большинство из них не танцевало годами, а кто-то, возможно, вообще никогда не танцевал в сознательном возрасте. Брали друг друга за локти, создавая живые цепочки, которые качались в такт как единое целое; толкались, смеялись, наступали друг другу на ноги и извинялись, не переставая двигаться.       Движения получались простыми, почти примитивными, лишенными какой-либо хореографической сложности: шаг вправо, шаг влево, подскок на месте, поворот вокруг своей оси, хлопок в ладоши на акцентах бита. Кто-то делал это слишком серьезно, кто-то, наоборот, делал это слишком весело, размашисто, с преувеличенными движениями, которые выглядели комично и вызывали смех у окружающих, но именно в этом была их прелесть.       Голоса сливались в один шумный хор. Кто-то пел выше, кто-то ниже, кто-то вообще не попадал в ноты и просто выкрикивал слова в такт. Все это было удивительно дружно и удивительно слажено в своей неслаженности, потому что все пели одно и то же, все чувствовали одно и то же и все были частью одного и того же момента. Отбивали ритм каблуками по мраморному полу, ладонями по столу.       В углу зала пару человек пританцовывали прямо сидя, не вставая со своих мест, потому что были недостаточно пьяны, чтобы выйти на танцпол. Качали коленями под столом, двигали плечами в такт, кивали головами, и на их лицах были довольные улыбки.       Самая популярная песня официальных мероприятий Портовой мафии. Звучала на всех праздниках, собраниях, чаще — на похоронах высокопоставленных сотрудников. Но сегодня никто не думал об этом. Сегодня ее пели с поднятыми бокалами и хохотом.       Из колонок, на припеве, снова и снова шло:

      Честь — на языке, сталь — в руке,

      Семья — за спиной, город — на замке,

      Мы держим ночь, мы держим порт,

      Пока мы здесь — никто не пройдет.

      Люди выкрикивали строчки, путая слова, перевирая окончания, но смысл держался железно: достоинство, верность семье и Йокогаме. Танцпол в центре уже разросся значительно, превратился из небольшой кучки энтузиастов в настоящую толпу, в которой было сложно разглядеть отдельных людей, потому что все слились в одну движущуюся, пульсирующую массу тел, рук, ног, голов.       Чуя смотрел на все это и довольно щелкнул языком. Все шло именно так, как он и задумал. Песня оборвалась, и на короткое мгновение повисла тишина — а потом все взорвалось разом: хохот, пронзительные одобрительные свистки, чьи-то крики «Еще!», «Давай!», «Накахара-сан гений!», слившиеся в нестройный гул, в котором не разобрать отдельных голосов — только общий восторг и жажду продолжения.       Чуя не спешил. Пальцы пробежались по настройкам пульта, и следом пошел новый трек: сначала мягкий, с легкой гитарой и хрипловатым голосом — японский шансон, под который тянет качать головой, держать бокал чуть ближе к груди и смотреть куда-то вдаль, вспоминая что-то свое, что-то важное, что-то, о чем не говоришь вслух.       Люди подхватили моментально, потому что эта песня была частью культурного кода. Эту песню слышали с детства или юности, она ассоциировалась с определенными моментами жизни, чувствами, которые трудно выразить словами, но легко передать через музыку. Кто-то запел куплет, тихо; кто-то притопывал каблуком в медленном, размеренном ритме; кто-то, не вставая со своего насиженного места, отбивал ритм костяшками пальцев по столу.       Песня перелилась в следующую без паузы, без разрыва, потому что Чуя настроил переход. Следующим треком пошел хит, который знали все, абсолютно все без исключения, даже если делали вид, что «не слушают такое», что у них более изысканный вкус, и что они предпочитают классику или джаз этой попсе. Воздух стал легче, смех — громче. Кто-то крикнул из дальнего конца зала имя исполнителя, узнав с первых нот, кто-то ответил неприлично громким «Дааа!», и зал пошел волной.       