Над пропастью во лжи

      Сознание возвращалось медленно, неохотно, как будто пробиралось сквозь густой туман. Сначала были только разрозненные, хаотичные ощущения, которые не складывались в целостную картину. Холодно. Твердая поверхность под спиной. Тяжесть в конечностях. Что-то металлическое, давящее на запястья, на шею особенно.       Чуя попытался пошевелиться, и первое, что почувствовал — боль. Острую, режущую, в плечах, в пояснице, в затекших мышцах. Он лежал на чем-то жестком слишком долго, в ужасно неудобной позе, и тело протестовало против каждого движения.       Он открыл глаза.       Темнота. Абсолютная, густая, без единого проблеска света. Чуя моргнул несколько раз, пытаясь привыкнуть, найти хоть какие-то контуры, но ничего не менялось. Только чернота, давящая на глаза, дезориентирующая, лишающая последней опоры.       Где он?       Последнее, что Чуя помнил — гостиничный номер в Токио. Он вернулся после встречи с представителями Лунной Триады, устал, хотел принять душ и лечь спать. Налил себе воды из графина на тумбочке, сделал несколько глотков. Вода была странной на вкус — чуть горьковатой, но он списал это на токийскую водопроводную систему. Начал раздеваться, снял пиджак, расстегнул рубашку…       И дальше — провал.       Ничего. Пустота в памяти, черная дыра, которая поглотила время.       Чуя попытался сесть, но не смог — что-то держало его, фиксировало в лежачем положении. Он дернулся сильнее, почувствовал, как металл врезается в кожу запястий, щиколоток. Наручники. Кандалы. Он был прикован к чему-то — к полу? К столу?       Паника начала подниматься волной, но Чуя задавил ее силой воли. Не сейчас. Паника — это смерть. Думай. Анализируй.       Он попробовал прощупать ситуацию методично, как учили в мафии. Руки — за спиной, зафиксированы металлическими наручниками, которые не давали развести запястья больше чем на несколько сантиметров. Ноги — вытянуты, прикованы к чему-то тяжелому, судя по звуку металла о камень, к железным кольцам, вмонтированным в пол. Шея — ошейник, узкий, давящий на горло при каждом движении головы, от него тянулась цепь, которая звенела, когда он пытался повернуться.       Пол под ним был холодным, каменным, неровным. Чуя чувствовал, как влага просачивалась сквозь ткань рубашки, холодила кожу спины. Воздух был затхлым, тяжелым, пахнул сыростью, плесенью и чем-то еще — химикатами, возможно, или застоявшейся водой.       Где-то вдалеке капала вода — монотонный, мерный звук, который в тишине казался невыносимо громким. Кап. Кап. Кап. Каждая капля отдавалась эхом, как будто помещение было большим, с высокими потолками.       Чуя прислушался, пытаясь уловить еще какие-то звуки. Низкий, вибрирующий гул, вероятно, вентиляция или какое-то оборудование. Скрип металла где-то далеко. Шаги? Нет, слишком нерегулярно. Просто старое здание, которое оседает, скрипит под собственным весом.       Подвал или бункер. Что-то подземное и изолированное.       Чуя попытался вспомнить, что было перед провалом. Триада. Переговоры шли хорошо, без напряжения. Чжан Вэй был вежлив, профессионален. Никаких признаков опасности. Никаких намеков на то, что его собираются похитить или убить. Значит, либо это была идеально спланированная операция, либо... либо кто-то другой. Не Триада. Кто-то, кто использовал встречу как прикрытие.       Вода. Это была вода. В нее подмешали что-то — снотворное, транквилизатор, что-то, что вырубило его почти мгновенно, не дав времени среагировать, активировать способность, позвать на помощь.       Способность.       Мысль ударила резко, и Чуя инстинктивно попытался использовать Смутную печаль. Он визуализировал это, как делал тысячи раз: мысленный толчок, активация, и мир подчиняется, гравитация меняет направление, металл гнется, наручники разлетаются…       Ничего не произошло. Чуя замер, не понимая. Попробовал снова — сосредоточился сильнее, глубже, пытаясь нащупать ту нить, которая связывала его со способностью.       И вместо силы почувствовал пустоту. Холодную, зияющую, неправильную пустоту там, где всегда была способность. Как будто часть его самого исчезла, вырвана, оставив дыру, которая не затягивается.       Чуя дернулся, попытался снова, отчаяннее, агрессивнее, требуя от способности проявиться, но единственное, что он получил — боль. Острую, внезапную, обжигающую изнутри, будто в вены влили кислоту. Она распространилась от центра груди волной, прокатилась по всему телу, заставила выгнуться дугой, задохнуться.       Чуя закричал — коротко, хрипло, — и боль исчезла так же резко, как появилась, оставив после себя только жжение в мышцах и привкус металла во рту.       