Над пропастью во лжи

      Дазай лежал в палате класса люкс на пятом этаже частной клиники Портовой мафии и смотрел в безупречно белый потолок. Считал трещины в побелке, которых на самом деле не было, потому что ремонт здесь делали недавно и качественно. Ему отчаянно нужно было на чем-то сосредоточиться, зацепиться взглядом за что-то конкретное, материальное, реальное, чтобы не думать о том, что происходило тремя этажами ниже в отделении интенсивной терапии, где за толстой стеной палаты лежал Чуя и отчаянно боролся за жизнь, по миллиметру отвоевывая ее обратно у смерти, которая слишком близко подобралась во время тех дней в плену.       Прошло четыре дня с момента операции, в течение которых Дазай получал регулярные медицинские отчеты от доктора Танаки Юри — дважды в день, утром и вечером. Мори лично распорядился держать его в курсе состояния Чуи, несмотря на то что сам ни разу не зашел навестить их.       Состояние Чуи было стабильное. Жизненные показатели в пределах нормы с небольшими отклонениями, температура тела держится на уровне тридцати семи и двух градусов по Цельсию, что указывает на легкий воспалительный процесс, но это ожидаемая реакция организма после таких серьезных травм, ничего критического. Антибиотики широкого спектра действуют эффективно, признаков инфекции в ранах нет. Раны заживают согласно медицинскому прогнозу, швы держатся хорошо, нагноения нет. Переломов костей не обнаружено (не считая большого пальца), но есть трещины в двух ребрах с левой стороны, что потребует еще две-три недели для полного сращения костной ткани. Необходим покой и ограничение физической активности. Кровопотеря, которая была критически высокой на момент поступления, компенсирована успешным переливанием совместимой крови, гемоглобин поднялся с критических шестидесяти до приемлемых девяноста граммов на литр. Сознание пока не возвращалось, пациент находится в коматозном состоянии, но мозговая активность на электроэнцефалограмме показывает нормальные паттерны, без признаков повреждения коры или глубоких структур. Кома естественная, защитная реакция организма на множественную травму и экстремальный стресс, прогноз благоприятный.       Дазай слушал обновленные отчеты каждый день, сидя на краю больничной кровати или стоя у окна, опираясь на костыли, кивал в нужных местах, благодарил доктора Танаку за подробность и внимание, задавал уточняющие вопросы. Старательно делал вид перед врачом и перед самим собой, что он спокоен и в состоянии мыслить рационально, что полученная информация его полностью удовлетворяет, и что волнение, если оно и есть, находится в разумных пределах обычной человеческой обеспокоенности состоянием... кого? Бывшего партнера? Бывшего коллеги?..       И ни разу за все четыре дня Дазай не спросил доктора Танаку, может ли он лично навестить Чую. Разрешено ли ему спуститься на второй этаж в реанимацию, войти в палату, сесть рядом с кроватью, посмотреть на него своими глазами, и убедиться не через посредников и медицинские отчеты, а напрямую, что Чуя действительно жив, дышит, что сердце его бьется.       Не хотел идти туда, не мог заставить себя сделать этот шаг. Не знал, как себя вести, что говорить, что чувствовать, если окажется лицом к лицу с бессознательным телом Чуи.       Миссия выполнена — эта мысль звучала в голове как мантра и оправдание. Попытка логически обосновать то, что на самом деле было чистым страхом. Чуя Накахара спасен, вытащен из подземной лаборатории Лунной триады живым, в относительной целости, доставлен в безопасное место, передан в руки лучших врачей, которых только можно найти в Йокогаме или, возможно, во всей Японии. Дазай Осаму сделал все, что должен был сделать. Выполнил все обязательства — перед самим собой, перед Чуей, перед их общим прошлым, перед памятью о том, кем и чем они были друг для друга когда-то, в другой жизни, которая закончилась пять лет назад, когда Дазай ушел из мафии. Сделал даже больше, чем был обязан сделать. Больше, чем имел моральное право делать, учитывая, что он предатель и перебежчик.       Его работа на этом окончена. Точка. Долгое физическое восстановление после травм, психологическая реаблитация после пыток, возвращение памяти, если оно вообще возможно — все это уже не его зона ответственности. Это работа профессиональных врачей-реабилитологов, психологов, специализирующихся на посттравматических расстройствах, может быть, самого Мори Огая, если босс решит, что Накахара Чуя все еще достаточно ценен для организации как боевая единица, чтобы вкладывать ресурсы и время в его восстановление. Дазай выполнил свою часть сделки с судьбой или совестью, как ни назови. Теперь может и должен отойти в сторону, вернуться к своей жизни в Агентстве, к тому состоянию относительного равновесия, которое он с таким трудом выстроил за эти пять лет после ухода.       Так он говорил себе снова и снова. Повторял эту логическую цепочку как заклинание, которое должно защитить от чувств, сомнений, желаний, которые не вписываются в рациональную картину мира. Повторял каждый раз, когда рука непроизвольно тянулась к мобильному телефону на прикроватном столике, когда пальцы сами набирали первые цифры номера доктора Танаки, чтобы спросить разрешения, нет, просто проинформировать, что ему нужно спуститься на второй этаж в реанимацию. Повторял каждый раз, когда слышал шаги в коридоре за дверью палаты — мягкие шаги медсестры в резиновой обуви или более тяжелые шаги врача или посетителя, — и сердце замирало, останавливалось на долю секунды с иррациональной, нелогичной надеждой: а вдруг это Чуя, очнулся раньше прогноза, вдруг он уже может ходить и пришел сам…       Но дверь открывалась, и за ней был кто-то другой. Всегда кто-то другой.       Логика говорила, что они должны и могут разойтись по своим жизням после этого — Чуя обратно в Портовую мафию, к своим обязанностям исполнителя, к миру теней, крови и безусловной преданности, в котором он родился и вырос. Дазай — в Вооруженное детективное агентство, к работе, которая спасает людей, а не убивает их. Они сделали свой выбор, каждый свой, и выборы эти развели их по разные стороны не географически, а экзистенциально, философски, морально.       Но если это так логично, рационально, и так правильно с точки зрения здравого смысла и самосохранения, то тогда почему каждая клетка его тела кричала, требуя, приказывая спуститься всего на три этажа вниз, пройти по коридору реанимации, найти палату. Ему жизненно необходимо увидеть Чую своими собственными глазами, убедиться лично, что он действительно, по-настоящему жив. Увидеть, как грудь его поднимается и опускается в ритме дыхания, что монитор показывает живой пульс. Ему нужны доказательства, что это не сон и не галлюцинация измученного сознания, не жестокая шутка реальности, которая дает надежду только для того, чтобы отнять ее еще более болезненно.       Дазай закрыл глаза. Веки его опустились тяжело, как шторы, отсекая дневной свет, который лился в окно палаты. Положил правую руку на лицо, закрывая глаза ладонью. Пальцы легли на переносицу, большой палец и мизинец на скулы, и выдохнул длинно, протяжно, устало.       Дверь палаты открылась тихо, почти бесшумно, и Осаму услышал знакомые легкие, осторожные шаги, которые старались не потревожить и не нарушить его покой.       — Дазай-сан, — голос Ацуши был мягким, теплым. — Извините, что беспокою. Я принес вам обед из кафе напротив клиники. Куникида-сан очень настаивал. Сказал, что больничная еда в частных клиниках отвратительна, и велел мне обязательно купить что-то нормальное, съедобное. Он даже дал мне список.       В последних словах слышалась легкая, добрая усмешка — Ацуши явно представлял, как Куникида составлял этот список с присущей ему педантичностью, расписывая калории, белки, жиры и углеводы.       Дазай убрал руку от лица, открыл глаза и проморгался, фокусируя зрение, повернул голову в сторону двери. Ацуши стоял на пороге с большим бумажным пакетом в руках, из которого исходил теплый, аппетитный запах чего-то домашнего — супа, может быть, или тушеного мяса с овощами, свежего хлеба.       — Спасибо, Ацуши-кун, — Дазай заставил губы растянуться в неширокую, немного натянутую, но все же улыбку, — медленно сел на больничной кровати, которая тихо заскрипела под движением, поправил подушки за спиной, укладывая их так, чтобы можно было сидеть с опорой. — Куникида-кун, как всегда, прав во всем, что касается практических вопросов.       Ацуши тихо прикрыл за собой дверь, прошел в палату, поставил бумажный пакет на прикроватный столик, начал аккуратно доставать из него контейнеры — три пластиковых коробки разного размера, каждая плотно закрыта крышкой, сохраняющей тепло, плюс пакет с хлебом и маленькая бутылочка минеральной воды без газа.       — Как ваша нога, Дазай-сан? — спросил он, и взгляд его скользнул на забинтованное правое бедро наставника. — Танака-сенсей говорила вчера, что заживление идет хорошо, но вам все равно нельзя нагружать ногу еще как минимум неделю.       — Заживает потихоньку, медленно, но верно, — Дазай пожал плечами с нарочитой беззаботностью, как будто пулевое ранение было обычной царапиной или бытовой неприятностью. — Танака-сан действительно хороший специалист. Она говорит, что пуля, к счастью, прошла относительно удачно — не задела ни бедренную артерию, ни крупные нервные стволы, что могло бы оставить постоянные проблемы с чувствительностью или движением. Но мышечную ткань, повредила достаточно серьезно — буквально пробила дыру размером почти в два сантиметра, — плюс началось легкое воспаление из-за того, что рана была грязной. Пришлось проводить хирургическую обработку раны под общим наркозом. Теперь вот хожу на костылях с видом страдающего героя, — он кивнул в сторону стены, где стояли два алюминиевых костыля с мягкими резиновыми накладками под мышки, — и буду ходить так еще недели две, а может и три, пока мышечная ткань не регенерирует достаточно, чтобы выдерживать мой, к счастью небольшой, вес без риска разрыва или кровотечения.       Он попытался усмехнуться, придать ситуации легкость.       — Очень сексуально, правда? Костыли добавляют мне шарма раненого ветерана войны. Куникида-кун вчера так и сказал, когда заходил с документами. Я ответил, что принимаю это как комплимент и собираюсь разыгрывать карту «героически раненого» при каждом удобном случае.       Ацуши улыбнулся — слабо, неуверенно, но улыбка не достигла глаз, которые оставались серьезными и обеспокоенными. В его взгляде и позе читалось: я вижу, что вы пытаетесь шутить, отвлечь внимание, сделать вид, что все нормально, но я не маленький ребенок, я вижу, что на самом деле вам плохо, что вы страдаете, и не только от раны в ноге.       — Вы были очень храбрым, Дазай-сан, — сказал Ацуши тихо. В его голосе звучала абсолютная, непоколебимая убежденность и уверенность. — То, что вы сделали во время операции... как вы спланировали все, как проникли на станцию, как нашли Накахару-сана. Как вы защищали его, когда несли на руках, когда в вас стреляли из автоматов, когда вы упали и все равно закрыли его своим телом от пуль. Как вы держали его, когда сами были ранены и теряли кровь. Я... я никогда не забуду того, что видел. Это было самое храброе, что я видел в своей жизни.       Голос его дрогнул на последних словах, и Дазай увидел, как в янтарных глазах появился влажный блеск. Ацуши явно вспоминал ту ночь, тот хаос, те моменты, когда казалось, что они все погибнут.       Дазай отвел взгляд, чувствуя неловкость, которая всегда накатывала, когда его хвалили за что-то, что он считал просто необходимым действием, не заслуживающим особого признания.       — Я просто делал то, что нужно было делать в той ситуации, — сказал он, стараясь сделать так, чтобы голос звучал буднично, обыденно. — Ничего особенного или героического. Базовая тактика спасательной операции: извлечь цель, защитить, доставить в безопасное место. Учебник.       — Дазай-сан, — Ацуши возразил, и в голосе его впервые за все время, что Дазай его знал, прозвучала настоящая твердость, а не детская наивность. Взрослая уверенность в своих словах, так как сам прошел через ад и знает цену тому, что видел. — Вы рисковали жизнью осознанно и добровольно. Принимали пули, предназначенные другому человеку. Это... — он замялся, подбирая слова, — это то, что делают люди, когда ценят кого-то настолько сильно, что собственная жизнь становится менее значимой, чем жизнь того, кого они защищают.       Слова повисли в воздухе между ними — тяжелые, объемные, пугающие своей прямотой.       Дазай замер, пальцы сжались на больничном одеяле, смяли ткань в кулаке. Он не мог ответить, просто сидел и смотрел на пластиковый контейнер с супом, который Ацуши открыл и поставил перед ним на столик — мисо-суп с тофу и водорослями, судя по запаху, — как будто в этом контейнере была сокрыта великая тайна вселенной, которую нужно было разгадать немедленно.       Ацуши, видя, что Дазай не хочет развивать эту тему, не хочет говорить о чувствах, которые, возможно, сам для себя еще не определил или не готов признать вслух, мягко сменил направление разговора, но не отступил полностью.       — Накахара-сан очнулся вчера вечером, — сказал он как бы между прочим, открывая второй контейнер с рисом и овощами. Дазай, который научился читать людей за годы работы в мафии и в Агентстве, знал, что ничего случайного в этих словах не было. Каждое слово выбрано осознанно. Ацуши понимает, какую реакцию это вызовет, и все равно говорит, потому что считает, что это важно. — Танака-сенсей рассказала Куникиде-сану, когда он звонил ей утром, чтобы узнать о вашем состоянии и спросить, когда вас могут выписать. Она упомянула, что Накахара-сан приходил в сознание вчера около шести вечера. Разговаривал связно, отвечал на вопросы, узнал доктора Танаку, понял, где находится. Потом снова заснул, но это уже был естественный сон, а не кома. Здоровый сон истощенного организма, который восстанавливается. Танака-сенсей сказала, что это очень хороший знак.       Дазай почувствовал, как что-то сжимается в груди болезненно, резко. Пальцы крепче стиснули одеяло, костяшки побелели.       — Понятно, — выдавил он, и голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто ему не хватает воздуха. — Это... это хорошо. Очень хорошо. Значит, худшее позади. Он выкарабкается.       Пауза. Тишина, в которой слышно было только тихое гудение кондиционера в углу палаты и далекие звуки больничного коридора за дверью.       — Вы не пойдете к нему, Дазай-сан? — спросил Ацуши прямо. В его голосе не было осуждения, упрека, давления, только искреннее, глубокое непонимание и недоумение, потому что не может постичь логику поведения, которое кажется ему нелогичным. — Он же здесь, в этом же здании, всего тремя этажами ниже. Вы могли бы просто зайти к нему и…       — Зачем? — Дазай перебил его, и слова вылетели резче, чем он планировал. Почти агрессивно, защитно, как рефлекс загнанного в угол животного. Он тут же смягчил тон, взял себя в руки, пожал плечами с нарочитой небрежностью, как будто вопрос вообще не имел значения, и был чистой формальностью. — Врачи следят за его состоянием гораздо лучше и профессиональнее, чем я когда-либо смог бы. Танака-сан — один из лучших хирургов в городе, у нее огромный опыт работы с травмами. Медсестры здесь квалифицированные, внимательные. Все необходимое оборудование, препараты, мониторинг. Мое присутствие там ничего не изменит, не ускорит восстановление и не улучшит прогноз. Я не врач. Я не могу ничем помочь практически. Я буду просто... сидеть рядом и смотреть. Какой в этом смысл?       Ацуши молчал несколько секунд, и Дазай видел краем глаза, как юноша обдумывает ответ, как выбирает слова осторожно, будто идет по минному полю и боится сделать неверный шаг.       — Но он спрашивал о вас, Дазай-сан, — сказал Ацуши наконец, очень тихо, почти шепотом. — Танака-сенсей рассказала Куникиде-сану (Ложь. Это рассказал Акутагава). Это было первое, о чем Накахара-сан спросил, когда пришел в сознание. Первый его вопрос был: "Где (Ацуши смущенно запнулся) Осаму? Дазай Осаму — он здесь? Он в порядке? Он ранен?" Танака-сенсей сказала, что вы находитесь в той же клинике, что ваша палата на пятом этаже, что у вас пулевое ранение в бедро, но ничего угрожающего жизни. Он... он выслушал это, кивнул и закрыл глаза. Танака-сенсей сказала, что видела, как все его тело расслабилось после этого, как будто он держал себя в напряжении, пока не узнал, что вы в безопасности, и только после этого позволил себе отдохнуть.       Что-то внутри Дазая, то, что он старательно запирал, изолировал, не давал выйти наружу все эти дни, сжалось настолько болезненно, что на секунду перехватило дыхание.       — Он не помнит меня, Ацуши-кун, — сказал Дазай, и голос его прозвучал более резко, более жестко, чем он хотел. — Доктор Танака подтвердила мне это в одном из отчетов. Частичная, фрагментированная потеря памяти, особенно сильно затронувшая эпизодические воспоминания, связанные с эмоционально значимыми отношениями. Он помнит куски — помнит мафию как организацию, помнит себя как исполнителя, помнит операции, помнит базовые навыки, процедуры. Но личные связи, глубокие эмоциональные привязанности — все это размыто, искажено или полностью стерто.       