Над пропастью во лжи

      Кабинет Танаки-сан был маленьким и светлым, с огромным окном, выходившим на больничный сад, пах спиртом, бумагой и стерильным спокойствием, которое за недели въелось в Дазая, как табачный дым въелся в ткань тренча. На подоконнике стоял чахлый кактус в глиняном горшке — единственная живая вещь в комнате. За несколько дней, что Осаму не приезжал в клинику, он успел отвыкнуть от этого запаха. Удерживал себя на расстоянии под любым предлогом, какой подворачивался под руку, — работа, расследование, бумаги, — лишь бы не входить в палату триста три раньше, чем будет к этому готов.       Танака подняла взгляд от раскрытой папки. Она сидела за столом прямо, собранно, в белом халате поверх темной одежды, и седина в ее волосах была убрана в строгий узел. На лице застыло выражение, которое появлялось у нее всякий раз при виде Дазая, — смесь профессиональной выдержки и неодобрения, потому что она слишком хорошо знала, чего ждать от сидящего напротив пациента.       — Дазай-сан. Я ждала вас раньше.       — Был занят, — Он опустился на стул напротив, складываясь в нарочито небрежную позу. — Отчеты. Мой коллега Куникида был неумолим. Я пытался призвать его к благоразумию, но работа ему важнее моего физического и психологического здоровья.       Это была полуправда, и она повисла между ними ровно настолько, чтобы Танака ее расслышала. Она молча развернула к нему папку, в которой неделями копились графики, анализы, столбцы цифр, прежде складывавшиеся в одну безнадежную линию.       — Раз пришли — смотрите сами.       Дазай придвинул папку ближе. Опустил взгляд на страницу.       Он не был врачом, но читать данные умел. Несколько секунд он просто смотрел, давая глазам пройти по столбцам, по датам, по тонкой ломаной линии, прочерченной поверх сетки. И то, что он увидел, заставило что-то внутри сжаться и обрадоваться разом, двумя противоположными движениями, неразделимо слитыми в одно.       Линия шла вверх.       Эта линия неделями лежала плоско на самом дне графика, не реагируя на препараты и рецепты, потому что Танака перебирала их вслепую. Теперь же эта линия впервые надломилась и поползла к верху страницы. Дазай смотрел на нее долго, дольше, чем требовалось. Информация была проста, а вот то, что она означала, простым не было совсем.       — Это благодаря тому, что вы принесли, — сказала Танака. — Названия препаратов, дозировки, последовательность, в которой их вводили. — Она говорила медленно, будто раскладывала перед ним карты по одной. — Я наконец понимаю, с чем работаю. До этого я лечила следствие, не зная причины. А это, Дазай-сан, все равно что вычерпывать воду из лодки, не заткнув пробоину. Сколько ни вычерпывай, она прибывает. — Танака чуть подалась вперед. — Теперь я вижу пробоину. И, кажется, знаю, чем ее заткнуть.       — Память возвращается, — сказал Дазай.       Это не было вопросом. Но и утверждением быть не решалось. Слова вышли осторожными, тихими, будто он боялся спугнуть то, что за ними стояло.       Танака помолчала. Прежде чем ответить, она неторопливо закрыла папку, ладонью разгладив обложку, и сложила руки поверх нее, скрепив их в замок.       — Я не стану обещать того, чего не могу гарантировать, ни вам, ни ему. Но впервые за все время я могу сказать, что шанс есть, — она встретила его взгляд прямо. — Если динамика сохранится, а пока она сохраняется, Накахара-сан имеет хорошие шансы вернуть если не все, то значительную часть.       Вот оно как.       Дазай сидел неподвижно и смотрел на закрытую папку, на ровные руки главврача поверх обложки, на чахлый кактус за плечом, белую стену, на все что угодно, кроме того, что разворачивалось сейчас внутри него самого. На лице он держал легкую, ничего не значащую улыбку, которую надевал машинально, и которая ни единой тенью не выдавала того, что лежало под ней.       Потому что он был рад. Это была чистая правда, и он держался за нее обеими руками. Рад искренне, всем, что в нем еще умело радоваться, потому что сказанное Танакой-сан значило, что Чуя вернет себя самого. Что он перестанет просыпаться по ночам от кошмаров, перестанет быть человеком, въезжающим в собственную жизнь, как в дом покойника.       И ровно под этой радостью, неотделимо от нее, спаянное с ней намертво, лежало нечто другое.       Потому что вернуть себя означало вернуть все. Не только хорошее, светлое, удобное. Вернуть себя означало вернуть и того Чую, который помнил, кто такой Дазай Осаму и что он сделал за годы, которые они знали друг друга. Того Чую, который ненавидел его по-настоящему, по-черному, всем нутром, и имел на это все права на свете. Который, открыв глаза и вспомнив, отшатнулся бы от руки, к которой сейчас сам же льнется. Отшвырнул бы ее.       Дазай знал это. Чем выше ползла линия на графике Танаки-сан, тем ближе подходил тот день. Каждый отвоеванный показатель приближал минуту, в которую Чуя вспомнит и перестанет смотреть на него так, как смотрит сейчас.       И все равно он принес эти данные. Спустился за ними в подвал, вытащил их из чужого горла, выложил Танаке до последней цифры, ничего не утаив. Потому что выбор между тем, чтобы Чуе стало легче, и тем, чтобы Дазаю остаться рядом, не был для него выбором вовсе. Он сделал то, что приближало его собственный конец. Сознательно. И назвал это про себя единственным словом, которое подходило — любовью.       — Хорошо, — произнес Дазай наконец, и голос вышел легким, почти беспечным. — Это хорошие новости. Чуя будет доволен, — несколько секунд в кабинете было тихо. За окном, в саду, ветер качнул ветку, и тень от нее прошла по белой стене и сползла обратно. — Есть еще кое-что, — Осаму чуть подался вперед, и Танака, уловив перемену, отложила ручку, которую до этого машинально вертела в пальцах.       — Слушаю.       — Голос, — сказал Дазай.       Он не стал объяснять, какой именно голос, не стал подбирать обтекаемых формулировок. По тому, как дрогнуло лицо Танаки, он понял, что объяснять и не нужно. Она знала. Или, по меньшей мере, догадывалась.       — Что вам известно про Арахабаки? — спросил он прямо, глядя ей в глаза. — Мне не нужна общая информация про сингулярность — это я и так знаю. Я про то, что сидит у него в голове. И разговаривает с ним. Расскажите, что знаете.       В это время в офисе Вооруженного детективного агентства день медленно сползал к вечеру. Работа в этот час обычно затихала сама собой. Рампо уехал еще в обед на какое-то место преступления, утащив за собой Йосано, которая ворчала, но пошла. Куникида заперся в переговорной с телефоном и стопкой бумаг и не показывался оттуда уже час. Кэндзи отправили с поручением в порт. Дазая не было вовсе, все знали, что он в клинике.       Так и вышло, что у окна, в гаснущем золоте предвечернего света, остались двое. Ацуши домывал чашки. Он стоял у маленькой раковины в углу и медленно мыл их по одной. Тщательнее, чем требовалось. Мыть чашки позволяло не оборачиваться. А не оборачиваться сейчас было стратегически важно, потому что стоило обернуться — и пришлось бы посмотреть на Акутагаву. А смотреть на Акутагаву в упор Ацуши до сих пор не научился без того, чтобы внутри все не сжималось и не теплело одновременно.       Акутагава привычно сидел на краю чужого стола.       Он зашел час назад под предлогом, истончавшимся с каждым разом до полной прозрачности. Передача документов, которые можно было передать через кого угодно. Он сам знал, что предлог никуда не годится, и знал, что Ацуши это знает, и от этого знания оба держались за свои роли упрямее обычного, потому что роли были единственным, что еще стояло между ними и тем, что давно следовало назвать вслух.       Ацуши домыл посуду, перевернул ее на сушилку, вытер руки полотенцем. Чай они допили давно — две пустые кружки да остывший чайник были всем, что осталось от предлога, под которым Акутагава задержался в опустевшем офисе еще на час после того, как закончил все дела.       — Тебе, наверное, пора, — сказал Ацуши, не оборачиваясь. — Поздно уже. Куникида-сан скоро освободится, начнет спрашивать, почему ты еще здесь.       — Скажу, что по делу.       — Дело ты закрыл два часа назад. — Ацуши повесил полотенце на крючок и наконец повернулся. — Он видел, как ты подписал последний отчет. И отдал его. И все равно остался.       