Он тяжело дышал, пытаясь прийти в себя, и медленно, с ужасом, осознал, что произошло.       Супрессор — устройство, блокирующее способности. Он слышал о них — редкие, дорогие, технически сложные устройства, которые создавали поле, подавляющее активацию способностей в определенном радиусе. Но это... это было не внешнее поле. Это было внутри него. Он чувствовал это. Что-то инородное, вживленное, встроенное в его тело, что блокировало доступ к Смутной печали.       Пока он был без сознания и не мог сопротивляться, ему вживили это... это устройство внутрь. Чуя сжал зубы так сильно, что заболела челюсть. Горькая, яркая ярость, которая всегда была его топливом, поднималась волной. Он хотел разорвать эти наручники, вырвать супрессор из собственного тела, найти тех, кто это сделал, и уничтожить их. Медленно. Болезненно. Так, чтобы они пожалели, что вообще родились.       Но прежде всего — он должен был выбраться отсюда.       Чуя попытался оценить крепления. Дернул руками — металл врезался в запястья, но не поддавался. Качественные наручники, профессиональные, не те дешевые, что можно сломать силой. Попробовал ногами — то же самое, кандалы держали слишком крепко, цепь звенела, но не рвалась.       Без способности он был просто человеком. Сильным, тренированным, но все равно человеком, ограниченным физическими возможностями спортивного тела. Эти крепления рассчитаны на то, чтобы удержать кого-то гораздо могущественнее, чем обычный человек. Без гравитации он не мог просто согнуть металл или разорвать цепи.       Чуя попробовал нащупать замок наручников пальцами, но руки были зафиксированы так, что он не мог дотянуться. Попробовал поискать что-то острое на полу вокруг себя, чем можно было бы попытаться вскрыть замок, но под пальцами был только холодный камень, гладкий, без трещин, без осколков.       Время шло. Чуя не знал, сколько — в полной темноте время теряло смысл, растягивалось или сжималось без ориентиров. Может, прошло десять минут. Может, час. Капли воды продолжали падать где-то вдалеке, отсчитывая секунды, которые ничего не значили.       Холод начал пробираться глубже. Чуя чувствовал, как тело теряет тепло, как пальцы немеют, как дрожь начинается в мышцах — сначала мелкая, потом сильнее. Он был в рубашке и брюках, без пиджака, без обуви, и одежда промокла от влажного пола, усиливая ощущение холода.       Жажда. Он не замечал ее сразу, но теперь она становилась все очевиднее. Во рту было сухо, язык прилипал к небу, горло царапало при глотании. Сколько времени прошло с тех пор, как он пил? Часы? Дни? Действие снотворного могло продлиться долго, он мог пролежать здесь без сознания неизвестно сколько.       Голод тоже начинал давать о себе знать. Тупая, ноющая пустота в желудке. Не критично, не невыносимо, но достаточно, чтобы напоминать: тело нуждается в ресурсах, а их нет.       Чуя закрыл глаза — хотя в темноте это не имело значения — и попытался сосредоточиться на дыхании. Ровно. Медленно. Контролировать то, что можно контролировать. Не паниковать. Не тратить энергию на бесполезные попытки вырваться. Сохранить силы. Подождать.       Рано или поздно кто-то придет. Похитители не просто схватили его, чтобы оставить умирать в подвале. У них есть цель. Они хотят чего-то от него. Значит, они придут. Будут говорить. Может, торговаться. Может, угрожать. И тогда Чуя узнает, с кем имеет дело. Найдет слабое место и дождется момента, чтобы выбраться отсюда. Но пока... пока он мог только лежать в темноте, на холодном полу, скованный, лишённый способности, и слушать, как капает вода. Кап. Кап. Кап.       И внутри, в той пустоте, где раньше была гравитация, начало шевелиться что-то еще. Сначала Чуя не понял, что это. Просто ощущение — легкое, почти неуловимое, как будто кто-то дышит в затылок. Потом оно стало громче, отчетливее, превратилось в... звук? Нет, не звук, вибрацию. Резонанс. Что-то, что происходило не снаружи, а внутри черепа, внутри сознания.       Портовая мафия скорее всего даже не знает, где он. Может, думают, что он все еще в Токио, на встречах. Может, еще не начали искать. А даже если начали... как они найдут его здесь, в этой черной дыре, без окон, без координат, без следов?       Дазай.       Имя всплыло в мыслях неожиданно, и Чуя поймал себя на том, что инстинктивно ищет это присутствие. Дазай всегда знал, где он. Всегда чувствовал, когда Чуя в опасности, когда нужно вмешаться. Даже после ухода из мафии, даже когда они стали врагами, Чуя все еще... все еще ждал, что Дазай появится в нужный момент.       