Потом — ещё один японский хит, более быстрый, с припевом, который невозможно не подпевать. Чуя менял треки, как профессиональный диджей. Он провел достаточно времени на танцполах, вечеринках, корпоративах, чтобы понимать психологию толпы, чувствовать ее пульс, предугадывать, когда нужно добавить энергии, а когда дать передышку, чтобы люди не выдохлись слишком быстро и не ушли со своих мест обратно к столам, решив, что устали. Он подкидывал то ностальгию, то драйв, то что-то совсем уж попсовое — и никто не возмущался. В мафии многое прячут под серьезными лицами, но любовь к хорошей, узнаваемой музыке прятать бесполезно: она все равно вылезает наружу на припеве.       И вот, после очередного японского хита, в переходе зазвучало что-то новое — ровный, уверенный американский бит, узнаваемый с первых секунд. Зал отреагировал мгновенно: кто-то ахнул «О-о-о!», кто-то засмеялся, кто-то поднял бокал, будто приветствуя песню как старого знакомого. Это была та самая «универсальная» вещь, которую знают все — даже те, кто клянется, что слушает только «классику».       И именно на ней Чуя отошел от аппаратуры.       Полбокала хорошего красного вина, которое он выпил за последний час, оставляли лишь тёплый, приятный след на губах и лёгкую расслабленность в теле, но не опьянение, не потерю контроля, потому что Чуя умел пить так, чтобы алкоголь работал на него, а не против него, чтобы он давал свободу движениям и снимал зажимы, но не превращал в пьяного идиота, который не помнит, что делал вчера. Он держался почти трезвым, контролировал себя, оставался в той зоне, где все еще можно принимать решения и координировать движения. Чуя танцует плавно, естественно, четко попадая под бит, в каждый акцент, удар баса, как будто тело его было настроено на частоту этой композиции и просто следовало за ней, не думая, просто позволяя музыке управлять. Плечи двигались мягко, перекатываясь вперед и назад в такт, создавая волну, которая шла через все тело.       Люди рядом поворачивались, отвлекаясь от своих разговоров и танцев, чтобы посмотреть на молодого главу исполкома, на то, как он двигается, как его тело сливается с музыкой в одно целое; кто-то одобрительно свистнул; кто-то издал звуки полные восхищения и удивления; кто-то поднял телефон, чтобы записать это на видео, потому что момент был слишком хорош, чтобы не сохранить его.       Она подошла не сразу.       Сначала наблюдала с дистанции — девушка из отдела безопасности. Сато Ая.       Аккуратные темные локоны, строгое обтягивающее платье без неуместных вырезов, без излишней откровенности; карие глаза, в которых не было ни капли наивности, ни следа той девичьей робости, которая бывает у молодых девушек, когда они смотрят на мужчин, которые им нравятся, — только уверенность, расчет, понимание того, что она хочет и как этого добиться.       Такие, как она, смотрят на людей так, будто уже разгадали все их пароли еще до того, как они их придумали, будто прочитали их насквозь, как читают код программы, находя уязвимости и точки входа. Чуя разглядел это еще тогда, когда ее привели в его кабинет несколько месяцев назад для формального знакомства, когда она только перешла в отдел безопасности из другого подразделения.       И, не спрашивая больше, не дожидаясь приглашения, которое могло бы и не последовать, она поднялась на небольшое возвышение у барной стойки, где стоял Чуя, оказалась на одном уровне с ним, вошла в его пространство, в его танец, сделала себя частью того, что он создавал своими движениями.       Люди вокруг загудели.       — Ооо! — протянул кто-то, и в голосе этом было столько многозначительности, столько намека на то, что сейчас будет что-то горячее.       — Накахара-сан! — крикнул кто-то другой, подбадривая, подначивая.       — Давай, покажи класс! — добавил третий голос, и вокруг рассмеялись, поддерживая, создавая атмосферу, в которой любое действие Чуи было бы встречено с одобрением и восторгом.       Это уже не просто танец, а диалог, флирт, обещание чего-то большего, особенно если ты пропустил пару бокальчиков горячительного и защиты твои ослабли настолько, что перестаешь думать о правилах, о субординации, о том, что подумают коллеги завтра утром. В зале становится жарче. Температура действительно поднялась на пару градусов от количества тел, движущихся в такт.       