Акутагава не ответил. Возразить было нечего — отчет действительно был подписан и отдан, предлог исчерпан до дна, и они оба это знали. Он сидел на краю чужого стола и понимал, что сейчас, по всякой логике, должен встать и уйти. Что любой нормальный человек на его месте давно бы ушел. Что оставаться дальше — значит признать вслух то, что он отказывался признавать даже про себя.       — Зачем ты вообще приходишь, — спросил Ацуши наконец.       Это прозвучало тихо. И даже не было упреком, скорее вопросом, который он задавал не столько Акутагаве, сколько самому себе, вслух, потому что больше не мог держать его внутри. Голос его на последнем слове чуть дрогнул, и эта крошечная трещина сказала больше, чем сказали бы любые слова.       Акутагава молчал.       Он мог бы ответить, как отвечал всегда: по делу Портовой мафии, по поручению Дазай-сана. Слова стояли наготове, выученные, гладкие, отполированные многократным повторением. Но он смотрел на Ацуши, на закатный свет, лежащий на его лице, на разноцветные глаза, в которых не было ничего, кроме прямого, обезоруживающего вопроса, — и слова не шли. Впервые отсутствие ответа не ощущалось поражением.       Ацуши сделал еще шаг.       Это был один короткий шаг через комнату, но он стер безопасное расстояние, на котором еще можно было притворяться, будто они просто двое коллег, задержавшихся в опустевшем офисе. Акутагава, который ни разу за всю жизнь не отступал перед противником, поймал себя на том, что не двигается с места только усилием воли. Сердце колотилось от чего-то, против чего Расемон был бесполезен. У него вообще не было оружия. Акутагава мог бы встать. Мог бы бросить что-нибудь язвительное, восстановить дистанцию одним точным, ядовитым словом, как делал всегда. Колкость поднялась к языку.       И осталась там же непроизнесенной.       Потому что Ацуши стоял теперь совсем близко, перед самым столом, на краю которого сидел Акутагава, и смотрел на него снизу вверх — почти вровень, но все же чуть снизу, — и в его лице не было ни страха, ни осторожности, какой требовала ситуация. Была только прямая, упрямая решимость.       — Я тебя сейчас поцелую, — сказал Ацуши тихо. Слова вышли неровными, но он не отвел глаз. — Если ты не хочешь — встань и уйди. Прямо сейчас. Я не обижусь и больше не заговорю об этом. Но если ты останешься сидеть, я тебя поцелую. Так что решай.       Тишина в офисе стала плотной.       Где-то за стеной приглушенно звучал голос Куникиды, говорившего по телефону. За окном, далеко внизу, шумел вечерний город. Закатный свет дополз до их ног, до ножек стола, до края черного плаща, свисавшего тяжелыми складками.       Акутагава не встал.       Он не пошевелился вовсе — окаменел. И эта неподвижность была единственным ответом, который он мог дать, потому что произнести вслух «останусь» язык отказывался наотрез, а встать и уйти — отказывалось все остальное. Он сидел, с колотящимся где-то в горле сердцем, и не двигался.       Ацуши понял.       Конечно, понял — он всегда читал Акутагаву лучше, чем тот хотел быть прочитанным. На лице его мелькнул испуг от собственной смелости, от того, что он действительно сейчас это сделает. А потом он наклонился и поцеловал.       Вышло неловко.       Совсем не так, как, должно быть, рисовалось Ацуши, если он вообще позволял себе это рисовать. Он чуть поспешил, не рассчитал, ткнулся губами в уголок рта прежде, чем нашел сами губы. От него пахло зеленым чаем и теми леденцами, которыми его вечно угощал Рампо. Поцелуй был осторожным, робким. Рука Ацуши поднялась, нашла рукав черного плаща, вцепилась в ткань и смяла ее в кулаке.       Акутагава не умел принимать ничего иначе как через сопротивление. Всю жизнь отвечал на протянутую руку оскалом и агрессией. Но он не сопротивлялся.       Впервые. Совсем.       Рюноскэ сидел, окаменевший, и позволял себя целовать — неловко, бережно, робко, — и медленно, по миллиметру, отпускал вечную внутреннюю готовность к удару. Где-то на дне сознания еще металось привычное «оттолкни, скажи что-нибудь злое, спаси себя». Но он не оттолкнул, не стал спасаться.       Когда Ацуши отстранился всего на пару сантиметров, он не убрал руку с рукава. Дышал часто, лицо горело до самых ушей, но смотрел прямо, упрямо, не отводя глаз, будто боялся, что стоит отвести — и Рюноскэ успеет передумать, отгородиться, сделать вид, что ничего не было.       — Ты не ушел, — сказал он тихо. Чуть удивленно и чуть торжествующе.       — Замолчи, — отозвался Акутагава хрипло.       — Но ты правда не ушел.       — Я сказал — замолчи.       У Рюноскэ никогда не было слов для такого. Он сделал единственное, что пришло в голову в тот короткий миг, прежде чем голова полностью отключилась — обхватил ладонью чужой затылок и подался вперед сам. Поцеловал Ацуши снова, грубее, неумелее, злее, вкладывая в это все, чего не мог выговорить ни одним словом за всю свою жизнь.       Накаджима тихо засмеялся ему в губы. И этот смех оказался самым невыносимым из всего, что Акутагаве пришлось вынести за весь этот долгий, бесконечный день.       Чуя в это время не спал.       Дазай не приходил уже несколько дней, и палата за это время снова стала голой, тихой, лишенной тепла. Теперь Чуя замечал. Лежал в темноте на спине, смотрел в потолок, по которому полосами скользил свет фар с дороги под окном, и слушал тишину. К сожалению, это была не та звенящая, чистая тишина, что наступала, когда Дазай сжимал его пальцы или утыкался лбом в плечо, обнимая. Это была другая пустота — плотная, ноющая, в глубине которой уже ворочалось знакомое, темное существо.       От скуки, а может, от беспокойной, зудящей под кожей энергии, которой некуда было деться в четырех стенах, Чуя почти бездумно потянулся к «Смутной печали».       Она отозвалась мгновенно, с готовностью голодного зверя. Мир резко качнулся, смазывая углы, верх и низ поменялись местами. Способность послушно перетекла по венам, и через секунду Чуя уже стоял на потолке, глядя сверху вниз на пустую смятую постель, на тумбочку и на всю палату, опрокинутую под ним вверх дном. Способность слушалась безупречно — единственное, что вернулось к нему целиком, без провалов и трещин. Это успокаивало. Хоть что-то в его теле не сбросилось до заводских настроек.       Он постоял так, вниз головой, чувствуя, как тяжелая кровь приливает к лицу, а по телу разливается привычный, покалывающий багряный свет. Потом сел прямо на побеленный потолок, спиной к выключенной лампе, и обхватил колени руками. Чуя гипнотизировал перевернутую комнату под собой, заклиная реальность, и ждал, пока Арахабаки соизволит вставить свои пять копеек.       Тот не заставил себя ждать.       Гул нарастал медленно, исподволь, пробиваясь сквозь мысли сначала тупым, давящим напряжением за глазницами. Потом заворочался ниже, в самом основании черепа, где прочно обосновался Бог. Наконец, тяжелый, вибрирующий голос всплыл на поверхность сознания — лениво и сыто.       — Не спишь, — сказал Арахабаки с ласковым удовлетворением. — Конечно, не спишь. Его же нет. Удобно я устроился, не правда ли? Стоит твоему перебинтованному уйти — и я снова дома. И ты опять висишь под потолком, как летучая мышь, и злишься. Картина маслом.       Чуя не ответил. Он знал по опыту: отвечать на эти провокации — значит добровольно втягиваться в разговор с тем, кто живет у тебя в голове и знает каждую твою мысль за секунду до того, как она оформится в слова. Это все равно что спорить с собственным отражением в треснувшем зеркале — бесполезно и унизительно. Он только крепче обхватил колени, сильнее вжимаясь подошвами в побелку потолка, и упорно молчал.       — Молчишь, — голос в черепной коробке был доволен и этим. — Ну молчи. Я и так скажу. Мне ведь есть что поведать тебе сегодня, Накахара Чуя. Хорошие новости, между прочим. Для тебя хорошие, для меня — не очень. Твоя память возвращается. Скоро снова станешь собой.       Что-то в груди Чуи болезненно дрогнуло. Память — то, чего он отчаянно жаждал все эти бесконечные недели; то, ради чего безропотно терпел иглы, унизительные процедуры и сводящие с ума бессонные ночи. То, ради чего Дазай спустился в подвал Портовой мафии, ставя интересы и здоровье Чуи выше своих принципов.       — О, ты обрадовался. — В голосе скользнуло что-то почти жалостливое. — Чувствую, как у тебя екнуло. Бедный. Ты ведь всерьез думаешь, что это и правда твоя память возвращается. Что вот эти картинки, которые всплывают у тебя перед глазами в последние дни, — твои личные.       Чуя замер, едва дыша. Какие картинки? В последние дни из темноты действительно что-то выплывало — обрывки чужих разговоров, размытые тени, лица без имен. Он принимал это за память. За первые, хрупкие ее ростки.       — А с чего ты взял, что они твои? — спросил Арахабаки мягко, почти заботливо. — Подумай. Ты не можешь их проверить. Тебе всплыло чужое лицо — а ты откуда знаешь, что это подлинное воспоминание, а не я тебе его подсунул? Ты ведь не отличишь, Чуя. У тебя нет инструмента, чтобы отличить. Все сперва проходит через меня.       — Замолчи, — выговорил Чуя глухо, цепляясь взглядом за перевернутую темноту пола.       — Я серьезно, Накахара Чуя. Без обид. — Голос звучал ровно, рассудительно, и от этой железной логики было в сто крат хуже, чем от любой ядовитой издевки. — Откуда тебе знать, что хоть одно из твоих воспоминаний настоящее? Откуда тебе знать, что я не вплетаю в них себя? Чуть-чуть, самую малость. Здесь подправлю штрих, там добавлю деталь. Ты вспомнишь что-то про Дазая — теплое, хорошее, — а это буду я, рассказывающий тебе красивую сказку. Или наоборот. Мы с тобой в одной голове, заперты в одной клетке.       Чуя судорожно сжал зубы. Внутри, прямо под ребрами, лавиной поднималось что-то раскаленное, тяжелое, абсолютно неуправляемое.       — Вот, например, сейчас. — Арахабаки понизил голос до доверительного, интимного шепота. — Ты висишь тут, под самым потолком, и думаешь, что невыносимо соскучился по нему. Что тебе паршиво без него. А ты уверен, что это твое собственное чувство? Может, это я тебе усердно нашептываю, чтобы ты сильнее к нему привязался? Чтобы зависел. Чтобы скулил и не мог без него уснуть — и послушно приходил ко мне каждую ночь. Удобно же. А что, если вся твоя нежность к нему — исключительно моя работа?       — ХВАТИТ.       Слово диким зверем вырвалось наружу, заполнив пустую палату хриплым криком, — и в ту же секунду гравитация сорвалась. Чуя отпустил «Смутную печаль» в бешеном приступе слепой ярости, совсем не рассчитав силы.       Мир с оглушительным треском рухнул обратно на место. Потолок резко стал потолком, пол — полом, и Чуя камнем полетел вниз, на кровать — тяжело, зло, наотмашь, всем телом. Металлические пружины жалобно охнули под жестким ударом. Он плюхнулся на смятую постель навзничь, судорожно ловя ртом воздух; пальцы сами собой до белых костяшек впились в ткань простыни. Хотелось ударить со всей силы, до хруста костей вбить кулак в стену или тумбочку, лишь бы выпустить этот рвущийся наружу ядерный огонь. Гнев пришел из ниоткуда, мгновенный, несоразмерный, затопивший сознание черной волной, и Чуя на долю секунды перестал понимать, откуда в нем столько этой первобытной злости и почему она вспыхивает так быстро.       И это пугало сильнее всего. То, как легко его теперь срывало с петель. Как близко к поверхности лежала эта разрушительная ярость, готовая сдетонировать от одного случайного слова.       — Ну вот, — протянул Арахабаки с глубоким, искренним удовлетворением. — Видишь? Опять. Я ведь и пальцем тебя не тронул, только озвучил мысль, а ты уже сверзился с потолка и готов крушить казенную мебель. Скажи мне честно, Накахара: это ты сейчас разозлился? Или все-таки я? Ты ведь не знаешь. Физически не можешь знать. — Из темноты донесся тихий смешок. — В том-то и беда. Ты больше не можешь доверять ни одной своей мысли. Ни одному своему чувству. Все может быть твоим. А может — моим. И ты будешь гадать до конца своих дней, где кончается Накахара Чуя и начинаюсь Я.       Чуя лежал на растерзанной постели, дыша тяжело и прерывисто. Сердце колотилось в грудной клетке, как пойманная птица, но он не находил, что возразить. Потому что тварь на дне была права. Он не мог проверить и не мог провести границу.       Вспыхнувший только что гнев уже стремительно остывал, оставляя после себя лишь мертвенную пустоту и тошнотворное, липкое сомнение. Была ли эта ярость его собственной? А щемящая тоска по Дазаю — его? А тот абсолютный, глубокий покой, который он чувствовал, когда Дазай просто сидел рядом, — был ли он настоящим, человеческим, или его искусственно взрастил Бог, потому что этой твари зачем-то выгодна близость с чертовым суицидником?       Чуя с силой прижал ладони к лицу, упираясь основаниями больших пальцев в глазницы. Под кожей бешено, набатом бился пульс.       — Я знаю, что чувствую, — выдавил он наконец сквозь сжатые зубы — тихо, упрямо, скорее самому себе, чем затаившемуся чудовищу. — Это мое. Слышишь меня? Мое.       — Конечно, твое, — охотно согласился Арахабаки ласково. — Раз уж ты так себе напридумывал. Спи, Накахара. Если, конечно, сможешь отличить свой собственный сон от того, что я решу тебе показать.       Голос окончательно стих, лениво уходя на глубину, сворачиваясь кольцами на самом дне сознания.       А Чуя так и остался лежать в перевернутой темноте до самого рассвета, не решаясь сомкнуть веки. Он смертельно боялся закрыть глаза. И впервые за все недели пребывания в этой стерильной палате он отчетливо поймал себя на мысли, что боится не потери памяти, и даже не самого Арахабаки. Он до ужаса боялся того, что внутри его собственного тела больше не осталось ни одного тайного, неприкосновенного места, где он все еще оставался бы самим собой, а не марионеткой в руках вшитого в него Бога.       Дазай пришел на следующий день, ближе к вечеру.       Чуя услышал его раньше, узнал шаги в коридоре, которые тело выучило за недели и по которому, оказывается, тосковало, сколько бы Чуя ни запрещал себе называть это тоской. А потом — три стука в дверь. Тот же дурацкий пароль, что и всегда. И сердце под ребрами дернулось предательски радостно, рефлекторно еще до того, как мозг успел обработать звук.       Вся ночная муть на мгновение отступила, смытая одним этим простым, телесным, не подлежащим разбору фактом: он пришел.       — Входи уже, Дазай, — сказал Чуя, и собственный голос выдал куда больше, чем он был готов был позволить. В этой хриплой, надтреснутой ноте слишком явно сквозило удушливое ночное одиночество.       Дверь послушно открылась. Дазай шагнул внутрь палаты. Он был в своем неизменном бежевом тренче, пахнущем уличной прохладой, с помятым бумажным пакетом в руке и растрепанными ветром волосами. Но не успел он произнести ни одного из своих обычных, дурацких приветствий, как Чуя уже был на ногах.       Он пересек палату в несколько стремительных шагов — сам, на почти зажившей ноге, — и обнял Дазая крепко, обеими руками, наотмашь зарывшись лицом ему в грудь. Чуя прижался к нему так, как не позволял себе никогда прежде, потому что невыносимо соскучился.       И гул в голове опал мгновенно. Бог на самом дне сознания захлебнулся обнуляющей силой, забился в свой дальний угол и замолчал. В наступившей оглушительной тишине, он впервые за сутки смог просто дышать. Спокойно, глубоко, больше не прислушиваясь с липким подозрением к каждому собственному чувству.       — Ого, — выдохнул Дазай, явно застигнутый врасплох. Пакет он кое-как пристроил на тумбочку, не глядя, и обнял Чую в ответ сначала осторожно, будто не веря, потом крепче, обхватив за спину обеими руками. — И тебе привет. Кто-то соскучился.       — Заткнись, — пробормотал Чуя ему в плечо, не отстраняясь. — Тебя три дня не было.       — Дела были, — голос Дазая стал мягче, и ладонь его медленно прошлась вверх-вниз по спине Чуи. — Скучал по мне? Признайся. Это останется между нами и этими четырьмя стенами.       — Еще чего. Размечтался.       Чуя все же отстранился — ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо, — и, поддавшись порыву, которого сам от себя не ждал, быстро поцеловал Дазая в щеку. И тут же демонстративно сморщил нос, отдернувшись на сантиметр.       — Колючий.       Он преувеличивал, конечно. Щека была едва шершавой, не более, но повод был слишком хорош, чтобы его упускать.       — Ужас, — продолжил Чуя серьезно, потирая губы тыльной стороной ладони с видом глубоко пострадавшего. — Ты вообще бреешься? Об тебя порезаться можно. Я тут раны зализываю неделями, а ты приходишь и добавляешь новые. Бессовестный.       — Какая трагедия, — Дазай и не подумал оскорбиться — наоборот, наклонился чуть ближе, понизив голос, и в темных глазах заплясало что-то откровенно довольное. — Бедный, нежный чиби. Не вынес целого миллиметра щетины. Как же ты раньше-то со мной целовался и не жаловался?       — Раньше мне было не до того.       — А теперь, значит, до того, — Осаму улыбнулся шире. — Какой ты стал привередливый. Раны он зализывает. — Он провел костяшками пальцев по собственной щеке, проверяя, и хмыкнул. — И ведь почти гладко. Это ты придираешься, Чуя. Ищешь повод потрогать мое лицо и не признаешься.       — Вот еще, — Чуя фыркнул, но щеки чуть потеплели, потому что попадание было точным. — Больно надо. Просто констатирую факт. Хочешь меня целовать — брейся каждый день. Это не я придирчивый, это у меня стандарты.       — Стандарты, — повторил Дазай с притворным благоговением. — Я польщен, что попадаю хотя бы в нижнюю их границу. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая Чую с ленивым, теплым прищуром. — Значит, будем целоваться. Раз уж речь зашла о стандартах и о том, как их соблюдать. Я готов начать прямо сейчас и доказать, что миллиметр щетины — не помеха, если подойти к делу с душой.       — Сначала побрейся, наждак.       — Сначала перестань на меня так смотреть, — парировал Дазай, не двигаясь с места и не сводя с него глаз, — иначе я приму твое недовольство за прямое руководство к действию.       Чуя закатил глаза, но не отодвинулся и не выпустил отворот тренча, за который держался. Стояли близко, переругиваясь ни о чем, откровенно флиртуя и споря о несчастной несуществующей щетине. Здесь, рядом с Дазаем, поддразнивая его из-за ерунды, чувствуя под губами чуть шершавую щеку, Чуя почему-то знал, что чувствует. Без сомнений. Он знал, что это его чувства. И что он влюблен в этого человека.       Чуя целовал его зло, требовательно, до боли сминая губы, словно пытался силой вколотить в Дазая все то, что так и не решился произнести вслух. В этом яростном, отчаянном напоре ломалась вся его гордость: там была и глухая тоска, которую он упрямо отрицал три дня, и удушливый страх безумия, едва не сожравший его этой ночью, и то самое, простое, оглушительное облегчение от того, что Дазай снова здесь. Чуя впивался в его губы, ловя чужое дыхание, как утопающий ловит воздух, и пальцы его намертво, до белых костяшек вцепились в ткань бежевого тренча.       Осаму отозвался мгновенно. Из его груди вырвался глухой, рваный выдох прямо Чуе в губы — горячий, почти удивленный этой неприкрытой жаждой. Тяжелые ладони Дазая взметнулись вверх, собственнически сминая одежду на спине Чуи, и наконец прижали его к себе жестко, наотмашь, всем телом, не оставив между ними ни единого миллиметра воздуха.       Дазай перехватил инициативу с той же жадной агрессией, отвечая на укус укусом, углубляя поцелуй до головокружения. Его пальцы зарылись в рыжие волосы Чуи, фиксируя затылок, заставляя запрокинуть голову, пока их языки сталкивались в каком-то безумном, рваном ритме.       Они отступали к кровати неловко, смазанными, путаными шагами, так и не найдя в себе сил разорвать поцелуй. Сталкивались коленями, Чуя слепо пятился назад, пока не уперся подколеньями в жесткую металлическую раму. Не раздумывая, он резко потянул Дазая за собой вниз, и они оба рухнули на узкую больничную постель — тесно, нелепо, вполовину не помещаясь на скрипнувшем матрасе. Осаму едва успел выбросить руку в сторону, ловя равновесие, и они оба коротко, тихо засмеялись прямо друг другу в губы, задыхаясь от этой внезапной сумбурной близости.       — Эта кровать рассчитана исключительно на одного, — приглушенно пробормотал Дазай, упираясь локтем куда-то в стену, чтобы окончательно не скатиться на пол.       — Тогда не разваливайся на ней так, будто у себя дома, — огрызнулся Чуя, хотя сам крепче сжал пальцы на его плечах.       — Я гость, — Дазай плавно перенес вес, устраиваясь удобнее в этом ограниченном пространстве и нависая над Чуей всем телом. В его потемневших глазах, совсем близко, плясало нечто обжигающе горячее. — А гостям, между прочим, положено гостеприимство. Ты ужасный хозяин, Чуя. Никакого уважения к человеку, который тащил тебе через полгорода еду.       — В пакете, который ты безжалостно швырнул на тумбу, едва меня увидел, — парировал Чуя, дернув уголком губ и глядя на него снизу вверх.       — У меня были дела поважнее, — Дазай склонился ниже, едва ощутимо коснулся губами уголка его рта, затем двинулся к скуле, к линии челюсти. Он целовал неторопливо, бережно, будто у них впереди была вся ночь и весь этот чертов мир. — Я просто расставлял приоритеты. Еда подождет. А вот ты ждать страшно не любишь.       — А ты тянешь нарочно, — Чуя послушно запрокинул голову, открывая горло под эти медленные, дразнящие прикосновения, и его пальцы снова зарылись в темные волосы. — Каждый раз так делаешь. Чтобы я просил.       — А ты попроси, — выдохнул Дазай ему прямо в кожу, опаляя чувствительное место за ухом. — Всего один раз, Чуя. С тебя ведь не убудет.       — Размечтался.       Дазай тихо, довольно рассмеялся и не стал настаивать — вместо этого спустился губами ниже, к шее, ловя губами бьющуюся на ключице жилку. Чуя шумно втянул воздух сквозь зубы, неосознанно выгибаясь навстречу. Длинные пальцы Дазая скользнули под ворот тонкой больничной рубашки, легли на голую кожу поясницы. Его ладони были обжигающе горячими, и Чуя вздрогнул всем телом.       — Подожди, — выговорил он вдруг, с трудом вылавливая ускользающую мысль из тумана удовольствия. — Дверь…       — Заперта, — Дазай даже не поднял головы, увлеченно исследуя поцелуями ложбинку между ключицами. — Запер, как только вошел.       — Точно?       — Чуя, — он все-таки оторвался, заглядывая ему в лицо сверху вниз. — Я, вообще-то, профессиональный детектив. Справиться с одним дверным замком — в пределах моих скромных способностей. К тому же я слишком хорошо тебя знаю. Думаешь, я не предусмотрел, что ты накинешься на меня прямо с порога?       — Я не накидывался!       — Ты стиснул меня так, что у меня ребра затрещали, отчитал за щетину и уложил в постель быстрее, чем я успел сообразить, куда деть ужин. — Дазай картинно приподнял бровь. — Если это у тебя не «накидывался», то мне искренне страшно представить, как выглядит настоящее нападение.       — Сейчас покажу, — пригрозил Чуя и, ухватив его за ворот рубашки, дернул обратно к себе.       Тренч наконец с шорохом полетел на пол — Дазай стряхнул его с плеч, не без труда выпутавшись из рукавов под тихое ворчание Чуи о том, что он копается как старик. Они снова едва не скатились с узкого матраса, и снова коротко засмеялись. Новый поцелуй сбивался от этого смеха, выходил беспорядочным, рваным, неглубоким, но невероятно теплым и живым.       — Кажется, кто-то здесь соскучился по мне гораздо сильнее, чем пытается показать, — негромко произнес Дазай, отстранившись на миг.       Он замер над ним, удерживая вес на локтях, и его взгляд медленно, намеренно скользнул вниз по телу Чуи, где сквозь тонкую ткань брюк слишком отчетливо и требовательно проглядывал напряженный стояк.       Прежде чем Чуя успел в своей привычной манере огрызнуться, Дазай плавно опустил ладонь ему между бедер. Его длинные пальцы легли поверх натянувшейся ткани, накрывая Чую плотным полуобхватом, и аккуратно, дразняще сжали.       Чуя судорожно втянул воздух сквозь зубы и замер, чувствуя, как к щекам приливает яростный жар. Его пальцы, запутавшиеся в темных волосах Дазая, неосознанно сжали пряди крепче, до боли притягивая его обратно к себе, но Осаму не позволил поцеловать себя снова. Он зафиксировал Чую этой хваткой, заставляя прочувствовать каждое мимолетное движение своей ладони.       — И у тебя совершенно не получается это скрыть, — голос Дазая стал совсем тихим. Он медленно провел большим пальцем вдоль напряженного ствола через ткань, обозначая длину и плотность чужого желания. — А ты ведь уверял, что я тебя злю.       Чуя поймал его взгляд и дышать стало физически трудно.       