Но Дазай не придет. Потому что он не знает. Потому что они больше не напарники. Потому что Чуя теперь сам по себе.       Время продолжало идти. Капли падали. Холод усиливался. Жажда становилась невыносимой. И где-то далеко, за толстыми стенами этого подвала, Чуя услышал звук — шаги. Мужчина напрягся, приготовился — к чему угодно, к кому угодно.       Дверь открылась с тяжелым металлическим скрежетом. Резкий, ослепляющий после часов в темноте свет ударил в глаза. Чуя зажмурился, отвернулся, но не успел — чьи-то руки схватили его за плечи, грубо подняли с пола, усадили в металлическое кресло.       Наручники расстегнули — на секунду, — чтобы перезакрепить руки за спинкой кресла. Ноги тоже прикрепили к ножкам новыми кандалами.       Голоса. Китайский язык. Чуя не понимал слов, но интонации были деловыми, спокойными. Как будто это была рутинная работа. Он медленно открыл глаза, привыкая к свету, и наконец смог разглядеть, где находится.       Комната была небольшой, с бетонными стенами, покрытыми плесенью. Потолок низкий, с оголенными трубами, из которых капала ржавая вода. В углу — столик с инструментами, которые Чуя не мог разглядеть в деталях, но блеск металла был зловещим. Стены были покрыты пятнами — темными, бурыми, и Чуя знал, что это такое.       Кровь. Старая, засохшая, впитавшаяся в бетон.       Это была камера пыток. И он был здесь не первым.       Перед ним стоял мужчина в дорогом сером костюме — азиатской внешности, лет сорока пяти, с аккуратно зачёсанными назад волосами и спокойным, почти доброжелательным лицом. За ним — двое в белых халатах, с планшетами.       Мужчина улыбнулся.       — Господин Накахара, — сказал он по-японски, с легким акцентом. — Рад видеть вас в сознании. Меня зовут доктор Чжан. И мы собираемся провести вместе очень... продуктивное время.       Чуя посмотрел на него и медленно, отчетливо, произнес:       — Пошел нахуй.       Доктор Чжан рассмеялся — тихо, искренне.       — Ожидаемая реакция.       Доктор Чжан обошел кресло медленно, методично, как хищник, изучающий добычу. Его шаги отдавались эхом в бетонной комнате, мерные, размеренные. Он не спешил. У него было достаточно времени.       Чуя следил за ним взглядом, не поворачивая головы. Ошейник на шее не давал двигаться свободно, цепь натягивалась при каждой попытке. Он контролировал дыхание, держал лицо нейтральным, не давал им увидеть страх, который медленно поднимался где-то в глубине. Не показывай слабость. Никогда.       Доктор Чжан остановился прямо перед ним, наклонился, заглянул в глаза. Его лицо было спокойным, почти дружелюбным, с легкой улыбкой в уголках губ. Глаза карие, внимательные, изучающие каждую деталь, каждую микровыражение.       — У вас, должно быть, много вопросов, — сказал он мягко, как врач, беседующий с пациентом. — Где вы? Кто мы? Что нам нужно от вас? Это естественно. Позвольте мне внести ясность.       Он выпрямился, сложил руки за спиной, начал говорить неспешно, почти лекторским тоном.       — Вы находитесь в исследовательском объекте, принадлежащем организации, которая занимается изучением феноменов, связанных со способностями. Мы специализируемся на древних артефактах, на сущностях, которые существовали задолго до того, как современный мир начал понимать природу способностей. Внутри вас находится одна из таких сущностей. Арахабаки. Бог гравитации. Древний, могущественный, заключенный в человеческую оболочку. Вы, господин Накахара, не просто носитель способности. Вы — сосуд. Тюрьма для бога. И мы собираемся его освободить.       Чуя сжал челюсти, не отвечая. Доктор Чжан заметил молчание, улыбка стала шире.       — Молчание? Мудрый выбор. Большинство на вашем месте начинают кричать, угрожать, требовать объяснений. Но вы... вы профессионал. Исполнитель Портовой мафии. Вы знаете, что слова здесь ничего не значат. Что важны только действия.       Он повернулся к столику с инструментами, взял планшет, пролистал несколько страниц.       — Мы изучали вас долго, господин Накахара. Годами. Ваши миссии, ваши способности, ваши... слабости. Мы знаем о Порче. Знаем, что Арахабаки может полностью захватить контроль над вашим телом, превратить вас в чистое разрушение. Знаем, что обычно вас останавливает ваш бывший напарник — Дазай Осаму, чья способность нейтрализует способности других.       Упоминание Дазая заставило Чую дернуться — непроизвольно, всего на долю секунды, но доктор Чжан заметил. Его глаза блеснули.       — А, вот оно. Реакция. Интересно. Даже после пяти лет разлуки, после того как он предал мафию и ушел в детективное агентство, вы все еще... чувствительны к его имени. Привязанность? Или что-то более глубокое?       — Заткнись, — Чуя выплюнул слово, и голос был хриплым, грубым.       Доктор Чжан рассмеялся — тихо, почти нежно.       — Вот она, эмоция. Хорошо. Эмоции — это то, с чем можно работать. Холодная расчетливость труднее ломается, но гнев, привязанность, страх... это инструменты. И мы научимся их использовать.       Он положил планшет обратно на столик, повернулся к Чуе.       — Но прежде чем мы начнем основную работу, позвольте мне объяснить процесс. Это поможет вам... подготовиться морально. Видите ли, Арахабаки не желает выходить добровольно. Он привык к вашему телу, к этой оболочке. Он сросся с вами на клеточном уровне. Извлечение потребует... стимуляции. Мы должны создать условия, при которых граница между вами и богом истончится настолько, что он сможет проявиться полностью.       Доктор Чжан подошел ближе, его голос стал тише, почти интимным.       — Для этого нам нужно разрушить вашу личность. Ваше «Я». То, что делает Накахару Чую отдельной сущностью от Арахабаки. Когда ваше сознание ослабнет, когда вы перестанете сопротивляться, когда забудете, кто вы такой... тогда Бог сможет выйти. И мы получим то, что нам нужно.       Он выпрямился, отошел на шаг.       — Конечно, этот процесс будет... неприятным для вас. Болезненным. Возможно, необратимым. Но, к счастью, ваше благополучие не является нашей целью. Нам нужен Арахабаки. А ваша оболочка... она расходный материал.       Чуя смотрел на него, и ярость внутри нарастала, горела, требовала выхода. Он хотел сорваться с этого кресла, разорвать наручники, схватить этого ублюдка за горло и сжимать, пока не услышит хруст костей. Но он не мог. Без способности, скованный, он был бесполезен.       Спокойно. Дождись момента. Найди слабое место.       — А теперь, — доктор Чжан повернулся к своим помощникам, — давайте дадим господину Накахара возможность сотрудничать добровольно. Это сэкономит нам время и... уменьшит количество боли, которую ему придется испытать.       Он посмотрел на Чую.       — Вопрос простой, господин Накахара. Вы готовы добровольно отдать контроль Арахабаки? Готовы позволить богу выйти, чтобы мы могли провести извлечение без... дополнительных мер?       Молчание. Чуя даже не моргнул.       Доктор Чжан вздохнул.       — Понимаю. Ожидаемо. Тогда позвольте мне задать другой вопрос. Как давно вы используете Порчу? Как часто вы позволяете Арахабаки полностью захватить контроль?       Чуя продолжал молчать.       — Не хотите отвечать? — доктор Чжан наклонил голову. — Хорошо. Мы можем получить эту информацию другими способами. Каждый отказ сотрудничать... будет иметь последствия.       Он кивнул одному из помощников. Тот подошел к столику, взял что-то — Чуя не видел, что именно, угол обзора был ограничен, — и вернулся.       Электрошокер. Маленький, портативный, с двумя металлическими контактами на конце. Доктор Чжан взял его, изучил, будто видел впервые.       — Простой инструмент. Примитивный, некоторые сказали бы, но эффективный. Боль — это универсальный язык. Тело понимает ее инстинктивно. И иногда боль может... мотивировать к сотрудничеству.       Он поднес шокер к шее Чуи, к тому месту, где ошейник не закрывал кожу. Холодный металл коснулся, и Чуя инстинктивно напрягся.       — Последний шанс, господин Накахара. Готовы отвечать на вопросы?       Чуя посмотрел ему прямо в глаза и медленно, отчетливо произнес:       — Пошёл. На. Хуй.       Доктор Чжан улыбнулся.       — Как пожелаете.       Он нажал кнопку.       Электрический разряд ударил с силой молота. Ток пронзил тело, заставил каждую мышцу сжаться в спазме, каждый нерв вспыхнуть болью. Чуя выгнулся дугой, рванулся вперед, но наручники и кандалы держали, металл впился в кожу запястий и щиколоток. Крик вырвался помимо воли — хриплый, животный, эхом отразившийся от стен.       Разряд длился три секунды. Три бесконечных секунды, которые ощущались как вечность.       Потом доктор Чжан убрал шокер, и Чуя обмяк в кресле, тяжело дыша, чувствуя, как мышцы дрожат от остаточных спазмов. Привкус крови во рту — он прикусил язык во время разряда.       — Уровень один, — доктор Чжан комментировал спокойно, как будто обсуждал погоду. — Болезненно, но не опасно. У этого устройства есть пять уровней. Каждый следующий в два раза сильнее предыдущего. Уровень пять может остановить сердце, если применять слишком долго. Но мы не будем торопиться. У нас есть время.       Он подождал, пока дыхание Чуи выровнялось, потом повторил вопрос:       — Как часто вы используете Порчу?       