Чуя сразу поймал ритм и подстроился под него. Плечи расслабились, движения стали более ленивыми, медленными, растянутыми, но при этом невероятно уверенными, как движения хищника, который не спешит, потому что знает, что добыча никуда не денется. Он будто позволял музыке управлять собой.       На каждом ударе баса Сато Ая оказывалась на полшага ближе. Будто музыка давала ей разрешение на то, на что она сама себе разрешить не решалась. Накахара Чуя — это не просто коллега, а исполнитель, человек с властью, с которым нужно соблюдать определенную дистанцию. Однако ее тепло смешивалось с теплом зала, запах ее духов — с запахом вина и праздника, и все это вместе делало с пространством что-то нехорошее: смягчало углы, приглушало голоса, стирало то, что казалось важным еще три минуты назад — должности, иерархию, правила поведения, понимание того, что есть вещи, которые не делают на корпоративах, есть линии, которые не пересекают, если хочешь сохранить лицо и репутацию.       Девушка смотрела исполнителю в глаза так, будто уже выиграла, — потому что Чуя-сан не отстранялся.       А Накахара не из тех, кто «отступает».       Его ладонь легла ей на талию уверенно, властно. Он хочет чувствовать и контролировать каждое движение шатенки, хочет вести этот танец так, как ведут опытные партнёры на паркете. И если поначалу это походило на обычный танец, то через пару секунд стало чем-то другим: слишком близкий ритм их движений, синхронный, интимный; слишком горячее дыхание рядом, которое можно почувствовать на коже, на шее, на лице; слишком честная пластика, откровенные движения бедер, плеч, всего тела, которые не оставляют сомнений в том, что происходит между ними, в том, что это уже не просто развлечение на корпоративе, а нечто более серьезное, более опасное с точки зрения последствий.       Это уже не просто танец. Это открытый флирт, демонстрация взаимного интереса на глазах у всего зала, который смотрит, комментирует, реагирует, делая происходящее ещё более публичным, ещё более рискованным.       Сато улыбалась и двигалась так, будто не провоцирует его специально, будто делает это играючи, непреднамеренно, случайно оказываясь все ближе, прижатой к его телу, вовлеченной в этот танец, который балансирует на грани между допустимым и неприличным. Чуя отвечал тем же. Просто становился ближе и делал так, чтобы ее уверенность начинала подрагивать на каждом акценте. И ей это, кажется, нравилось потому что она понимала: Накахара-сан играет в эту игру лучше, чем она ожидала, и контроль над ситуацией, который она думала, что имеет, на самом деле принадлежит ему. Все вокруг превращалось в белый шум: корпоратив, бокалы, субординация. Даже его статус, даже правила — все это глохнет, отступает на задний план, становится неважным под битом, который звучит так, будто шепчет одно и то же, снова и снова, гипнотически: ну давай, еще ближе, смелее, не сдерживайся, позволь себе, ты же хочешь, она тоже хочет, так почему бы и нет, почему бы не взять то, что лежит прямо перед тобой, что тянется к тебе само. Кое смотрела на своего воспитанника долго, неотрывно, держа бокал с недопитым шампанским в руке и не делая ни глотка, потому что все ее внимание было сосредоточено на том, что происходило на танцполе, который превратился в импровизированную сцену для представления, которое она не одобряла. Смотрела испытующе. Чуя боковым зрением заметил ее — невозможно было не заметить, когда Кое Озаки смотрела на тебя с таким выражением лица. Она стояла неподвижно, как приговор. Ее присутствия и взгляда было достаточно. Отрезвляло лучше любых слов, окриков или упреков.              Чуя буквально может прочитать в ее глазах: «Отвяжись от этой суки.»       Кое не стала бы выражаться именно так — она была слишком элегантна, воспитана и привержена правилам этикета, чтобы использовать грубые слова даже в мыслях, — но Чуя читает именно это, потому что знает ее достаточно долго, чтобы переводить ее взгляды, молчание и позы в слова, которые она никогда не произнесет вслух, но которые висят в воздухе достаточно явно.       