Он сделал паузу, сглотнул, продолжил тише, с горечью:       — Для него я сейчас, в лучшем случае, бывший партнер по работе. Человек, с которым он когда-то выполнял особо опасные миссии и который был достаточно надежен, чтобы доверять ему спину в бою. Не больше.       Ацуши слушал молча, не перебивая, и лицо его было серьезным, сочувствующим — он пытался понять, увидеть ситуацию его глазами.       — Но он все равно помнит, что вы важны, Дазай-сан, — возразил Ацуши мягко, осторожно. — Может быть, не помнит деталей, не помнит конкретных моментов, слов, которые вы говорили друг другу, мест, где вы были вместе. Но он помнит, что вы важны. Иначе он не спрашивал бы о вас в первую очередь, когда очнулся. Не беспокоился бы о том, ранены ли вы, в безопасности ли. Это... Эмоциональная память, может быть. Или…       Он замолчал, не зная, как закончить мысль.       — Это просто остаточная привычка, Ацуши-кун, — сказал Дазай устало, и голос звучал пусто, будто объясняет очевидный факт, не требующий обсуждения. — Мышечная память, если хочешь. Условный рефлекс. Партнерство "Двойного Черного" — это не просто профессиональное сотрудничество. Это связь, которая буквально выжигается в инстинктах, в бессознательном. Годы совместных операций, сотни боев, тысячи ситуаций, когда выживание зависело от того, насколько хорошо мы чувствовали друг друга, как мы предугадывали действия друг друга, доверяли без слов и раздумий. Это становится частью тебя на уровне, более глубоком, чем сознательная память. Он беспокоится обо мне автоматически, как автоматически дышит или моргает. Это не то же самое, что... что глубокие чувства или привязанность в личном смысле. Это профессиональный рефлекс. Ничего больше.       Ацуши вздохнул — тихо, почти неслышно, но Дазай услышал в этом вздохе и сочувствие, и легкую фрустрацию. Юноша медленно опустился на стул рядом с больничной кроватью, положил руки на колени, и посмотрел на Дазая по-взрослому серьезно. В этом взгляде не было наивности и детского простодушия, которое было в нем год или два назад, когда он только пришел в Агентство.       — Дазай-сан, — сказал Ацуши медленно, обдуманно, выбирая каждое слово с осторожностью, — я не психолог. Я не изучал теории привязанности, не читал книг о том, как работает человеческий мозг или сердце. Я не понимаю до конца, что происходит у вас в голове, какие мысли, какие страхи заставляют вас избегать встречи с Накахарой-саном, сидеть здесь, в этой палате, вместо того чтобы просто пойти вниз и увидеть его. Но я... я кое-что понимаю. Понимаю, потому что сам через это прошел. Недавно.       Он замолчал, и Дазай увидел, как что-то болезненное мелькнуло в его глазах, как пальцы непроизвольно сжались на коленях.       — Когда Акутагаву ранили во время нашей совместной операции, — продолжил Ацуши тише, и голос его стал чуть хриплым, — когда я услышал, как ему больно, увидел, как кровь течет из раны, а после, как он потерял сознание у машины скорой помощи, я... я запаниковал. Не мог думать, не мог дышать нормально. Единственное, что было в голове — страх. Ужас, что я потеряю его, что он умрет прямо сейчас, и я ничего не смогу сделать. Врачи сказали, что рана серьезная, но не смертельная. И я... я не мог зайти к нему в палату первые два дня. Сидел в коридоре, ходил взад-вперед, спрашивал медсестер о его состоянии каждый час, но не мог заставить себя открыть дверь и войти.       Дазай слушал, и что-то в груди отозвалось, узнал себя в этих словах.       — Я боялся, — Ацуши признался, и в голосе его не было стыда за эту слабость, только честность. — Боялся увидеть его таким... слабым, раненым, беспомощным. Боялся, что если увижу, то не смогу сдержать эмоции, что покажу ему, насколько я зависим от него, насколько мне страшно его потерять. Боялся, что он увидит это и... не знаю, испугается моей привязанности, оттолкнет меня, скажет, что я слишком многого хочу от него. Глупо, да?       Он усмехнулся горько, покачал головой.       — В итоге именно Акутагава позвал меня первым. На третий день, когда уже пришел в себя, он попросил медсестру передать, что хочет меня видеть. Я пришел, вошел в палату, и он... он просто посмотрел на меня и сказал: "Ты идиот, Тигр. Думаешь, мне не передавали, что ты торчишь в коридоре уже три дня? Просто зайди уже. Мне нужно, чтобы ты был здесь."       Ацуши улыбнулся — слабо, но тепло, воспоминание явно было дорогим.       — И когда я зашел, сел рядом, когда мы просто помолчали какое-то время, я понял, что все мои страхи были ерундой. Что единственное, что имело значение — это то, что мы оба живы, оба здесь, оба можем быть рядом. Что время, проведенное вместе, даже если это просто сидение в больничной палате в молчании — бесценно. Потому что его могло не быть. Его могло не быть.       Он посмотрел на Дазая прямо, серьезно, взросло.       — Я до сих пор хожу к нему каждый вечер, — добавил Ацуши. — Акутагаву уже выписали из больницы, но рана еще заживает, нужно менять повязки регулярно. Он мог бы ходить в медпункт мафии, там есть медсестры, которые сделали бы это профессионально. Но он просит меня. Я думаю, это просто предлог, чтобы я приходил, но мне... мне это нравится. Эти полчаса вечером, когда я прихожу к нему, когда мы разговариваем о чем-то обыденном, пока я меняю бинты. Это время только для нас двоих.       Он замолчал, давая словам осесть.       — Дазай-сан, — сказал Ацуши мягко, но твердо, — я не хочу давить на вас. Не хочу навязывать свой опыт, свои выводы. Вы взрослый человек, вы сами знаете, что вам делать, как поступать. Но я просто скажу одну вещь, которую понял сам, когда сидел в том коридоре три дня и боялся войти: вы не будете жалеть о том, что пошли и поговорили с Накахарой-саном. Да, неловко, не знаете, что сказать, да, он не помнит всего, что было между вами. Жалеть вы будете о том, что не пошли, когда была возможность. Он был рядом, в том же здании, когда нужно было сделать всего несколько шагов, спуститься на три этажа. Потому что потом... потом будет поздно. Потом он выпишется из клиники, вернется в мафию, к своим обязанностям. Вы вернетесь в Агентство, к своей работе. И вы снова будете встречаться только тогда, когда интересы Агентства и мафии будут пересекаться. Формально и официально. Как бывшие напарники или как представители враждующих, ну, не враждующих, но конкурирующих группировок. А не как... не как обычные люди…       Ацуши встал со стула, подошел к двери, остановился на пороге, обернулся.       — Это шанс, Дазай-сан, — сказал он тихо, — это шанс поговорить честно, без масок и без ролей, просто как два человека, которые важны друг для друга, даже если один из них не помнит всех деталей. Этот шанс сейчас, здесь, в этой клинике, где вы оба ранены, оба временно вырваны из своих обычных миров и обязательств. Вы будете жалеть, если не сделаете этого. Очень сильно жалеть.       Он вышел в коридор, прикрыл дверь, но не до конца, оставив небольшую щель.       — Суп остынет, если не будете есть сейчас, Дазай-сан, — сказал он уже из коридора. — И еще... Накахара-сан находится на третьем этаже, палата номер 303. Его перевели из интенсивной терапии вчера днем. Теперь он в обычной палате повышенной комфортности, может принимать посетителей без ограничений. Если... если вы вдруг захотите. Теперь вас разделяет всего два этажа.       Дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком.       Дазай остался один. В тишине палаты, наполненной только гудением кондиционера и далекими звуками больничной жизни за стенами. Он смотрел на закрытую дверь долгое время, потом перевел взгляд на контейнер с супом, который действительно начинал остывать. Пар перестал подниматься, поверхность покрылась тонкой пленкой.       Третий этаж. Палата номер 303.       Два этажа вниз. Несколько десятков шагов по коридору.       Так близко. Так чертовски близко.       И так бесконечно далеко, потому что расстояние измерялось не метрами, а страхом, сомнениями, неготовностью столкнуться с тем, что ждало там, за дверью палаты.       Дазай закрыл глаза, откинулся на подушки, и в голове снова и снова прокручивались слова Ацуши: Вы будете жалеть, если не сделаете этого. Очень сильно жалеть.       Следующие дни прошли в размеренном ритме больничной жизни, где время текло странно — одновременно слишком медленно, когда Дазай лежал и смотрел в потолок, и слишком быстро, когда понимал, что еще один день прошел, а он так и не спустился на третий этаж.       Куникида приходил каждое утро, неизменно в девять ноль-ноль, с точностью швейцарских часов. Приносил с собой кожаный портфель, набитый документами, папками, отчетами — делами Агентства, которые требовали внимания, решений и подписей. Садился на стул рядом с кроватью с идеально прямой спиной, раскладывал бумаги на прикроватном столике с педантичной аккуратностью, доставал свой вечный блокнот в зеленой обложке и начинал методично докладывать о текущей ситуации.       — Дело Ямагучи закрыто, подозреваемый задержан полицией при нашем содействии, — говорил он, сверяясь со своими записями. — Дело Танака передано Юмено-куну, он справляется хорошо, хотя и слишком увлекается творческим подходом к допросам. Дело Кинаши все еще в работе, но там нужна твоя подпись. Вот здесь. А еще не забудь сходить к Накахаре.       Он протягивал документ, ручку, и Дазай подписывал, слушая вполуха, кивая в нужных местах.       Ранпо заглянул один раз — на пятый день, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и окрашивало палату в теплые оранжево-золотые тона. Ввалился в палату без стука, как всегда, в своей обычной манере, считая, что весь мир принадлежит ему по праву гения. Принес большой пакет конфет — карамелек, шоколадок, леденцов, всего понемногу, — плюхнулся на край больничной кровати без приглашения, устроился поудобнее, болтая ногами в воздухе, потому что не доставал до пола, и начал методично уничтожать содержимое пакета, разворачивая конфеты одну за другой и отправляя в рот с видом абсолютного удовольствия.       Молчал минут пять, просто жевал, смотрел в окно, качал ногами, и Дазай не нарушал тишину, зная, что Ранпо заговорит, когда посчитает нужным.       — Скучно здесь у тебя, — сказал наконец Ранпо, не поворачивая головы, продолжая смотреть на закатное небо за окном. — Белые стены, белый потолок, белое белье. Как в морге, только живые люди вместо трупов. Депрессивно.       — Согласен, — Дазай пожал плечами. — Но еда бесплатная, и никто не заставляет работать. Есть свои плюсы.       Ранпо фыркнул, развернул еще одну конфету — карамельку со вкусом клубники, судя по обертке.       — Ты думаешь слишком много, — сказал он, как бы между прочим, как говорят о погоде или о цене на рис в магазине. — Это твоя проблема. Всегда была, всегда будет, наверное. Думаешь, анализируешь, просчитываешь варианты, взвешиваешь риски, строишь логические цепочки. А потом запутываешься в этих цепочках и не можешь выбраться, потому что каждое звено тянет в другую сторону.       Он повернул голову, посмотрел на Дазая своим особым взглядом — ярко-зеленые глаза, обычно прикрытые или закрытые, сейчас широко открыты, смотрят прямо, насквозь, видят то, что другие не видят и не могут увидеть, потому что у них нет такого дара или проклятия, смотря как считать.       Он помолчал, пожевал карамельку, проглотил.       — Ты боишься, — добавил он, и в голосе не было ни осуждения, ни жалости, просто признание факта. — Это нормально. Страх — это нормально. Все боятся чего-то. Я боюсь глупых людей, которые не слушают моих гениальных советов. Куникида боится хаоса и нарушения графика. Ацуши боится, что его снова бросят или отвергнут. Ты боишься... чего? Близости? Уязвимости? Того, что если впустишь кого-то настолько близко, то он сможет причинить боль, от которой не защитишься? Все вместе? Или что-то из этого?       Дазай молчал, смотрел на свои руки, лежащие на одеяле.       — Но вот что я скажу тебе как лучший детектив в мире, который видит все и всегда прав, — Ранпо наклонился чуть ближе, и голос его стал тише, серьезнее, — страх, от которого убегаешь, становится только больше. Он растет, питается твоим избеганием, твоими отговорками, твоим бездействием.       Он откинулся назад, вернулся в свою обычную расслабленную позу, взял из пакета следующую конфету.       — Ты уже прошел через самое страшное, — сказал он почти небрежно. — Ты рисковал жизнью, лез в логово врагов, пробирался через вентиляционные шахты, стоял под пулями, получил ранение, защищая его. Ты уже сделал все, что требует максимум смелости и максимум самоотдачи. По сравнению с этим просто зайти в палату и сказать "привет, как ты себя чувствуешь" — это ерунда. Пустяк. Ничего сложного. Но ты все равно не идешь.       Он пожал плечами.       — Потому что физическая храбрость и эмоциональная храбрость — это разные вещи. Ты можешь быть готов умереть за кого-то, но не быть готовым открыться перед ним, показать свою уязвимость, признать, что он важен настолько, что его потеря разорвет тебя на части. Это смешно, если подумать. Но это правда.       Ранпо спрыгнул с кровати, приземлился на ноги легко, сунул оставшуюся половину пакета конфет на прикроватный столик.       — Мне пора, — сказал он, направляясь к двери. — У меня дело — какой-то депутат потерял любовницу, очень скучное, но платят хорошо. Ацуши-кун будет вести, а я буду есть конфеты и указывать, куда смотреть.       Он остановился у двери, обернулся, посмотрел на Дазая с легкой, почти незаметной улыбкой.       — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? — спросил он риторически. — Я вижу человека, который уже принял решение, но боится в этом признаться даже самому себе. Ты пойдешь к нему. Обязательно пойдешь. Просто пока убеждаешь себя, что выбираешь, хотя выбор уже сделан где-то глубоко внутри. Вопрос только когда. Сегодня? Завтра? Через неделю, когда будет уже почти поздно?       Он пожал плечами.       — Мой совет — лучше сегодня. Или завтра утром максимум. Потому что каждый день, который ты откладываешь, — это день, который вы могли бы провести вместе и не провели. И эти дни не вернуть потом. Время не перемотаешь назад, к сожалению. Даже Портовая мафия и её ресурсы не могут купить прошлое обратно.       Он вышел, прикрыл дверь за собой тихо, и Дазай остался один с пакетом конфет и мыслями, которые крутились в голове, как белки в колесе, бегущие по кругу без остановки. Тишина палаты была оглушающей после визита Ранпо, давила на уши, на голову, заставляла слышать собственное дыхание слишком громко, сердцебиение слишком отчетливо. Дазай лежал на кровати, смотрел в потолок, и чувствовал, как внутри что-то медленно, но неуклонно закипает — не гнев и ярость — раздражение, которое росло в нем с каждым днем, с каждым новым визитом, с каждым новым разговором.       Все. Абсолютно все, кто заходил к нему за эти дни, говорили об одном и том же.       О Чуе.       Ацуши. Куникида. Ранпо.       Акутагава заходил, докладывал о ситуации с Триадой, и в конце, перед уходом, останавливался у двери и говорил тихо, почти неохотно, будто не имел права давать советы, но не мог удержаться: "Если бы я был на вашем месте, не смог бы оставаться здесь, зная, что Чуя-сан двумя этажами ниже."       Кое приходила с посланием от Мори, но под официальностью проглядывало что-то более личное. "Чуя-кун спрашивал о тебе. Твое присутствие могло бы успокоить его, помочь восстановлению. Танака-сан говорит, беспокойство мешает заживлению." Слова ложились грузом, еще одним камнем в ту кучу ожиданий, которая росла с каждым днем.       Все. Каждый, кто заходил, говорил по сути одно: "Иди к Чуе. Навести его. Поговори. Он ждет. Ему нужно. Тебе нужно. Это правильно. Это важно. Не откладывай."       И каждым новым советом что-то внутри Дазая сжималось все туже, напрягалось, протестовало против этого давления и ожиданий.       Он понимал, что никто не желал зла. Понимал, что все исходили из лучших побуждений, из искренней заботы о нем и о Чуе, из желания помочь, подтолкнуть к правильному решению, не дать упустить шанс, о котором потом будет жалеть. Понимал, что они правы во многом — с точки зрения здравого смысла и человеческих отношений, конечно, он должен был пойти к Чуе, должен был поговорить, не должен был сидеть в палате и прятаться от встречи, которая все равно неизбежна.       Но понимание не делало этот шаг легче. Не убирало раздражение, которое росло, накапливалось, как статическое электричество, которое копится и копится, пока не разрядится искрой.       Потому что это было его решение. Его выбор. Его страхи, его сомнения, его внутренняя борьба между желанием увидеть Чую и страхом того, что встреча принесет больше боли, чем облегчения. Это была его жизнь, его отношения с Чуей, его прошлое и настоящее, его право решать, когда готов, когда может, когда хочет сделать этот шаг.       Но все вокруг, казалось, решили, что знают лучше. Что они видят ситуацию яснее, чем он сам. Что могут судить, что правильно, а что нет, что ему нужно делать, как себя вести, какие чувства испытывать.       И это бесило.              Не они лежали годами без сна, мучаясь виной за то, что ушли, не попрощавшись. Не они видели похоронную процессию своими глазами и чувствовали, как мир рушится, и как сердце останавливается от невозможности принять реальность, в которой Чуи больше нет. Не они планировали спасательную операцию, просчитывая каждую деталь, зная, что один просчет может стоить жизни. Не они вламывались в камеру пыток и видели то, что увидел Дaзай своими глазами — Чую, висящего на креплениях, избитого, истерзанного, полумертвого. Не они несли его на руках под пулями, чувствуя, как некогда крепкое тело в руках стало слишком легким и хрупким, как будто от Чуи осталась только оболочка.       