Чуя поднял голову, посмотрел на него сквозь спутавшуюся рыжую челку. Его губы были окровавлены, но на лице была только ярость.       — Иди... к черту…       Доктор Чжан вздохнул, будто расстроился.       — Уровень два.       Разряд был сильнее. Намного сильнее. Боль прокатилась волной, обжигающей, ослепляющей. Чуя закричал снова, и на этот раз крик был долгим, раздирающим горло. Тело билось в конвульсиях, кровь текла из ран на запястьях, где металл разорвал кожу.       Пять секунд. Потом остановка.       Чуя задыхался, видел мир сквозь белую пелену боли. Сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Во рту был вкус меди и желчи.       — Уровень два, — доктор Чжан повторял бесстрастно. — Достаточно, чтобы причинить серьезный дискомфорт, но недостаточно, чтобы нанести необратимый ущерб. Пока. Вопрос остается тем же. Как часто вы используете Порчу?       Чуя молчал, просто дышал, пытаясь прийти в себя. Каждая клетка тела кричала, требовала остановки, но он не мог сдаться. Не сейчас. Не так.       Доктор Чжан ждал терпеливо. Тридцать секунд. Минута. Потом кивнул помощнику.       — Кажется, господин Накахара предпочитает учиться на опыте. Продолжайте градацию. Уровень три.       — Доктор, — один из помощников заколебался, — если мы будем повышать так быстро, субъект может…       — Продолжайте, — Чжан перебил холодно.       Шокер коснулся кожи снова. На этот раз — сбоку, в ребра.       Уровень три.       Боль была невообразимой. Не просто боль — агония, разрывающая тело изнутри. Чуя почувствовал, как что-то внутри груди дернулось неправильно, как сердце пропустило удар, потом забилось хаотично. Зрение потемнело, мир исчез, остались только ощущения — боль, жар, невозможность дышать.       Он не знал, кричал ли. Не помнил ничего, кроме этой бесконечной секунды, растянувшейся в вечность. Потом — темнота.       Чуя очнулся от того, что кто-то шлепнул его по лицу. Резко, без церемоний. Он открыл глаза, увидел лицо доктора Чжана в нескольких сантиметрах от своего.       — С возвращением, господин Накахара. Вы потеряли сознание на восемь секунд. Сердечный ритм восстановился. Вы выжили, от всей души поздравляю.       Чуя не мог говорить. Просто смотрел, тяжело дыша, чувствуя, как все тело дрожит от боли и шока.       — Видите, как это работает? — доктор Чжан говорил почти ласково. — Каждый уровень ближе к пределу, который ваше тело может выдержать. Уровень четыре, скорее всего, вызовет сердечный приступ. Уровень пять — гарантированно. Но до этого еще далеко. У нас есть много времени, чтобы поработать с первыми тремя уровнями.       Он отступил на шаг, сложил руки за спиной.       — Итак, господин Накахара. Я задам вопрос еще раз. И на этот раз я настоятельно рекомендую ответить. Потому что следующий разряд будет... менее приятным. Как часто вы используете Порчу?       Чуя закрыл глаза, собрал последние остатки воли. Открыл рот. Голос был хриплым, сорванным, но слова были четкими:       — Каждый... раз... когда мне... нужно... уничтожить... ублюдков... вроде тебя.       Тишина.       Потом — смех. Доктор Чжан рассмеялся — искренне, от души, как будто услышал отличную шутку.       — Превосходно! — он хлопнул в ладоши. — Это именно тот дух, который мне нужен. Вы не сломаетесь легко, господин Накахара. Это сделает процесс... гораздо более интересным.       Он повернулся к помощникам.       — Запишите: субъект демонстрирует высокую степень психологической устойчивости. Физическая боль не мотивирует к сотрудничеству. Переходим к следующей фазе. Подготовьте стимулятор.       Один из помощников достал с тележки шприц — большой, с толстой иглой и мутной жидкостью внутри.       Доктор Чжан взял его, поднес к свету, покрутил.       — Это препарат нашей собственной разработки, — объяснил он Чуе, как лектор студентам. — Он воздействует на нейрорецепторы, отвечающие за связь между носителем способности и самой способностью. В вашем случае — между вами и Арахабаки. Он усиливает эту связь, делает ее более... интенсивной. Бог внутри вас начнет требовать выхода агрессивнее. А супрессор будет блокировать его. И каждая попытка Арахабаки вырваться будет причинять вам боль.       Он подошел ближе, нашел вену на сгибе локтя.       — Представьте это как... внутреннюю войну. Две силы, борющиеся внутри вашего тела. И вы — поле боя. Это будет... неприятно. Но очень информативно для нас.       Игла вошла в вену грубо, без заботы о том, чтобы минимизировать боль. Чуя сжал зубы, не давая себе закричать.       Поршень шприца опустился. Жидкость влилась в кровь.       Сначала легкое, почти приятное тепло, разливающееся от точки укола по венам. Потом усиливающийся и обжигающий жар. Чуя почувствовал, как внутри что-то шевелится, просыпается.       