Дазай, решив окончательно перечеркнуть любые попытки сопротивления, снова обезоруживающе улыбнулся. Он убрал руку от паха, но лишь для того, чтобы плавно двинуться вниз. Его ладони скользнули по бокам Чуи, оглаживая ребра, заставляя его сладко вздрагивать от прикосновений, а затем спустились к бедрам, крепко, до онемения сжимая их, фиксируя Чую под собой.       Сам Осаму подался вперед и нырнул головой прямо под полы тонкой рубашки. Ткань накрыла его сверху, отрезая от остального мира, пока он увлеченно выцеловывал грудь Чуи — неторопливо, влажно, очерчивая и ловя губами рельеф мышц, каждый сантиметр кожи. Дазай продвигался все дальше к животу, не сводя глаз с лица Чуи сквозь полупрозрачный ворот. Он считывал каждую тень в рыжих ресницах, каждый рваный, сбившийся вдох, всем существом наслаждаясь своей абсолютной властью над ним.       — А вот теперь, — пробормотал он куда-то в пупок, опаляя горячим дыханием обнаженную кожу, отчего по телу Накахары прошлась крупная дрожь. Осаму устроился удобнее между его коленей, и его тяжелые ладони собственнически скользнули по бедрам, уверенно раздвигая их в стороны. — Попроси меня, Чуя. Ну же.       — Дазай… — в этот раз имя вырвалось тихим, почти умоляющим стоном, но Чуя упрямо попытался вернуть себе крупицы контроля. — Не зли меня.       — Я и не злю, — Чуя почувствовал его горячее дыхание совсем близко к поясу брюк. Осаму слегка подался вперед, намеренно, дразняще прижимаясь щекой его стояку через одежду, заставляя Чую судорожно выгнуться навстречу этой пытке. — Я просто предлагаю. Одно-единственное слово, Чуя. Я ведь не прошу невозможного. Скажи его, и я сделаю все, что ты хочешь.       Чуя смотрел на него сверху вниз. Осаму растрепанный, с лихорадочно горящими глазами устроился между его бедер так, что не оставалось никаких сомнений в его намерениях. Чуя чувствовал, как по венам вместо крови разливается чистое, концентрированное вожделение. Он понимал, что проиграл. Понимал, что Дазай чувствует его тело каждой клеточкой своей кожи и что весь этот сладкий, мучительный спектакль затеян ровно ради того, чтобы услышать, как Чуя окончательно сдастся.       И самым невыносимым, самым прекрасным было то, что сдаться хотелось безумно. Хотелось отдать этот контроль, выжечь остатки гордости в этом общем огне.       — …Пожалуйста, — выдавил он сквозь зубы. Пальцы Чуи судорожно впились в плечи Дазая, требуя, прекращая это ожидание.       Улыбка Дазая стала ослепительной — хищной, сытой и бесконечно влюбленной.       — Можешь, когда очень захочешь, — выдохнул он тихо, подаваясь вперед, избавляя его от лишней одежды и окончательно лишая Чую рассудка. — Смотри на меня, не закрывай глаза.       Чуя смотрел вниз, как было велено, едва дыша. Осаму действовал без спешки, хотя для него это был совершенно новый, неизведанный опыт. В его жизни хватало женщин, и многие из них были чертовски хороши в том, чтобы доставлять ему удовольствие, так что чисто теоретически Дазай прекрасно знал, как устроен этот процесс. Но одно дело лениво принимать чужую ласку, и совсем другое самому осесть между чужих бедер.       Не имея реального опыта, он полагался на память и собственную интуицию, и эта легкая, осторожная заминка делала все происходящее запредельно интимным.       Дазай обхватил пальцами основание, плотно фиксируя, а затем подался вперед и медленно, пробуя на вкус, слизнул выступившую каплю, ведя языком от самой уздечки до головки. Чуя судорожно сжал зубы, чтобы не выдавать того, как сильно его на самом деле ведет от этой новой, непривычно осторожной манеры Дазая. Осаму учился прямо на ходу, исследовал его тело, с каждым движением действовал все смелее и напористее. На смену осторожности пришел чистый инстинкт: Дазай вбирал Чую в рот глубже, уверенно зажимая свободной ладонью его бедро, заставляя Чую окончательно потерять связь с реальностью.       — Тш-ш, — приглушенно донеслось снизу. Дазай на секунду отстранился, прикусывая нежную кожу внутренней стороны бедра Чуи. — Не сдерживайся. Мне ведь нужно знать, правильно ли я все делаю.       В его блестящих от возбуждения глазах скользнул знакомый огонек азарта. Осаму явно забавляло то, как тяжело Чуе дается контроль над собственным голосом.       Дазай удерживал головку прямо у себя на языке, вспоминая чужие движения, и принялся плоско вылизывать ее по кругу. Он бережно очерчивал края, а затем слегка прижимал к небу, заставляя Чую беспомощно выгибаться навстречу этой влажной, плотной ласке. Ладонь Дазая на бедре Чуи сжалась сильнее, когда он почувствовал, как Накахара судорожно пытается подстроиться под его рваный, пока еще ищущий ритм.       Дазай снова подался вперед, и в этот раз его движения стали глубже и увереннее. Он плотно обхватил губами ствол, помогая себе ладонью у самого основания, и начал медленно, по нарастающей задавать ровный, тягучий ритм. Чуя почувствовал, как горячая волна удовольствия глухо ударила в голову. Больничная палата окончательно поплыла перед глазами. Накахара сильнее потянул Дазая за волосы вверх, заставляя его ускориться, и из груди наконец вырвался рваный, хриплый выдох, который он больше не смог в себе удержать.       Постепенно Дазай поймал волну и начал откровенно играться, увлеченный реакцией чужого тела. Он то втягивал Чую чуть глубже, заставляя мышцы горла плотно обжимать ствол, то медленно выпускал обратно, оставляя на губах лишь самый кончик, который тут же принимался дразняще щекотать языком. Чуя чувствовал этот непредсказуемый контраст.       Пальцы Накахары зарылись глубже, сжались в темных волосах, мягкие пряди скользили между пальцами, пока он тянул их на себя. Дазай отозвался низким, утробным звуком, вибрация которого прокатилась по всему телу Чуи разом. Он запрокинул голову на подушку. Из горла вырвался звук, который он не сдержал и не успел поймать, — хриплый, беспомощный, незнакомый стон. Накахара чувствовал каждое невыносимо близкое, влажное, дразнящее движение, доводящее его до безумия.       — Осаму… — выговорил он рвано, на выдохе, когда чужой язык коснулся самой чувствительной точки.       Дазай не думал останавливаться, но по тому, как он сбился с установленного ритма, который теперь стал более рваным и жадным, Чуя прочел ответ. Осаму услышал свое имя. Он брал глубже, напористее, затапливая Накахару рваным выдохом прямо в раскрытую кожу.       Напряжение скручивалось все туже, толчками поднимаясь к той черте, за которой сознание окончательно отключалось. Чуя попытался вытолкнуть сквозь зубы хоть слово, хоть какое-то предупреждение, но воздуха в легких критически не хватало. Дазай понял все по одному лишь судорожному рывку его бедер под своими ладонями. Он не замедлился, пошел напролом, перехватив Чую у самого основания и задав новый ритм: быстрый, жесткий, доводящий до оргазма.       Чуя переломился. Звук застрял в горле, спина выгнулась дугой, и все тело свело одной долгой, острой судорогой. Осаму принял этот финал целиком, не отстраняясь ни на миллиметр — он плотно держал Чую губами, ловя каждую пульсацию. Единственным, что удерживало Чую от падения в этот хаос, были чужие ладони, мертвой хваткой вцепившиеся в его бедра.       Дазай остался внизу, не позволяя моменту резко оборваться. Когда партнера отпустила судорога, Осаму начал двигаться медленно, бережно собирая языком остатки чужой разрядки, стирая все следы оргазма и возвращая Чуе томительное ощущение тепла. В этих плавных, ленивых мазках горячего языка не было ни стыда, ни неловкости — только чистое, эгоистичное желание забрать себе все до последней капли.       Закончив, Осаму плавно приподнялся на локтях, нависая сверху, и заглянул Чуе в лицо. Его глаза встретили затуманившийся взгляд Накахары. Дазай мягко ткнулся носом в его скулу, деля на двоих один рваный выдох, пока тишина в палате медленно обретала прежние контуры.       Чуя все еще хрипло, рвано дышал, чувствуя, как к телу медленно возвращается чувствительность. Он открыл глаза и скользнул взглядом по лицу Дазая, замечая, насколько тот заторможен и как лихорадочно блестят его потемневшие глаза. Осаму тяжело наваливался сверху, и сквозь ткань брюк в бедро Чуи слишком отчетливо упирался его собственный, натянутый до предела стояк.       