И теперь все вокруг говорили ему, что делать. Как будто это было просто. Будто достаточно просто встать, пойти вниз, постучать в дверь, сказать "привет", и все наладится, все встанет на свои места, память вернется, отношения, построенные на ненависти, восстановятся, боль исчезнет.       Но это было не просто. Это было самой сложной вещью, которую Дазай когда-либо делал или пытался заставить себя сделать.       Потому что пойти к Чуе означало признать вслух, не только себе, но и ему, что все это важно. Что Чуя важен. Настолько важен, что Дазай готов быть уязвимым, открытым, достаточно храбр, чтобы рискнуть быть отвергнутым, непонятым, забытым. Не знал, хватит ли сил, смелости, готовности к боли, которая неизбежно придет, когда Чуя скажет что-то вроде "ты кажешься хорошим человеком, но я не помню тебя".       Как будто само спасение жизни Чуи было недостаточным, теперь нужно было еще и эмоционально себя выпотрошить, открыться, показать все раны, все страхи, всю ту тьму, которая жила внутри и которую он так старательно прятал ото всех, даже от себя.       Дазай закрыл глаза, положил руку на лицо, закрывая глаза ладонью, и выдохнул длинно, устало. Он устал от советов. От ожиданий. От того, что все вокруг смотрели на него с этим выражением понимания, сочувствия, легкого укора.       Но кто сказал, что идти к Чуе — это правильный выбор? Кто сказал, что это то, что нужно им обоим? Может быть, правильнее было бы дать Чуе пространство, время, возможность восстановиться без давления прошлого, которое он не помнит. Может быть, правильнее было бы оставить все как есть. Без попыток восстановить то, что, может быть, и не должно быть восстановлено.       Эти мысли, сомнения, страхи он не мог высказать вслух. Потому что тогда все посмотрели бы на него с тем выражением разочарования, осуждения, непонимания. Скажут, что он трус. Что убегает. Что предает Чую снова, как предал пять лет назад, уходя без предупреждения. И может быть, они были бы правы. Может быть, он действительно трус, который прячется за рациональными аргументами, за заботой о "пространстве для Чуи", за философствованием о "правильности разделения", когда на самом деле просто боится, дрожит от страха, как ребенок, который боится темноты, но стыдится признаться.       Дазай лежал в тишине палаты, которая давила сильнее любого шума, и думал о том, что, может быть, завтра. Может быть, послезавтра. Может быть, когда наберется достаточно смелости, когда найдутся правильные слова, когда утихнет это раздражение от непрошенных советов и сможет принять решение сам, без давления извне, без чувства, что его толкают, направляют, ведут за руку, как несмышлёного ребенка, который не способен сам решить, что ему делать.       Может быть, очень скоро.       Но не сейчас. Не сегодня. Не когда внутри все кипит от раздражения, усталости, протеста против всех этих "ты должен", которые звучали из каждого угла, от каждого посетителя. Ему нужно было время. Тишина. Пространство, чтобы услышать собственный голос среди хора чужих мнений, ожиданий.       Время, чтобы решить самому. Без советов. Без давления. Без чувства вины за то, что не оправдывает ожидания всех вокруг.       И когда это время придет — тогда он пойдет.       А пока...       Пока он просто лежал в палате, смотрел в потолок, и позволял раздражению медленно растворяться, стихать, уступать место той тишине, в которой, может быть, можно было услышать собственное сердце, желания, правду, не затертую чужими словами и ожиданиями.       На шестой день после операции, ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо Йокогамы в нежные оттенки розового и золотого, когда первые лучи пробивались через широкие окна палаты и ложились теплыми полосами на больничную кровать с мятыми простынями, на лицо Дазая, который лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок уже больше часа, не в силах заснуть снова после того, как проснулся около пяти утра от очередного сна, в котором он опаздывал, бежал через темные коридоры станции, но не мог найти нужную дверь, не мог добраться до Чуи вовремя, — именно в этот момент, в этот тихий, почти медитативный час между ночью и днем, когда клиника еще спала, а мир за окном только просыпался, в голове Дазая родилась четкая и ясная мысль, как утренний воздух, как луч солнца, прорезающий тьму.       Нужно идти к Чуе. Сегодня. Сейчас. Прямо сейчас, не откладывая больше ни на час, ни на минуту.       Если не пойти сегодня, то завтра найдется новая причина отложить — нога будет болеть сильнее обычного, или Танака-сенсей назначит какую-нибудь процедуру, или придет кто-то из Агентства и нужно будет уделить время разговору, или просто страх снова возьмет верх и нашепчет в ухо сотню рациональных аргументов, почему лучше подождать еще немного, пока не будет идеального момента, идеальных слов, идеального внутреннего состояния.       И послезавтра найдется еще одна причина. И через неделю. И через две. Пока не станет действительно поздно, пока Чуя не выпишется из клиники, вернется в штаб-квартиру мафии, в свою жизнь исполнителя, в который у Дазая больше нет входа и не должно быть.       Дазай сел на кровати — медленно, осторожно, потому что резкие движения все еще отзывались острой болью в бедре. Мышца ныла, протестовала против активности, напоминая, что рана еще свежая, что нужно время, терпение, постепенное восстановление. Осаму спустил ноги на пол, почувствовал прохладу линолеума через тонкие больничные носки. Встал, опираясь на спинку кровати, проверяя, выдержит ли нога вес тела без поддержки. Выдержала, но неуверенно, с тупой пульсирующей болью.       Он дошел до маленького шкафа у стены, где висела его одежда. Ацуши принес ее из общежития еще на второй день его пребывания в клинике. Достал светлые брюки, белую рубашку, коричневого цвета жилет, который он любил носить, потому что тот придавал образу легкую старомодность, отсылку к стилю довоенной Японии или европейских интеллектуалов начала двадцатого века, галстук-боло. Оделся медленно, методично. Каждое движение требовало усилий, потому что тело все еще было слабым, мышцы атрофировались от недели лежания, координация вернулась не полностью. Застегивал пуговицы рубашки, и пальцы слегка дрожали от нервозности, которая накатывала волнами, заставляя сердце биться чуть быстрее.       Завязал галстук перед маленьким зеркалом над раковиной, разгладил складки на жилете, причесался, проводя рукой по волосам, которые отросли чуть длиннее, чем он обычно носил, падали на лоб неаккуратно, и он пригладил их, зачесал назад. Посмотрел на свое отражение критически, оценивающе, будто собирался на свидание с любовью всей своей жизни.       Выглядел бледнее обычного. Темные круги под глазами стали заметнее, глубже, окрашивали кожу в синевато-фиолетовые тона, делали глаза больше, более впалыми. Скулы обозначились чуть острее — он похудел за эту неделю, несмотря на регулярное питание, потому что стресс, тревога, постоянное эмоциональное напряжение сжигали калории эффективнее любой физической нагрузки. Губы чуть бледнее, чем должны быть у здорового человека.       Но в целом прилично. Как человек, который немного устал и слегка измотан, но держится, способен выйти из палаты и общаться с людьми без риска развалиться на куски прямо посреди разговора.       Он взял костыли — эти проклятые алюминиевые палки с резиновыми накладками, которые он ненавидел всеми фибрами души еще со времен работы в мафии. Ненавидел стук, который они издавали при каждом шаге, привлекая внимание, объявляя всему миру "вот идет раненый, слабый, уязвимый человек". Ненавидел то, как они делали его медленным, неповоротливым, зависимым от внешней поддержки, — но без них идти было невозможно, потому что нога просто не выдерживала полного веса дольше нескольких шагов. Открыл дверь палаты, выглянул в коридор.       Коридор пятого этажа был почти пуст в это раннее время — слишком рано для плановых обходов врачей, смены медсестер, завтрака пациентов.Эта суета начнется через час-полтора, когда клиника проснется окончательно и начнется рабочий день. Только дежурная медсестра сидела за своим постом у стены — молодая девушка с темными волосами, собранными в аккуратный пучок, в белом халате и шапочке, читала что-то на планшете, наверное, электронные медицинские карты пациентов или график процедур. Услышала звук костылей, подняла голову, увидела Дазая, улыбнулась профессиональной, вежливой улыбкой, которой медицинский персонал улыбается пациентам автоматически.       — Доброе утро, Дазай-сан, — сказала она тихо, чтобы не потревожить пациентов в других палатах, которые еще спали. — Вы рано проснулись сегодня. Не спится? Может быть, нужно что-то для сна? Я могу вызвать дежурного врача, он выпишет мягкое снотворное.       — Спасибо, не нужно, — Дазай покачал головой, останавливаясь у стойки. — Просто проснулся рано и решил не валяться в кровати. Подумал, пройдусь немного, разомну ноги. Танака-сенсей говорила, что движение помогает восстановлению.       — Это правда, — медсестра кивнула одобрительно. — Ранняя мобилизация очень важна после травм опорно-двигательного аппарата. Но будьте осторожны, пожалуйста. Если почувствуете усиление боли, головокружение, слабость — сразу возвращайтесь в палату или позовите кого-нибудь из персонала. У нас есть кнопки вызова в коридорах на каждом этаже, красные, на стенах. Нажмете — и кто-то придет в течение минуты.       — Обязательно, — пообещал Дазай, и тронулся дальше по коридору, костыли мерно стучали по линолеуму — левый, правый, шаг, левый, правый, шаг, — монотонный ритм, почти медитативный.       Дошёл до лифта в конце коридора, остановился перед закрытыми металлическими дверями, посмотрел на панель с кнопками вызова. В здании шесть этажей плюс подвал с техническими помещениями. Цифры на панели светились тускло-желтым светом в полумраке утреннего коридора, где еще не включили полное освещение. Работали только дежурные лампы, создававшие мягкий, приглушённый свет.       Все еще можно было развернуться. Вернуться в палату. Сказать себе, что передумал, что это была импульсивная идея раннего утра, когда мозг еще не проснулся полностью и не включил защитные механизмы, рациональное мышление, трезвую оценку рисков. Можно было отложить еще на день, на два, подождать более подходящего момента, когда будет уверенность, когда найдутся правильные слова и страх отступит настолько, что можно будет действовать без этого противного дрожания в руках.       Но он нажал кнопку вызова.       Лифт отозвался почти мгновенно — тихий звон колокольчика, мелодичный, почти веселый в тишине утреннего коридора. Двери разъехались в стороны плавно, бесшумно, открывая пустую кабину с зеркальными стенами, которые отражали его фигуру многократно, создавая коридор из бесконечных Дазаев, и каждый с костылями, бледный и напряженный. Поручни по периметру для пожилых или слабых пациентов. Пол застелен нескользящим резиновым покрытием.       Дазай вошел, развернулся лицом к выходу, нажал кнопку. Двери закрылись с мягким шипением гидравлики. Лифт дернулся едва заметно, начал спускаться.       Две секунды. Три. Четыре. Сердце билось быстрее обычного, в ушах шумела кровь, ладони вспотели, и он сжимал рукоятки костылей крепче, чем нужно, костяшки побелели от напряжения.       Звон колокольчика. Остановка.       Двери начали открываться — медленно, мучительно медленно, миллиметр за миллиметром, секунда тянулась как минута.       И когда щель расширилась достаточно, чтобы увидеть, что за ней, Дазай увидел человека, стоящего в коридоре прямо напротив лифта.       Накахара Чуя.       Время остановилось. Мир сузился до размеров дверного проема лифта. Звуки исчезли — не слышно было больше гудения механизмов, шагов по коридору, далеких голосов медперсонала, работающих где-то на этаже. Только тишина, плотная и абсолютная, как в вакууме.       Осаму замер, буквально окаменел на месте, костыли застыли в воздухе на том самом полушаге, который он собирался сделать, выходя из кабины, дыхание перехватило, остановилось на вдохе, легкие не хотели работать, как будто забыли, как это делается. Сердце пропустило удар — один, два, — потом забилось с удвоенной, утроенной, безумной силой, колотясь о ребра так громко, что казалось, звук должен быть слышен в коридоре, должен эхом отражаться от стен.       Чуя стоял в нескольких шагах от лифта, на середине коридора третьего этажа, в окружении того же приглушенного утреннего света, который делал все вокруг похожим на сон или воспоминание. Очевидно, он направлялся куда-то — может быть, на утренние процедуры в физиотерапевтический кабинет, может быть, просто на прогулку по коридору, — и замер, увидев, как открываются двери лифта, увидев Дазая внутри кабины.       Выглядел он... Дазай не знал, как описать то, что увидел. "Плохо" было бы неправильным словом, потому что объективно, с медицинской точки зрения, Чуя выглядел в сотни, тысячи раз лучше, чем тогда, в подземной камере пыток, когда Дазай впервые увидел его после похищения. Выглядел лучше, чем в машине скорой помощи, где лежал бледный, почти серый, с закрытыми глазами и еле ощутимым пульсом. Лучше, чем, наверное, в первые дни после операции, когда боролся за жизнь в реанимации.       Но все равно не хорошо. Не так, как Дазай помнил его — сильным, энергичным, излучающим особую ауру опасности, которая заставляла врагов держаться на расстоянии.       Сейчас Чуя был бледным. Скулы обозначились острее на лице, которое похудело. Глаза казались больше на осунувшемся лице, синяки под ними почти исчезли — остались только легкие тени, почти незаметные, — но усталость все равно читалась в чуть опущенных нижних веках, в том, как он слегка щурился на яркий свет коридорных ламп, будто глаза все еще были чувствительны после долгого времени, проведенного в полумраке реанимационной палаты.       Одет был в больничную одежду — в спортивный костюм, который клиника выдавала тем, кому уже разрешили активную реабилитацию, движение и упражнения. Серые брюки из мягкой хлопковой ткани, серая толстовка с капюшоном. Молния расстегнута до середины груди, под ней белая футболка. Размер был явно не его — немного большой, рассчитанный на более крупного, высокого человека, рукава толстовки были закатаны до локтей неаккуратными складками, открывая предплечья, на которых все еще виднелись следы недавних травм: тонкие розовые линии заживающих порезов; небольшие круглые синяки в сгибах локтей — следы от множественных внутривенных катетеров и капельниц, которые ставили в реанимации; один особенно заметный шрам на левом предплечье, около десяти сантиметров длиной, уже затянувшийся, но все еще красный, говорящий о том, что рана была глубокой.       Левая нога — та, в которую попала пуля во время побега, — была забинтована под брюками, это было видно по тому, как ткань натягивалась на бедре, создавая небольшой бугор, и по тому, как Чуя стоял, чуть перенося вес на правую ногу, щадя раненую. Опирался на костыль — идентичный тому, что использовал Дазай, — под левую руку, прихрамывал заметно, но двигался самостоятельно, без посторонней помощи, без медсестры или врача рядом, что говорило о том, что восстановление шло хорошо.       На шее все еще виднелись следы от супрессора — темные отметины, которые когда-то были почти черными от свежих гематом, теперь бледнели, переходили в желто-зеленые тона по краям. Стадия заживления, но все еще напоминающие о том кошмаре, через который он прошел, о днях в плену, о пытках, о том, что его держали в супрессоре постоянно, не снимая, подавляя способность, ломая связь с Арахабаки.       Волосы были чистыми — вымытыми, расчесанными, очевидно, ему помогли привести себя в порядок после того, как его перевели из реанимации. Сейчас волосы просто лежали свободно, рыжие пряди падали на лоб, на виски, растрепанные, делая его моложе, более... беззащитным что ли, менее похожим на грозного исполнителя мафии, больше на обычного человека, который проснулся, причесался, и не стал заморачиваться укладкой.       Но глаза.       Глаза были живыми.       Яркие глаза цвета летнего неба без облаков или глубокого океана в солнечный день, смотрели прямо на Дазая с выражением, которое заставило сердце Осаму на секунду остановиться, а потом забиться еще быстрее.       Чуя увидел Дазая, и на лице его отразилась вся гамма эмоций — от шока первой секунды до чего-то более мягкого, более теплого, что появилось через мгновение.       — Дaзай, — сказал он, и голос был хриплым — все еще не оправившимся полностью после интубации, после криков, долгих дней без воды в камере, — но удивительно ровным, без дрожи и слабости, которую можно было бы ожидать от человека, который только недавно очнулся из комы и начал ходить. — Ты... я не ожидал тебя увидеть здесь. На своем этаже.       Не "Осаму". Просто "Дазай" — формально, вежливо, с осторожностью в голосе, так как не знает, какие правила взаимодействия действуют, можно ли шутить или нужно держать дистанцию.       Дазай почувствовал укол разочарования. Он точно знал точно из медицинских отчетов Танаки, из слов Ацуши и Акутагавы, что у Чуи амнезия, что он не помнит их отношений и всего того, кем они были друг для друга. Помнит только фрагменты, куски, обрывки. Но все равно ожидал услышать "Осаму" еще раз...       — Я, эм, — начал Дазай, и голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы, с легкой дрожью на первом слоге, которую он не смог полностью скрыть, — я решил размять ноги. Утренняя прогулка. Танака-сенсей говорила, что движение полезно для восстановления. И я подумал... подумал, что заодно, раз уж иду, можно... можно проведать тебя. Узнать, как самочувствие. Как проходит реабилитация.       Это звучало неуклюже. Но Дазай не мог заставить себя сказать правду — что он не спал полночи, думая о Чуе, что проснулся с единственной мыслью увидеть его, что последние дни сидел в палате и боролся с желанием спуститься сюда, пока желание не победило страх.       Чуя слушал, и на лице его отразилась смесь понимания и легкого смущения, потому что понял, что ему только что соврали из вежливости, но не хочет указывать на ложь прямо, чтобы не ставить собеседника в неловкое положение.       — Понятно, — сказал он медленно, и в голосе послышалась едва заметная усмешка, а не привычная насмешка, что-то более мягкое, теплое. — Утренняя прогулка. Для здоровья. И случайно занесло на третий этаж, где, как тебе наверняка все уже сообщили, находится моя палата. Какое совпадение.       Дазай почувствовал, как краснеют кончики ушей — предательская физиологическая реакция, которую невозможно контролировать усилием воли, автономная нервная система не подчиняется приказам, реагирует на смущение расширением капилляров, приливом крови к коже. Попытался скрыть неловкость за привычной маской легкомысленности, беззаботности, за той социальной ролью, которую научился играть в Агентстве, когда хотел отвлечь внимание от чего-то серьезного, неудобного.       — Ну, знаешь, — сказал он, и голос стал более игривым, почти детским в своей наигранной невинности, — клиника большая, шесть этажей, коридоры длинные, похожие друг на друга, указатели мелкие, легко заблудиться. Я вполне мог случайно попасть куда угодно. В морг, например, вместо кафетерия. Или в детское отделение. Представь себе панику родителей, когда взрослый мужчина на костылях, в явно не детском возрасте, внезапно материализуется среди младенцев в колыбельках. Или в операционную, прямо посреди хирургического вмешательства, хирурги в шоке роняют скальпели, пациент на столе пугается, анестезиолог теряет сознание от стресса.       Это должно было прозвучать смешно, разрядить напряженность момента, перевести разговор на более легкие рельсы, но вместо этого прозвучало нервно, наспех.       Чуя смотрел на него несколько секунд, и Дазай видел, как на лице его меняются микровыражения — от легкого удивления странностью тирады к чему-то похожему на нежность, будто смотрит на щенка, который пытается выглядеть грозным, но получается только милым.       — Ты идиот, Дaзай, — сказал Чуя тихо, почти ласково, и в голосе не было той злости и раздражения, которое обычно звучало, когда он называл Дaзая идиотом раньше, в их совместные годы в мафии, когда Осаму делал что-то особенно безрассудное или раздражающее. — Ты всегда так делаешь? Начинаешь нести околесицу, когда нервничаешь? Акутагава что-то упоминал о твоей привычке говорить странные вещи в стрессовых ситуациях, но я думал, он преувеличивает. Кто же знал, что все настолько плохо...       Дaзай почувствовал себя пойманным с поличным.       — Я не нервничаю, — возразил он автоматически, защитно, и тут же понял, насколько глупо и неубедительно это прозвучало. — То есть, нервничаю, конечно, это нормальная физиологическая реакция любого человека, который стоит на костылях с пулевым ранением в бедре, которое, кстати, болит достаточно сильно прямо сейчас. Плюс утро, а утром всегда все болит сильнее. Плюс я не завтракал еще, низкий сахар в крови тоже влияет на эмоциональное состояние. Так что если я выгляжу нервным, то это чисто физиологические причины, никак не связанные с... с тем, что ты подумал.       Он замолчал, понимая, что с каждым словом копает себе яму все глубже, что пытаться оправдываться бессмысленно, когда и так очевидно, что он врет.       Чуя улыбнулся слабо, едва заметно, уголки губ приподнялись совсем чуть-чуть, но это была настоящая, искренняя улыбка. Что-то внутри Осаму перевернулось, сжалось и одновременно расслабилось, потому что Чуя улыбался, значит ему было достаточно хорошо физически и эмоционально, чтобы находить его слова забавными, значит боль отступила настолько, что можно было чувствовать что-то кроме нее, а значит восстанавливался не только телом, но и душой.       — Хорошо, — сказал Чуя, и в голосе слышалась едва сдерживаемая усмешка. — Не будем углубляться в причины твоей нервозности. Физиология так физиология.       Он сделал паузу, посмотрел на Дaзая более серьезно, и улыбка исчезла, уступив место выражению, которое было одновременно благодарным и смущенным.       — Я рад тебя видеть, Дaзай, — сказал он прямо и сложных конструкций, честно и в лоб. — Очень рад. Я... я хотел подняться к тебе раньше, еще пару дней назад, как только Танака-сенсей разрешила мне выходить из палаты и ходить по клинике. Но не был уверен, что это будет... уместно. Правильно. Мы ведь... — он замялся, подбирая слова, и Дaзай видел, как напрягаются мышцы его челюсти, как он пытается сформулировать мысль так, чтобы не обидеть, не сказать что-то неправильное, — мы не виделись много лет, так? С тех пор, как ты ушел из Организации. Пять лет, кажется. Это долгий срок. За пять лет люди меняются. Становятся другими. Может быть, настолько другими, что прежние отношения больше не имеют смысла. И я не знал, захочешь ли ты меня видеть вообще. Может быть, для тебя та глава жизни закрыта, и появление человека из прошлого будет... неудобным. Нежелательным.       Голос его становился тише с каждым предложением, и в последних словах слышалась неуверенность, уязвимость.       Дaзай почувствовал, как что-то сжимается в груди. Чуя всерьез думал, что Дaзай может не хотеть его видеть, что пять лет разлуки стерли то, что было между ними, превратили в незнакомцев или, того хуже, в неприятное напоминание о прошлом, от которого хочется держаться подальше... — Нет, — сказал он быстро, почти резко, перебивая Чую до того, как тот успел продолжить мысль. — Нет, Чуя, это... это не так. Совсем не так. Я не... я никогда не считал тебя закрытой главой или нежелательным прошлым. Даже через пять лет. Даже после того, как ушел. Ты... ты всегда был важен. Остаешься важен. Это не изменилось и не изменится, сколько бы лет ни прошло.       Слова вырвались быстрее, чем он успел их обдумать, взвесить, проверить на уместность. Просто вылетели, искренние, обнаженные, честные до неловкости. Чуя смотрел на него широко распахнутыми глазами, и на лице читалось удивление, смешанное с чем-то еще, что Дaзай не мог точно определить — облегчение, может быть? Или благодарность?       Неловкая, тяжелая тишина повисла между ними, наполненная всеми теми словами, которые не были сказаны вслух, всеми теми чувствами, которые крутились в воздухе, почти осязаемые, но не названные, не признанные.       Чуя первым нарушил молчание.       — Я не знаю, как себя вести, Дaзай, — признался он откровенно, и в голосе была такая открытость, незащищенность, которой, Дaзай был уверен, у старого Чуи не было бы — тот Чуя прятал уязвимость за агрессией, за сарказмом, за маской уверенности и силы, не позволял никому видеть, что внутри он может сомневаться, бояться, не знать, что делать. — Все вокруг говорят мне, что мы были близки. Что ты был самым важным человеком в моей жизни до того, как ушел. Что мы были не просто коллегами по работе... . Но я смотрю на тебя и чувствую... Что-то внутри откликается, когда я слышу твое имя, когда вижу твое лицо. Как будто тело помнит то, что мозг забыл. Но я не знаю тебя, Дaзай. Не знаю, о чем мы говорили, когда были наедине. Не знаю, что тебе нравится, что раздражает, что делает счастливым. Не знаю, как мы проводили время вне работы, если проводили вообще. Не знаю наших шуток, общих воспоминаний.       Он сделал паузу, сглотнул, и Дaзай видел, как его кадык дернулся под кожей, как напряглись мышцы шеи.       — Это странно и неуютно, — продолжил Чуя тише. — Память может не вернуться полностью, Танака-сенсей предупреждала об этом. И жить с этим ожиданием, с этим давлением... тяжело.       Дaзай почувствовал, как сердце сжимается от боли — от понимания, как тяжело Чуе, как страшно находиться в ситуации, когда все вокруг знают о тебе больше, чем ты сам о себе знаешь, когда от тебя ждут быть кем-то, кем ты не помнишь, как быть.       — Тогда не будем, — сказал Дaзай твердо, решительно, и голос прозвучал более уверенно, чем он чувствовал себя внутри. — Не будем ждать, что ты вспомнишь. Не будем пытаться воссоздать то, что было. Не будем давить на тебя ожиданиями вернуться к старому себе. Давай просто... начнем заново. С чистого листа. Представим, что мы два человека, которые встретились сейчас и решили познакомиться. Узнать друг друга заново, какими мы стали, без груза того, что было пять лет или десять лет назад. Просто Дaзай Осаму и Накахара Чуя, здесь и сейчас, без прошлого, которое давит на плечи.       — Это... это было бы проще, — согласился он, и в голосе послышалась благодарность. — Намного проще. Меньше страха сделать что-то не так, сказать что-то, что старый я никогда бы не сказал, повести себя не так, как ожидается. Просто... быть собой, каким я есть сейчас, и узнавать тебя таким, какой ты есть сейчас.       — Именно, — Дaзай кивнул, и почувствовал, как неловкость начинает понемногу отступать, рассеиваться, как туман под утренним солнцем. — Будем как... как незнакомцы, которые случайно встретились в больнице. У которых, правда, есть сложная общая история где-то в фоне, но которые решили не фокусироваться на ней, а строить с нуля.       — Хотя "незнакомцы" — странное слово для людей, один из которых спас жизнь другого, — Чуя усмехнулся слабо, и в усмешке была ирония, смешанная с теплом.       — Хорошо, не незнакомцы, — Дaзай согласился, поднял одну руку в примиряющем жесте. — Старые знакомые, которые... которые заново выстраивают мост. Который был раньше, но обветшал от времени и от отсутствия использования, от дождей и ветров разлуки. Нужно проверить каждую доску, понять, какие еще держат вес, какие сгнили и требуют замены, какие можно починить, а какие лучше убрать совсем и построить новые.       Чуя смотрел на него с любопытством, голова чуть наклонилась вбок.       — Ты всегда так разговариваешь? — спросил он с искренним интересом. — Метафорами и сравнениями? Мостами, которые обветшали, досками, которые сгнили? Это... это твоя обычная манера общения или ты специально сейчас для эффекта?       Дaзай моргнул, осознав, что действительно сейчас наговорил странную философскую тираду про мосты, когда можно было просто сказать "давай начнем общаться заново" в трех словах.       — Эм... часто, наверное, — признал он с легким смущением. — Это одна из моих раздражающих черт, кстати. Список длинный, предупреждаю заранее. Склонность к цветистым метафорам занимает там почетное место где-то на пятом или шестом месте.       — Акутагава упоминал, что ты невыносим, — сказал он, и в голосе слышалась усмешка. — Теперь я начинаю понимать, что он имел в виду.       — Видишь! — Дaзай развел руками театрально. — Уже начинается. Моя репутация меня опережает. Даже не успели толком поговорить, а ты уже знаешь, что я невыносим. Это, кстати, тоже в списке. Где-то на третьем месте, сразу после "склонность к суицидальным попыткам" и "патологическая лживость".       Чуя покачал головой, но на лице его читалась не раздражение, а что-то похожее на нежность, теплое снисхождение.       — Ты странный, Дaзай Осаму.       — Говорят, это мое главное качество, — Дaзай пожал плечами с нарочитой беззаботностью. — Если бы я был нормальным, скучным, предсказуемым, меня бы никто не запомнил. А так я запоминающийся. Незабываемый. Как зубная боль или песня, которая застревает в голове и не выходит неделю.       Неловкость рассеивалась все больше с каждой репликой, атмосфера становилась легче, почти игривой.       — Слушай, — Дaзай решился, — я тут заметил, когда ездил на процедуры на первый этаж, что в клинике есть кафетерий. Говорят, кофе там делают приличный, не растворимый порошок из автомата, а настоящий, из кофемашины. И сэндвичи съедобные, не та безвкусная масса, которую подают в палаты. Хочешь... сходим? Поговорим в более комфортной обстановке, чем больничный коридор.       Он попытался сделать предложение легким, непринужденным, как будто это была случайная идея, которая только что пришла в голову, а не то, что он обдумывал последние тридцать секунд, пытаясь найти способ продлить встречу, и не расходиться сразу по палатам. Чуя задумался на секунду, и Дaзай видел, как он взвешивает варианты, оценивает свои силы.       — До кафетерия точно дойду. Медленно, с остановками, если нога начнет болеть слишком сильно, но дойду. Справлюсь.       — Отлично, — Дазай почувствовал, как внутри что-то расслабилось, теплая волна облегчения прокатилась по груди, по рукам, растекаясь приятным теплом. — Тогда пошли. Только медленно, в темпе двух раненых инвалидов на костылях, которые только-только начали заново учиться ходить. Потому что если мы вдруг решим устроить соревнование на скорость или начнем торопиться, это будет печальное, жалкое зрелище, которое развеселит весь медицинский персонал и станет больничной легендой на годы вперед. Нас будут вспоминать как тех двух идиотов, которые попытались бежать на костылях и упали посреди коридора.       — Договорились, — согласился он, и в голосе слышалась легкая усмешка. — Очень, очень медленно. Как улитки ползут. Или как черепахи в замедленной съемке.       — Черепахи — это еще быстро для нас, — Дазай возразил с серьезным видом. — Скорее как камни, которые потихоньку скатываются с горы под действием гравитации и эрозии. Очень, очень потихоньку. Со скоростью геологических процессов. Миллиметр в час.       Чуя покачал головой с улыбкой, но ничего не ответил на шутку. Просто развернулся и начал медленно двигаться по коридору в сторону лифта, опираясь на костыль, прихрамывая на левую ногу, но держа спину прямо, с тем упрямством, которое говорило: да, мне больно, да, я слаб, но я буду идти сам, без помощи, без поддержки, потому что могу. И Дазай уважал эту его черту больше всего. Упрямство.       Они шли рядом — оба на костылях, оба хромающие, двигающиеся синхронно, словно танцоры, отрепетировавшие сложный номер до автоматизма. Не договариваясь словами, не обсуждая темп, просто автоматически подстраиваясь друг под друга на каком-то инстинктивном уровне, считывая ритм движения партнера периферийным зрением, слухом, шестым чувством.       В замкнутом пространстве лифта, где зеркальные стены умножали их отражения до бесконечности, создавая коридор из Дазаев и Чуй, тишина стала плотнее, более осязаемой, почти физически давящей. Дазай смотрел на цифровой дисплей над дверью: "2"... "1"... Звон. Приехали.       Двери разошлись, открывая вид на просторный холл первого этажа с высокими потолками, мраморным полом, большими окнами во всю стену, через которые лился солнечный свет.       Кафетерий располагался в дальнем крыле, отделенный от основного холла стеклянной перегородкой с раздвижными дверями. Над входом висела деревянная табличка с надписью "Кафе Сакура" и нарисованным цветком вишни.       Они остановились у входа одновременно, посмотрели друг на друга.       — Знаешь, — Чуя сказал задумчиво,глядя на табличку, — "Сакура". Цветы вишни. Символ красоты и быстротечности жизни. Цветут всего неделю, потом опадают. Философски как-то для больничного кафе, не находишь?       — Ну, — Дазай пожал плечами с легкой усмешкой, — учитывая, что мы оба чуть не стали частью этой самой быстротечности жизни буквально неделю назад, название подходящее. Символичное. Напоминает ценить момент, пока он есть. Еще звучит лучше, чем "Кафе Выживших" или "Столовая для Тех, Кого Почти Убили".       Чуя издал короткий смешок, который говорил, что шутка была дурацкой, но смешной.       — Ты невозможен, — сказал он, качая головой, но на губах играла улыбка. — Даже в больнице с пулевым ранением в ноге ты умудряешься шутить про смерть.       — Это моя способность, — Дазай ответил с серьезным видом. — Другие одаренные получают контроль над гравитацией или превращение в тигра. Я получил способность шутить неуместно в любой ситуации. Очень полезно на похоронах и в отделениях интенсивной терапии.       — Ужасная способность, — сказал Чуя, но голос его был теплым, без осуждения. — Худшая, которую я слышал.       — Зато запоминающаяся, — Дазай толкнул дверь кафе плечом, придерживая ее для Чуи. — Заходи, философ. Пойдем пить кофе и размышлять о быстротечности жизни и о том, почему больничные сэндвичи называются сэндвичами, когда в них нет ничего общего с настоящей едой.       Дверь закрылась за ними с тихим шипением гидравлики, отсекая больничный холл, коридоры с палатами, весь тот мир боли и восстановления, оставляя только это маленькое пространство — кафе с видом на сад, утренний свет, запах кофе, и они вдвоем, два человека на костылях, которые решили начать заново, узнать друг друга, построить что-то новое из осколков того, что было разбито.       Это был хороший старт.       Может быть, даже очень хороший.