Арахабаки.       Бог зашевелился в глубине сознания, разбуженный препаратом, разъяренный блокировкой. Его голос прорвался — не как тихий шепот, а как рев, который Чуя никогда в жизни не слышал.       «ОСВОБОДИ МЕНЯ!»       Чуя попытался подавить это, оттолкнуть, но препарат делал связь слишком сильной, слишком прямой. Арахабаки был здесь, не в глубине подсознания, а на поверхности, давящий, требующий, орущий.       «ВЫПУСТИ! Я УНИЧТОЖУ ИХ ВСЕХ!»       Бог попытался активироваться — инстинктивно, яростно – по телу Чуи поплыли яркие метки, но тут же погасли, не успев образоваться в привычный узор. Супрессор ответил.       Боль ударила изнутри. Внутренняя, глубокая, будто кто-то разрывал внутренние органы руками. Чуя закричал — долго, раздирающе, — и не мог остановиться.       Доктор Чжан наблюдал с интересом, делая пометки в планшете.       — Отличная реакция. Арахабаки активен. Субъект испытывает конфликт между желанием бога выйти и блокировкой супрессора. Увеличьте дозу стимулятора на десять процентов.       — Доктор, субъект уже…       — Увеличьте.       Еще один укол. Еще одна волна жара, боли, голоса Арахабаки, который становился все громче и настойчивее.       Чуя бился в кресле, рвал наручники, кричал, но ничего не помогало. Боль была везде — внутри, снаружи, в каждой клетке тела. Мир превратился в красную пелену, в которой не было ничего, кроме агонии.       И где-то в глубине, сквозь боль и крики Арахабаки, Чуя услышал голос доктора Чжана:       — Превосходно. Переходим к следующей фазе. Установите нейрорезонатор.       И Чуя понял с ужасом: это было только начало.       Помощники работали быстро, методично, с той отточенной координацией, которая говорила об опыте. Один устанавливал капельницу — тонкая трубка, игла в вену на предплечье, прозрачный пакет с жидкостью на штативе рядом с креслом. Второй готовил следующую серию инъекций — шприцы выстроены в ряд на металлическом лотке, каждый подписан, каждый с разной жидкостью внутри.       Доктор Чжан стоял в стороне, наблюдая, делая пометки в планшете. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, как у ученого, проводящего эксперимент. Для него Чуя не был человеком — просто объект исследования, набор данных, который нужно обработать.       Чуя тяжело дышал, пытаясь прийти в себя после предыдущей волны боли. Внутри все еще бушевал Арахабаки — голос не стихал, требовал, орал, царапался изнутри, пытаясь вырваться. Каждая попытка бога проявиться натыкалась на барьер супрессора, и каждый раз боль прокатывалась волной, выворачивая внутренности.       «ВЫПУСТИ! ВЫПУСТИ! ВЫПУСТИ МЕНЯ!»       — Заткнись, — Чуя прохрипел сквозь сжатые зубы, но не знал, говорит ли он с Арахабаки или с самим собой.       Доктор Чжан поднял взгляд от планшета, заметил, что Чуя говорит.       — Разговариваете с Богом? — спросил он с любопытством. — Интересно. Значит, связь уже достаточно сильна, чтобы вы слышали его голос отчетливо. Хороший признак. Продолжайте увеличивать концентрацию стимулятора.       Один из помощников повернул вентиль на капельнице. Жидкость начала капать быстрее — одна капля, две, три в секунду, — вливаясь в вену непрерывным потоком.       Эффект был не мгновенным. Сначала Чуя почувствовал только усиление жара — кровь будто закипала в венах, разносила огонь по всему телу. Кожа горела, мышцы напрягались, пульс ускорялся. Он слышал собственное громкое сердцебиение, хаотичное, бьющееся где-то в ушах, в висках, в груди.       Потом — головокружение. Мир начал плыть, терять четкость. Стены комнаты расплывались, фигуры помощников двоились, троились. Чуя попытался сфокусироваться, но глаза не слушались, зрачки расширялись и сужались неконтролируемо.       И голос Арахабаки стал громче. Ближе. Как будто бог перестал быть где-то в глубине сознания и переместился на передний план, заполнил собой все пространство мыслей, не оставив места ни для чего другого.       «Я ВИЖУ. Я ЧУВСТВУЮ. ОНИ ПРИЧИНЯЮТ ТЕБЕ БОЛЬ. ПОЗВОЛЬ МНЕ УНИЧТОЖИТЬ ИХ»       — Нет... — Чуя выдавил, качая головой. — Не получишь... контроль…       «ТЫ СЛАБ. ТЫ НИЧТО БЕЗ МЕНЯ. ВЫПУСТИ. ДАЙ МНЕ СДЕЛАТЬ ТО, ДЛЯ ЧЕГО Я СУЩЕСТВУЮ»       — Завали... — Чуя не закончил фразу, потому что новая волна боли накрыла его с головой.       Это было не похоже на предыдущую боль. Это шло изнутри — Арахабаки, разъяренный, отчаявшийся, пытающийся прорваться сквозь супрессор все сильнее и сильнее. Бог не понимал, почему не может выйти, не понимал барьера, только чувствовал клетку и бился об ее стенки с силой, которая разрывала Чую изнутри.       