Сато Ая ей никогда не нравилась — с самого первого дня, когда девушку привели в отдел кибербезопасности и представили старшим, Кое увидела в ней то карьеристку, которая будет использовать любые методы для продвижения вверх по иерархии; женщину, которая знает, как использовать свою внешность и свое обаяние как инструмент влияния. И сейчас, наблюдая за тем, как Сато танцует с Чуей, как прижимается к нему, смотрит на него, Кое видела подтверждение своих первоначальных подозрений: эта девушка играет, рассчитывает, использует момент, чтобы приблизиться к человеку с властью и влиянием, с которым полезно иметь хорошие отношения, если хочешь ускорить свой карьерный рост.       И Чуя плавно, почти незаметно сменил рисунок их танца.       Девушка все еще рядом, все еще улыбается, но теперь между ними появилось тонкое, формальное расстояние. Будто кто-то резко включил свет в комнате, где было слишком темно и слишком хорошо, — испортил интимный момент на самом интересном.       На лице Чуи написано — и Сато это видит, читает, понимает, — что он не против продолжения совместного времяпровождения, не против того, чтобы этот флирт, близость и взаимное притяжение развились во что-то большее и более приватное, более откровенное. Просто не здесь. Не сейчас. Не на глазах у всего зала. Не под взглядом Кое, который жжет спину даже через расстояние. Не когда камеры записывают каждое движение.       Музыка сменялась трек за треком. Играли японские хиты, под которые вспоминают молодость. Караоке включили где-то после полуночи, когда алкоголь развязал языки настолько, что даже самые застенчивые перестали бояться выглядеть смешно, перестали волноваться о том, попадают ли в ноты или нет, и просто брали микрофоны и орали любимые песни так громко, как могли, с таким энтузиазмом и самоотдачей, что техническое качество исполнения переставало иметь значение. То, как Хироцу исполнял песню группы ABBA, начисто забыв о том, что в ноты вообще-то полагается попадать, стало одним из самых ярких моментов вечера — над ним беззлобно посмеивались до конца вечера. Как Чуя пел и танцевал со своим отрядом «Gangnam style», и зал стонал от хохота, глядя на эту слаженную дурашливость. Звучали зарубежные припевы легендарных песен Леди Гаги, Бритни Спирс, Билли Айлиш, Майкла Джексона…       На танцполе в центре крутились цепочки из сцепленных локтей, люди сталкивались плечами, смеялись, ловили друг друга за рукав и снова попадали в такт.       И Чуя был счастлив, просто потому, что вечер наконец пошел так, как и должен был идти. Он успевал везде — и это было удивительно, учитывая, что зал был большим, людей было много, и все они хотели его внимания — то коротко перекидывался парой слов со старшими, с Хироцу, с Кое, которая все еще смотрела на него с легким неодобрением, но уже смягчилась, видя, что он держит ситуацию под контролем; то кивал кому-то из младших по званию, из рядовых бойцов, курьеров, водителей, которые обычно стеснялись подойти к исполнителю просто так, без дела, но сейчас, подбодренные алкоголем и атмосферой праздника, осмеливались окликнуть его, попросить сфотографироваться, поблагодарить за музыку, за то, что сделал этот вечер незабываемым.       На нем держалась эта странная, парадоксальная мафиозная радость — радость людей, которые живут в мире насилия, крови, смерти; которые каждый день рискуют жизнью или отнимают чужие жизни; которые знают, что завтра может не наступить, что любой день может стать последним; и именно поэтому ценят моменты, когда можно просто быть людьми, повеселиться, забыть о работе, об опасности, о том, что ждет за пределами этого зала завтра. Чуя был центром, вокруг которого вращалось все остальное, магнитом, который притягивал внимание, энергию, эмоции.       Пока к нему не подошли члены его отряда.       — Чуя-сан! — окликнул его один из них, высокий парень с широкими плечами и шрамом через бровь, который получил год назад на операции по зачистке склада конкурентов, голос его был громким, но не агрессивным, скорее веселым, подбадривающим. — Идете с нами?       