Чуя коротко, хрипло усмехнулся прямо ему в губы. Не говоря ни слова, Накахара спустил ладонь к его поясу. Пальцы двигались быстро, без тени сомнения: он вслепую рванул ремень, с щелчком расстегнул пуговицу и потянул вниз змейку ширинки. Дазай над ним заметно замер, перестав дышать, а его ладони скользнули вверх по телу Чуи и мертвой хваткой вцепились в его плечи, фиксируя их обоих.       Чуя без церемоний нырнул рукой под ткань нижнего белья, мгновенно обхватывая горячую, пульсирующую плоть. Осаму судорожно втянул воздух сквозь зубы и закинул голову назад, когда пальцы Накахары плотно сомкнулись на стволе и сделали первый, уверенный мазок вверх, размазывая скопившийся на головке предъэякулят.       — Двигайся, — приказал Чуя глухим, сорванным голосом, подстраиваясь под его тяжелое дыхание и ускоряя ритм. Надрачивать Дазаю, видя, как этот ублюдок окончательно теряет свою хваленую маску контроля и плавится в его руках — это было отдельным, ни с чем не сравнимым удовольствием.       Дазай подчинился мгновенно. Он подался вперед, плотнее вжимаясь в чужую ладонь, и его движения стали рваными, тяжелыми, растерявшими всю былую изящность. Осаму хрипел Чуе куда-то в шею, горячо и влажно мажа губами по коже, пока Накахара методично и жестко гонял кожу по стволу, не давая ни секунды передышки.       Напряжение внутри Дазая достигло пика слишком быстро — сказались минуты воздержания и вкус Чуи, все еще оставшийся на его собственных губах. Ладони на плечах Чуи впились в плоть намертво, сминая ткань рубашки.       — Чуя… блять, — выдохнул Дазай, и в его голосе впервые проскользнула чистая, беспомощная паника.       Из его горла вырвался глухой, сорванный стон, и он резко, до упора подался тазом вперед, изливаясь короткими, обжигающими толчками прямо Чуе в ладонь. Накахара держал крепко, чувствуя, как пальцы мгновенно затапливает густым, концентрированным жаром, но не разжимал руку, пока Осаму не содрогнулся в последний раз. Спермы было немного, и вся она осталась строго в чужой горсти, не проронив ни капли на светлую ткань брюк или простыни.       Осаму обессиленно рухнул лбом в плечо Чуи, крупно дрожа и пытаясь вернуть контроль над сорванным дыханием.       Чуя аккуратно достал руку из-под нижнего белья и брюк. Он посмотрел на свою ладонь, затем перевел взгляд на растрепанного, тяжело дышащего Дазая. Накахара приподнял голову и медленно, демонстративно облизал собственные пальцы, слизывая горячие, солоноватые остатки их общей страсти. Он мазнул языком по коже, убирая все дочисто, не сводя глаз с Осаму.       Дазай, заметив это, прерывисто выдохнул и приоткрыл глаза. В его потемневшем взгляде читалось такое глухое, ошеломленное восхищение, какого Чуя не видел у него еще никогда.       Кровать была узкой, недостаточно широкой для двоих, но они не против тесноты.       Дазай уже вытянулся на боку, и, закинув одну руку за голову, даже не стал поправлять расстегнутые брюки, лишь спрятал член в нижнее белье. Тут же собственнически перекинул руку через талию Чуи, притягивая его спиной к своей груди, и шумно, рвано выдохнул ему в затылок.       — Ну и как я тебе на вкус, Чуя? — тихо, с ленивой и бесстыдной усмешкой прошептал Дазай прямо в рыжие пряди, сильнее вжимаясь пахом в его бедро. — Не слишком распробовал? Могу повторить.       Чуя приоткрыл глаза и коротко, хрипло фыркнул, поудобнее устраиваясь в кольце чужих рук и затылком утыкаясь Дазаю в подбородок. Он повернул голову назад, мазнув губами по его челюсти, и протянул сорванным, но издевательским голосом:       — Слишком много треплешься для того, кто только что чуть не разрыдался от простой дрочки. И да, ты солоноват, Осаму. Тебе нужно пить больше воды, иначе в следующий раз я тебя просто заставлю это сожрать.       Дазай тихо, хрипло рассмеялся, и эта вибрация приятно отозвалась в груди Чуи.       — Какая жестокость, — Осаму притиснулся еще ближе, утыкаясь носом в его шею и слизывая за ухом успевшую остыть каплю пота. — Зато ты был идеален. Теперь я точно знаю, ради чего стоило дожить до двадцати трех лет. Не дергайся, и дай мне тебя погреть.       — Я и не думал уходить, — пробормотал Чуя, накрывая ладонь Дазая на своей талии и наконец закрывая глаза. Просто позволил себе расслабиться.       Чуя проснулся выспавшимся.       Он понял это по непривычной легкости в теле, удивительно ясной голове и ровному, свободному дыханию. Не было свинцовой тяжести в груди и саднящего от крика горла, тошнотворно ужаса, в котором он выныривал из кошмаров все последние недели. Чуя просто отдохнул впервые за всю свою короткую новую жизнь.       За спиной было до умопомрачения тепло. Чуя лежал в кольце чужих рук, и память о ночи вернулась мягко, интимно, затопив грудь горячей волной. Ему не было стыдно за то, что между ними произошло, — только тепло. Он осторожно, боясь выпустить это ощущение, повернулся лицом к Осаму и замер, затаив дыхание.       Дазай спал плохо. Его брови были напряженно сведены, между ними залегла глубокая, горькая складка. Под глазами темнели густые тени, набежавшие за ночь, а губы были плотно сжаты. Даже во сне этот невозможный человек не отпускал то, что грызло его изнутри. Чуя смотрел на его осунувшееся лицо, и внутри все болезненно сжалось. Накахара сразу понял, что пока он сам спал без единого кошмара, Дазай не сомкнул глаз почти до рассвета. Осаму глушил Арахабаки, давая ему спокойно поспать, пока его собственную голову заглушить было некому.       Все эти недели Дазай оберегал его, как хрупкое стекло, а Чуя принимал это, упрямо прячась за ворчанием и недовольством. Но теперь, глядя на беззащитно спящего Осаму, Чуя почувствовал, как вся его напускная броня окончательно осыпается, оставляя после себя только чистую, щемящую нежность. Ему отчаянно, до дрожи в пальцах захотелось укрыть Дазая от всего мира, вернуть ему хотя бы каплю той безопасности, которую Накахара чувствует рядом с ним.       Теперь он мог.       Чуя выбрался из-под чужой руки по миллиметру, замирая и едва дыша каждый раз, когда Дазай хмурился во сне. Сел, спустил ноги на прохладный пол. Заживающая нога отозвалась глухой, но вполне терпимой болью.       Первым делом он на цыпочках подошел к двери и повернул ключ. Раздался тихий щелчок замка. Чуя оставил дверь приоткрытой на узкую щель, впуская в комнату свежесть июньского утра и далекие, сонные звуки просыпающейся клиники.       Дазай без него на кровати свернулся чуть плотнее, инстинктивно пытаясь удержать уходящее тепло, и спрятал лицо в подушку. Сердце Чуи пропустило удар от того, каким потерянным Осаму выглядел в этой опустевшей постели.       Будить его Чуя не стал бы ни за что на свете. Он бесшумно двигался по палате, стараясь сделать для него все, что было в его силах. Ласково, бережно поднял с пола брошенный ночью тренч, встряхнул его и аккуратно расправил на спинке стула. Налил в стакан свежей воды из графина и поставил на тумбочку, чтобы Осаму мог сразу промочить пересохшее горло, когда проснется.       В палату из приоткрытой двери потянуло утренней прохладой. Чуя заметил, как Дазай во сне едва заметно передернул плечами от сквозняка, пытаясь укутаться в собственную измятую рубашку. Накахара мягко, тепло улыбнулся уголками губ. Действуя максимально осторожно, на цыпочках приблизился к постели и накрыл Дазая одеялом до самого подбородка, бережно подоткнув края со стороны спины. Осаму под этим плотным, уютным весом почти сразу расслабился, глубже зарываясь лицом в подушку.       Настал его черед баловать этого придурка.       Чуя вернулся к постели и невесомо опустился на самый край матраса. Сердце билось часто и взволнованно. Поколебавшись секунду, Чуя протянул руку и самыми кончиками пальцев, едва касаясь, провел по растрепанным темным волосам Дазая, бережно убирая непослушную прядь со лба. Глаза Чуи в этот момент светились такой открытой, безграничной любовью, которую он никогда бы не позволил себе показать, если бы Осаму бодрствовал. Это был его личный, тайный долг, который он возвращал с замиранием сердца.       Осаму сладко шевельнулся под этим ласковым прикосновением. Складка между его бровями наконец-то разгладилась, лицо расслабилось. Он не проснулся, но бессознательно, чисто инстинктивно потянулся щекой навстречу теплой ладони Чуи, утыкаясь в нее носом и шумно, облегченно выдыхая в кожу.       