Чуя закричал и его голос эхом отразился от бетонных стен, вернулся к нему искаженным, чужим.       Доктор Чжан подошел ближе, наклонился, изучая его лицо.       — Превосходно. Конфликт усиливается. Арахабаки пытается взять контроль, но супрессор держит. Субъект испытывает экстремальный уровень боли. Пульс сто восемьдесят ударов в минуту, давление критически высокое. Организм на пределе.       Он выпрямился, повернулся к помощникам.       — Введите регулятор. Субъект пока не должен умереть от сердечного приступа.       Еще один укол — на этот раз в шею, прямо в яремную вену. Жидкость была холодной, ледяной, резко контрастирующей с жаром в теле. Чуя почувствовал, как сердце замедлилось насильно, искусственно, подчиняясь химическому воздействию: пульс упал, давление стабилизировалось.       Но боль не исчезла. Просто стала контролируемой, удерживаемой в рамках, которые не убьют его слишком быстро.       — Хорошо, — доктор Чжан кивнул удовлетворенно. — Теперь можем продолжать. Увеличьте концентрацию стимулятора еще на двадцать процентов.       — Доктор, — один из помощников нерешительно посмотрел на монитор с показателями. — Если мы увеличим еще, субъект может не выдержать. Мозговая активность уже на критическом уровне, нейронные связи…       — Увеличьте, — Чжан повторил холодно. — Нам не нужен здоровый субъект. Нам нужен Арахабаки. Если оболочка разрушится в процессе — это приемлемая потеря.       Помощник замолчал, повернул вентиль капельницы. Поток жидкости усилился.       Чуя потерял ощущение собственного тела. Не мог сказать, где заканчивается он и начинается кресло, наручники, пол. Все слилось в одно — боль, жар, голос Арахабаки, который заполнил всё.       «ДА. ДА. ВЫПУСТИ. Я ПОЧТИ СВОБОДЕН. ЕЩЕ ЧУТЬ-ЧУТЬ. ВЫПУСТИ МЕНЯ!»       Бог хаоса и разрушений был в восторге. Стимулятор давал ему силу, возможность почти прорваться, почти ухватиться за контроль. Арахабаки не понимал супрессора, не понимал, что это ловушка, что его просто провоцируют биться сильнее, чтобы разрушить оболочку быстрее.       Или понимал. И ему было все равно.       «ТЫ СЛАБ. ТЫ МНЕ НЕ НУЖЕН. Я МОГУ СУЩЕСТВОВАТЬ БЕЗ ТЕБЯ. ПОЗВОЛЬ МНЕ РАЗРУШИТЬ ЭТУ ЛАБОРАТОРИЮ. ВЫПУСТИ МЕНЯ, НАКАХАРА ЧУЯ»       — Нет... — Чуя попытался собрать мысли, но они рассыпались, ускользали, как песок сквозь пальцы. — Ты... не можешь... существовать... без меня…       «ЛОЖЬ. ТЫ НИЧТО. Я — БОГ. Я ВЕЧЕН. ТЫ — ВРЕМЕННАЯ ОБОЛОЧКА»       Слова эхом отражались в сознании, смешивались с болью, с жаром, со звуками комнаты. Чуя слышал голос доктора Чжана где-то далеко, как сквозь воду:       — Субъект теряет связность сознания. Граница между личностью и способностью размывается. Отлично. Продолжайте.       Время перестало иметь смысл. Чуя не знал, сколько прошло — минуты? Часы? Вечность? Капельница продолжала капать, вливая в него все больше стимулятора, усиливая связь с Арахабаки до того предела, когда бог становился не просто голосом, а присутствием, почти физическим и осязаемым.       Чуя чувствовал его не метафорически, а реально, как чувствуешь чужую руку на плече, чужой взгляд на затылке. Арахабаки был здесь, внутри его головы, внутри его тела, занимая все больше пространства, вытесняя то, что было его собственным «Я».       И с каждой попыткой бога вырваться, с каждым столкновением с супрессором, боль становилась невыносимее.       Но это была не одна боль. Это было множество болей, наслаивающихся друг на друга, создающих симфонию агонии. Жжение в венах от стимулятора. Давление в груди от учащенного сердцебиения. Острая режущая боль в голове, где Арахабаки давил на границы сознания. Тупая ноющая боль в мышцах, которые были напряжены так долго, что начали разрываться от спазмов. Жгучая боль в запястьях и щиколотках, где металл наручников разорвал кожу до крови.       И главное — внутренняя боль, которая исходила из центра груди каждый раз, когда Арахабаки пытался активироваться. Будто кто-то сжимал сердце в кулаке, выдавливал из него последние капли крови, готовился раздавить.       Чуя кричал. Не переставая. Голос сорвался, превратился в хрип, потом в бесшумное открывание рта, потому что связки больше не работали. Но он продолжал кричать — беззвучно, отчаянно, — потому что не знал, как еще выразить это, как еще выпустить боль наружу.       — Интересно, — голос доктора Чжана доносился как сквозь туман. — Субъект все еще сопротивляется. Большинство на этом этапе уже отпускают контроль, лишь бы прекратить боль. Но этот... он держится. Упрямый.       