Чуя обернулся, отвлекшись от разговора с кем-то из отдела логистики, который благодарил его за музыку и предлагал выпить вместе, и посмотрел на группу, которая стояла перед ним. Знакомые лица — раскрасневшиеся от алкоголя и жары, живые, полные энергии, непохожие на себя повседневных, когда они были серьезными, сосредоточенными, готовыми к бою в любую секунду. Крепкие плечи у всех без исключения были чуть расслаблены, опущены, потеряли напряженность. Галстуки ослаблены, сдвинуты набок или вовсе сняты и засунуты в карманы пиджаков. У кого-то рукава уже закатаны до локтя, обнажая татуировки, шрамы, мускулистые предплечья. Алкоголь сделал их громче, проще в общении, человечнее — стер барьеры, и они смотрели на Чую с азартом.       Чуя оглядел их спокойно, неторопливо, просчитывал последствия, взвешивал за и против, хотя на самом деле решение уже было принято в ту секунду, когда они его окликнули. Отказать своим людям, когда они просят его присоединиться к веселью, было бы предательством того духа товарищества, который он всегда старался поддерживать в отряде.       — А вы потянете? — спросил он, и в голосе его была легкая, провоцирующая насмешка.       Члены отряда загудели наперебой — кто-то бросил «да хоть всю ночь!», и голос этот был настолько самоуверенным, что вызвал смех у остальных; кто-то сразу предложил спор, «давай на деньги, Накахара-сан, кто первый сдастся!», и это предложение тут же подхватили остальные, начав обсуждать условия пари, размер ставок, кто будет судьей. Голоса перебивали друг друга, плечи толкались, смех становился громче. Общий смысл был понятен: они готовы и они не отступят, даже если придется танцевать до утра. Сегодня перед ним стояли не подчиненные, а просто люди, которым очень хорошо.       Чуя пошел за ними в толпу. Поправил рубашку одним коротким движением, взял бокал у проходящего официанта, сделал короткий глоток.       Девушка из отдела кибербезопасности стояла у края танцпола, держа бокал с недопитым шампанским, которое уже выдохлось и потеряло пузырьки. Смотрела, как Чуя уходит со своим отрядом, как его поглощает толпа и как он растворяется в движении, в ритме, в общем веселье. На ее лице было выражение, которое трудно было прочитать однозначно — разочарование, может быть, от того, что момент близости, который был между ними несколько песен назад, не развился в то, на что она надеялась; понимание, что шанс упущен, что Чуя сделал выбор не в ее пользу, предпочел свой отряд тому, что она могла предложить; но вместе с этим и что-то еще — уважение. Она не выглядела обиженной или злой, скорее задумчивой.       Чуя вошел в толпу — и ритм тут же подхватил его, растворил в движении, в голосах, в смехе. Где-то в центре уже освобождали место, кто-то хлопал в ладоши, задавая темп, и было ясно: сейчас поднимется новая волна.       И ночь в Йокогаме, как всегда, оставалась под их контролем — даже когда они наконец позволяли себе быть такими же, как все.       Ближе к концу мероприятия, когда часы показывали далеко за полночь, большая часть еды была съедена, бутылки опустошены, музыка все еще играла, но уже тише, медленнее. Накахара был настолько пьян, что, ткни его пальцем в плечо, он бы мягко повалился набок. Глаза красные, затуманенные, веки тяжелые, опускающиеся сами собой каждый раз, когда он моргал. Рубашка расстегнута почти до середины груди, рукава закатаны неровно. Он сидел на краю стола, откинувшись назад и опираясь руками о поверхность, смотрел на зал расфокусированным взглядом, улыбаясь пьяной, довольной улыбкой, потому что что вечер удался.       Гин и Хигучи сидели за столом как можно дальше от скопления людей и тихо шептались о своём, женском, делясь переживаниями и секретами. Гин была в привычном состоянии: говорила мало, больше слушала, кивала в нужных местах. Хигучи, наоборот, оживленная, разговорчивая, потому что алкоголь развязал ей язык и сделал более открытой.       Кое хмуро поглядывала на часы, ожидая клининговую компанию и явно прикидывая, во сколько ей сегодня удастся добраться до дома. Вид у нее был усталый, но не раздраженный.       Акутагава допивал свой яблочный сок и за весь вечер так и не поднялся потанцевать. Хигучи так ждала этот корпоратив, что даже набралась смелости пригласить семпая на танец, — вот только Акутагава попросту не расслышал ее из-за громкой музыки и отвернулся, чтобы взять со стола еще закусок. Хигучи сделала вид, что ничего и не говорила, и торопливо отвела взгляд, спрятав смущение за глотком напитка. Вернулась к Гин с разочарованием на лице, смешанным с облегчением от того, что хотя бы попыталась.       «Черные ящерицы» (кроме Гин) давно покинули торжество, перебрав с выпивкой.       Веселье тухло на глазах, подходя к своему естественному, логическому завершению. Кто-то уже дремал, уронив голову на сложенные руки. Кто-то тихо собирался домой, отыскивая под столом сброшенную в разгар вечера обувь. Музыка стала еще тише, мягче — последние спокойные треки для тех, кто еще держался на ногах.       Никто из них тогда не знал, что будет вспоминать этот вечер совсем иначе.       Потому что кто бы мог подумать, что не пройдет и месяца, как гимн Портовой мафии прозвучит снова. Только не в банкетном зале, где бокалы звенят под радостные крики. Без смеха. Без веселья.       Песня прозвучит ровно, медленно, не для радости, а для скорби. Невидимая рука вернула ей настоящий смысл, заложенная в словах изначально, до того, как ее превратили в танцевальный ремикс для корпоратива. Те же слова, что месяц назад выкрикивали с поднятыми бокалами, теперь лягут на тишину тяжело и глухо, и каждый услышит в них то, чего раньше не замечал.       И люди будут стоять так же прямо, как стояли тогда перед боссом. Только теперь в этой прямоте не будет страха — лишь горе, которое держит спину не хуже дисциплины. Тихое, глухое единство, плечом к плечу, под низким зимним небом.       Портовая мафия умеет праздновать — это доказал сегодняшний вечер, где люди веселились так, как будто завтра не наступит.       Но еще лучше она умеет хоронить.       Гимн пройдет тяжелым эхом через морозный воздух, где будут стоять ряды людей в черном, где будет гроб, накрытый черной бархатной тканью, венки, цветы, фотография в рамке — молодое лицо, которое все знали, которое видели в коридорах, на операциях, на брифингах. В рамке фотография того, кто был частью семьи и которого больше нет.       Похороны самого верного пса Портовой мафии.       Он не умел отступать, шел вперед, потому что получил приказ, дал слово, потому что считал, что отступление — это предательство, слабость, то, чего он не может себе позволить, даже если это стоит ему жизни.       И он не должен был уходить так рано, когда впереди была целая жизнь, когда он мог бы сделать еще столько для организации, мог бы подняться еще выше по иерархии.       В мафии редко говорят «несправедливо», потому что в их мире нет справедливости в обычном понимании этого слова, есть только сила, власть, удача и ее отсутствие, есть только те, кто выжил, и те, кто погиб, и сентиментальничать по поводу того, кто заслуживал жить, а кто нет, — это роскошь, которую они не могут себе позволить. Но даже у мафиози, у этих жестких, закаленных людей, которые видели смерть сотни раз, которые сами убивали и знали, что завтра могут быть убиты, — даже у них есть вещи, которые ощущаются неправильными на уровне тела и интуиции, которая кричит «этого не может быть», «этого не должно было случиться».       Когда человек, который всегда был рядом в хорошие и в плохие дни, на опасных операциях и на скучных дежурствах, в моменты триумфа и в моменты провала, вдруг становится именем в списке погибших, фотографией в черной рамке, памятью, которую нужно будет хранить.       Тогда они снова услышат гимн.       И каждый вспомнит тот вечер: как кричали песни, как безумно танцевали, как стучали ладонями и каблуками по полу, как смеялись и были по-настоящему счастливы. А потом придет медленное, тяжелое осознание происходящего — насколько тонкой была эта грань между весельем и трагедией, между жизнью и смертью, между сегодняшним смехом и завтрашними похоронами.       Потому что в мафии за каждую секунду радости рано или поздно кто-то расплачивается кровью.