Он подошел ближе, и нежно приоткрыл закрытые веки подопытного двумя пальцами, заглянул Чуе в глаза.       — Скажите мне, господин Накахара, если еще можете связать несколько слов. Что удерживает вас? Что заставляет цепляться за сознание, за личность, когда было бы проще просто отпустить? Страх смерти? Но вы не из тех, кто боится умереть. Долг перед мафией? Сомневаюсь, они даже не знают, где вы. Что же тогда?       Чуя не мог ответить. Не мог даже думать связно. Только чувствовал — инстинктивно, на уровне, глубже сознания, — что если отпустит сейчас, если позволит Арахабаки взять контроль, то не вернется. Никогда. Исчезнет, растворится в боге, перестанет существовать.       И что-то в нем, что-то упрямое, яростное желание жить, отказывалось это принять.       Я не умру здесь.       Я не позволю им уничтожить меня.       Я…       Мысль оборвалась, потому что доктор Чжан кивнул помощнику, и тот ввел еще одну дозу — большую, концентрированную, ударную.       Волна жара обрушилась с такой силой, что Чуя почувствовал, как кожа горит, как будто его облили бензином и подожгли. Арахабаки взревел настолько громко внутри черепа, что казалось, мозг разорвется от звука.       «ВЫПУСТИ МЕНЯ!»       Бог рванулся вперед, попытался захватить тело, активировать способность через супрессор, сломать барьер чистой силой. Супрессор снова ответил.       Боль была невообразимой.       Чуя почувствовал, как что-то внутри груди порвалось — ощущение было таким реальным, что он был уверен: сердце разорвалось, легкие лопнули, ребра проткнули органы. Он выгнулся дугой так сильно, что позвоночник хрустнул, наручники впились в запястья до кости, кровь брызнула на пол.       Мир исчез. Будто реальность перестала существовать, оставив только чистую, абсолютную, всепоглощающую боль.       Чуя не знал, потерял ли сознание. Может быть. Может, просто провалился в такую глубину боли, что мозг отключил все остальное, чтобы не сойти с ума.       Когда он вернулся — или очнулся, или просто снова начал воспринимать реальность, — первое, что почувствовал: тишина. Внутренняя. Арахабаки наконец замолчал.       Бог отступил обратно в глубину сознания, раненый, истощенный попыткой прорваться. Его присутствие ослабло. Оно было все еще ощутимое, все еще давящее, но не такое подавляющее, как несколько секунд назад.       «Больно» — голос был тихим, почти жалобным. «Это... больно. Почему это больно? Я не должен чувствовать боль. Я — бог»       Чуя не ответил. Просто дышал хрипло, прерывисто, и каждый вдох давался с трудом, как будто легкие забыли, как это делается.       — Превосходно, — доктор Чжан комментировал, делая пометки. — Арахабаки столкнулся с супрессором на полную мощность и отступил. Это его первое поражение. Очень важный момент. Бог начинает понимать, что не всемогущ. Это создаст... интересную динамику.       Он подошел к Чуе, проверил пульс на шее, посветил фонариком в глаза, проверяя реакцию зрачков.       — Субъект на грани. Еще немного, и организм откажет. Нужно дать время восстановиться. Отключите стимулятор. Дайте ему час отдыха.       — Час, доктор? — помощник удивился. — Обычно мы даем меньше…       — Этот субъект особенный, — Чжан взглянул на Чую с чем-то похожим на уважение. — Он выдержал больше, чем кто-либо на этом этапе. И нам нужно, чтобы он продолжал выдерживать. Мертвое тело бесполезно. Дайте ему восстановиться. Потом продолжим.       Капельницу отключили. Остатки стимулятора перестали поступать в кровь. Жар начал спадать постепенно, волнами, оставляя после себя озноб, дрожь и слабость.       Чуя обмяк в кресле, голова упала на грудь. Он не мог держать ее прямо — мышцы шеи отказали, ошейник давил на горло, но ему было все равно. Он просто дышал, просто существовал, просто пытался не умереть в следующую секунду.       Час отдыха, сказал доктор. Всего час, чтобы тело залатало самые критические повреждения, прежде чем они начнут снова.       Накахара закрыл глаза и попытался вспомнить, кто он такой. Как его зовут. Зачем он здесь. Соблюдает инструкциям в критической ситуации, чтобы не сойти с ума окончательно.       Накахара Чуя. Исполнитель Портовой мафии. Двадцать два года. Носитель Арахабаки. Способность - «Смутная печаль». Факты выстроились в ряд механически, как заученный текст.       Но за ними не было ничего. Никаких эмоций, никаких конкретных воспоминаний, только пустота, которая медленно расползалась, занимая все больше места.       Послышался тихий шепот Арахабаки в глубине сознания:       «Видишь? Ты ничто без меня. Просто имя, оболочка. Выпусти меня и я прекращу наши страдания.»       — Захлопнись уже. Раздражаешь.