Чуя замер, боясь пошевелиться, чувствуя, как по щекам разливается глупый, счастливый румянец. Он мягко развернул ладонь, позволяя Дазаю уткнуться в нее удобнее, и позволил себе подольше погладить его по щеке большим пальцем.       — Спи, — выговорил он одними губами, глядя на него со всей нежностью, на какую был способен. — Я здесь.       Дазай не ответил, но его пальцы слепо, дремотно переплелись с пальцами Чуи, закрепляя это безмолвное обещание. Накахара улыбнулся, устраиваясь удобнее. В палату мягко лилось июньское солнце, но сейчас весь мир для них сузился до этой узкой больничной кровати и одной тишины на двоих.       Чую выписали в пятницу, а в понедельник он уже стоял у входа в штаб-квартиру Портовой мафии.       Доктор Танака отпускала его неохотно, снабдив списком рекомендаций длиной в вытянутую руку и графиком осмотров на месяц вперед. Будь ее воля, она бы продержала Накахару в клинике еще неделю, но исполнительный комитет не мог долго оставаться без главы. Каждый день отсутствия Чуи в кресле означал, что решения принимает кто-то другой, а этого организация себе позволить не могла.       Его возвращения ждали. Это чувствовалось по тому, как мгновенно расступался перед ним вестибюль, как слаженно и тихо склонялись головы. Мафия принимала своего исполнителя назад. Вот только никакого триггера не произошло, внутри ничего не откликалось. Он понимал, что вернулся домой, но этот дом пока казался ему декорацией к чужой жизни.       Ноги знали, где свернуть, рука тянулась к нужной двери, плечи расправлялись под взглядами, которые провожали его отовсюду. Люди расступались, кланялись низко, замолкали при его приближении и провожали глазами, в которых стояло благоговейное внимание. Чуя ловил эти взгляды и держал лицо. Маска непроницаемого превосходства сидела на нем как влитая: инстинкты подсказывали, что глава исполнительного комитета не имеет права показывать растерянность.       Акутагава ждал его у окна в конце коридора. Он пытался казаться мрачным, серьезным, но в подозрительно спокойном взгляде сквозило едва уловимое, сытое удовлетворение. Будто этот вечно недовольный жизнью парень совсем недавно урвал самый главный кусок пирога — и Чуя готов был поклясться, что этот «пирог» пахнет тигриной шерстью. Дазай уже успел растрепать ему о «тайных» отношениях нового поколения «Двойного черного».       — Чуя-сан, — Рюноскэ вежливо поклонился. — Босс распорядился, чтобы я ввел вас в курс дел. Если позволите.       — Вперед.       Они пошли по длинному коридору исполнительного комитета, где еще недавно было нечем дышать от траурных лилий. Теперь от них остался лишь слабый призрак сладкого запаха, въевшийся в шторы и ковры, зато у дверей самого кабинета Чуи высились огромные, пышные букеты живых цветов в напольных вазах. Мафия праздновала возвращение своего исполнителя, но Акутагава, казалось, этих подношений вообще не замечал. Он говорил на ходу, и Чуя быстро понял, отчего Босс выбрал именно его: парень докладывал идеально. Сухо, точно, без единого лишнего слова, выстраивая картину по кирпичику — положение на портах, расстановка сил, смещение сфер влияния за недели отсутствия Накахары.       Голос Рюноскэ звучал ровно и профессионально. Чуя слушал, кивал.       — …таким образом, перемирие между Аоки и Курода держится, — говорил Акутагава, — но держится на честном слове на том соглашении, которое вы заключили лично с прежним главой Аоки полгода назад. Сейчас, после смены главы, новый человек хочет подтверждения. Он ждет, что вы напомните ему условия и подтвердите, что они в силе. — Акутагава чуть повернул голову. — Условия вы, разумеется, помните.       Чуя остановился посреди коридора.       — Какие условия?       Акутагава осекся на полушаге, обернулся. На его обычно бесстрастном лице промелькнуло запоздалое озарение. Договоренности такого уровня не доверяли бумаге, чтобы исключить утечку, — их хранили только в головах. Но голову Чуи вычистили дочиста.       — Они были устными, — произнес Акутагава медленно, осторожно, будто ступал по тонкому льду. — Нигде не зафиксированы. Вы настояли на этом сами. Условия знали только двое: вы и прежний глава Аоки. А прежний глава Аоки мертв уже четыре месяца.       Значит, соглашения больше нет.       Чуя стоял посреди коридора и чувствовал, как под ребрами поднимается тревога. Прежние провалы в памяти были личными — лицо, годы, имена. Этот же ставил под удар чужие жизни и хрупкое равновесие в городе, выторгованное им самим. На секунду Чую накрыло острой беспомощностью, но мафиозная выучка сработала быстрее, заставив его жестко выпрямить спину.       — Раз я их не помню — считай, условий не было вовсе, — ровно ответил Чуя. — Назначь новому главе Аоки встречу на нейтральной территории. На этой неделе.       — Что им передать сейчас?       — Ничего. — Чуя двинулся дальше по коридору, Акутагава пристроился на полшага позади. — На встрече я заявлю, что обстоятельства изменились и Портовая мафия пересматривает договоренности с нуля. Если они начнут цепляться за старый регламент, скажи, что прежний договор слишком сильно ущемлял наши интересы. Что я вернулся, свежим взглядом переоценил ситуацию и остался недоволен.       Акутагава молчал несколько шагов. А потом тихо добавил:       — Прежний вы сделал бы так же. Это обнадеживает, Чуя-сан.       Накахара ничего не ответил, напряжение внутри самую малость спало. В этих сухих словах Акутагавы оказалось больше опоры, чем во всех благоговейных поклонах за утро. Он справился. С горем пополам, залатав дыру в памяти чистой наглостью и выкрутившись на ходу. И идя дальше по коридору, Чуя окончательно принял новые правила игры.       К полудню Чуя добрался наконец до собственного кабинета.       Здесь его явно ждали. Уборщицы совершили невозможное: огромные окна в две стороны — на залив и на город — были вымыты до зеркального блеска, на темном дереве широкого стола и кожаных креслах не осталось ни единой пылинки, а полы сияли свежим лаком. Кабинет буквально блестел чистотой и пах свежестью, кондиционированным воздухом и едва уловимым дорогим парфюмом. Книжные полки вдоль стены выстроились идеальными рядами — корешок к корешку по какой-то системе, понятной прежнему Чуе и загадочной для нынешнего.       Чуя только-только сел за стол, примериваясь к кожаному креслу и привыкая к панорамному виду на залив, как дверь без всякого стука с грохотом распахнулась.       — Командир Чуя-сан собственной персоной! — раздалось с порога. — Живой, здоровый, при полном параде! Чистота-то какая, аж глаза режет. Они тут ради вас генеральную устроили, что ли?       В дверях стоял молодой парень — рыжеватый, с пластырем на носу и наглейшей, широкой ухмылкой. Его одежда была растрепана, волосы торчали в стороны, а смотрел он на Чую с беспардонным, мальчишеским облегчением, что на фоне утренних унылых поклонов это подействовало как глоток ледяной воды.       — А я уж думал, придется речь толкать, — продолжал он, по-хозяйски проходя в глубь кабинета. Он бесцеремонно усадился в гостевое кресло, закинул ногу прямо на подлокотник и вальяжно развалился, будто пришел к себе домой. — Прощальную, ага. У меня, между прочим, был заготовлен шикарный текст. Слезовыжимательный, сопливый. Я вас там таким святым расписал — заслушаешься! Половина вранья, конечно, но зато как красиво звучало. Жалко, пропал шедевр. Хотя ладно, хрен с ним. Лучше уж вы тут сидите и портите мне настроение своим хмурым видом, чем я буду корячиться на кладбище.       Чуя смотрел на этого наглеца и отчаянно рылся в пустоте, где должно было лежать имя. Пусто. Но внутри поднялось удивительное чувство легкости. Тело мгновенно расслабилось, что-то ему подсказывало, что перед этим парнем можно не играть великого главу исполкома.       — Тачихара, — подсказал Арахабаки лениво, словно делая одолжение. — Из «Чёрных ящериц». Твой дружок сорванец, сигареты тебе носил. Ты безнадежен, Накахара Чуя. Забыл даже это...       — Тачихара.       Рыжий парень просиял, не заметив заминки, и поправил сползающую с подлокотника ногу:       — Он самый! Ну, выкладывайте, шеф. Каково это — вернуться с того света? Свет в конце тоннеля видели? Или там на входе выдают анкету, заставляют стоять в бесконечной очереди, а на кассе сидит Мори-сама и ласково шепчет, что ваш отпуск аннулирован?       — Хуже, — усмехнулся Чуя, и на губах сама собой появилась привычная хищная ухмылка. — Меня уже почти оформили в первый круг ада, но тут сверху спустили приказ, что меня назначают главой Исполкома преисподней, а тебя распределяют ко мне в замы. Я представил, что мне и в загробной жизни придётся слушать твой треп, ужаснулся, послал чертей к черту и вернулся в земной мир.       Тачихара оглушительно расхохотался на весь кабинет, запрокинув голову и хлопнув себя по колену.       — Вот! Вот за это я вас и люблю! — Он притворно вытер слезу. — А то остальные придурки ходят вокруг на цыпочках, дышать боятся. Кланяются, шепчутся, зыркают так, будто вы хрустальный и рассыплетесь от громкого чиха. Тошно смотреть! А вы — все тот же.       Он откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову, и сощурился, глядя на Чую абсолютно по-свойски:       — Короче, командир, есть дело. На выходных наши собираются. Бар на набережной, тот самый, где мы часто зависаем, — он кивнул на сияющее окно, за которым искрился порт. — Приходите. Посидим, бахнем, расскажем вам про вас же — глядишь, чего и вспомните. А не вспомните, так хоть поржете. Раньше-то вы оттуда последним уползали. И далеко не всегда, прямо скажем, на своих двоих.       — Скажешь тоже, — приподнял бровь Чуя.       — И не подумаю, — ухмыльнулся Тачихара. — Вы пить умели так, что любо-дорого посмотреть. Умеете, точнее. Это, я думаю, никакая амнезия не сожрет, это в крови. — Он вдруг чуть сбавил обороты, и сквозь непрошибаемую наглость проглянуло что-то по-настоящему теплое. — Да и вообще... Вам бы среди своих побыть, Чуя-сан. Нормально, по-человечески. А то все отчеты, рожи эти протокольные, перемирия. Мы ж не просто пушечное мясо. Мы это... свои же.       Сказал — и тут же хмыкнул, явно смутившись собственной редкой сентиментальности. Он резко поднялся, шумно потянулся, хрустнув суставами, и направился к выходу.       — Короче, придете — отлично. Не придете — сам приду в субботу, свяжу и притащу. — Тачихара уже взялся за ручку двери, но замер, обернувшись с откровенно ехидным прищуром. — Да, и вот еще что, шеф. Имейте в виду: вы там, в прошлой жизни, легендой были. По женской части. Девчонки за вами табунами бегали, только свистни. Память вам, положим, отшибло, но репутация-то осталась, цветет и пахнет! — Он заговорщицки подмигнул. — Так что пользуйтесь, грех добру пропадать.       И он вылетел из кабинета так же стремительно, как и ворвался, оставив дверь нараспашку. Парадная, вымытая до блеска комната сразу показалась странно притихшей без его веселого трепа. День обещал быть долгим.       Ближе к вечеру в дверь постучали снова — на этот раз тихо, аккуратно, в полную противоположность тому, как ворвался Тачихара.       — Войдите, — сказал Чуя, откладывая очередную папку с отчетами за первый квартал.       Дверь открылась мягко, почти бесшумно. На пороге стояла девушка лет двадцати пяти с аккуратным каре. Серьезная, подтянутая, в строгом деловом костюме. В ее прямой осанке и уверенных движениях сразу угадывался человек, который привык нести ответственность за сложные технические системы и занимает свое место в штабе абсолютно по праву.       — Чуя-сан. Простите, что отвлекаю в конце рабочего дня, — ее голос прозвучал ровно и негромко, она вежливо наклонила голову. — Сато Ая. Руководитель смены наблюдения. Камеры, внутренние сети, контуры безопасности — порты и основные склады Мафии сейчас на мне.       Ее профессиональная сдержанность на секунду дрогнула, и Сато тепло, чуть лукаво улыбнулась. Этот взгляд разительно отличался от всего, что Накахара видел за день: в нем не было ни страха, ни благоговения перед ожившим начальством — только искренний, глубоко личный интерес.       Чуя смотрел на нее и никак не мог избавиться от странного чувства. Ее лицо цепляло взгляд, казалось смутно, до боли знакомым, хотя он был уверен, что видит эту девушку впервые в жизни. Чувство было нелогичным и раздражающим, словно забытое слово, которое вертится на языке. В его стертой памяти было пусто, но инстинкты упрямо сигнализировали о дежавю.       «Кто это?» — мысленно спросил он, заглядывая в ментальную глубину.       Арахабаки отозвался не сразу — зашевелился лениво, с явным неохотным удовольствием, и в его голосе проскользнуло веселье:       — О-о, эта... Сато, — Бог словно причмокнул, смакуя чужое смущение. — А у тебя, Накахара Чуя, оказывается, до амнезии были вполне приличные вкусы. Губа не дура! Ты на нее заглядывался, она тебе нравилась. Все шло к тому, чтобы сделать эту девочку своей любовницей. Романтику обломали на самом интересном месте, когда ты так позорно попался в плен. Сидел бы сейчас с ней под боком и горя не знал, — Арахабаки разразился раскатистым, издевательским хохотом, от которого у Чуи едва не заложило уши. — Но нет! Стоило тебе стереть память, как ты резко переключился на суицидников в бинтах! Какая потрясающая смена профориентации, я прямо горжусь тобой. До плена ты был нормальным парнем, Чуя, а теперь что? Стоило Дазаю пару заходов потрогать тебя за руку, и твоя гетеросексуальность помахала ручкой? Серьезно, Накахара Чуя? Поменял шикарную даму на это ходячее недоразумение в плаще? Ох, не могу, чертовски смешно. Смотри не ляпни девчонке, на кого ты ее променял, а то она со стыда сгорит за твой дурной вкус.       Чуя удержал лицо. Значит, прежнему ему она действительно нравилась всерьез. Он всматривался в черты Сато, пытаясь нащупать внутри хотя бы искру, хотя бы тень того притяжения, о котором говорил Бог, но внутри было глухо. И все же ощущение узнавания не проходило.       А потом его наконец осенило. Догадка ударила разом, заставив похолодеть от абсолютной ясности.       — Хватит гадать. Она просто похожа на Дазая. У тебя странный типаж.       Прежний Чуя тянулся к Сато не просто так. Эта тяга была зашита в нем изначально. Стирай память сколько угодно, но внутренний компас все равно упрямо разворачивал его в одну и ту же сторону.       — Чуя-сан? — Сато чуть склонила голову, в ее тоне проступила вежливая обеспокоенность. — Все в порядке? Вы будто задумались.       — Да, простите, — он моргнул, возвращаясь в реальность, и слегка откашлялся. — Длинный день, голова еще не полностью адаптировалась к нагрузкам.       — Конечно, я понимаю, — она сочувственно кивнула, и ее щеки едва заметно порозовели. — Не буду вас задерживать. Я просто очень хотела сказать, что искренне рада вашему возвращению. Без вас в Исполкоме было пусто... Если возникнут любые вопросы по моей части — доступы, архивы камер, что угодно — обращайтесь напрямую. В любое время.       — Спасибо, Сато-сан. Я запомню, — ответил Чуя.       Девушка еще раз коротко наклонила голову и вышла, мягко закрыв за собой дверь.       Накахара остался один в кабинете, по которому стремительно расползались вечерние тени. Внутри ворочалось новый, неудобный, но пугающе логичный вывод. Дело было вовсе не в Сато — к ней у него сейчас не осталось никаких чувств. Дело было в том, что к Дазаю его тянуло не из-за амнезии и не ради выгоды от аннулирования голоса Арахабаки. Его тянуло бы к нему при любых раскладах.       Где-то на дне сознания Бог довольно, сыто хмыкнул, будто полностью разделял его нелепый выводы, и снова погрузился в глубокую дрему.       К концу рабочего дня офис опустел, и Чуя остался один на один с тишиной. Не дав себе времени передумать, набрал до боли знакомый номер. Сняли после второго гудка.       — Утопленник слушает, — произнес ленивый голос. — Чем могу служить?       — Ты вообще способен ответить на звонок как нормальный человек?       — Чуя! — В голосе тут же прибавилось тепла, и он этого не скрывал. — Нет, не способен. Это испортило бы мне репутацию. Ну? Пережил первый день в логове зла?       — Еле-еле. — Чуя откинулся в кресле, закинул ноги на угол стола. — Меня весь день водили под руки и кланялись так, будто я статуя Будды. Один Тачихара говорил по-человечески. Остальные смотрят так, словно ждут, что я прямо в коридоре начну творить чудеса.       — А ты разве еще не начал? — Дазай хмыкнул. — Главное чудо ты уже совершил, чиби — вернулся. Осталось только превратить водопроводную воду в твой любимый Шато Петрюс, и мафия официально признает тебя своим личным Дионисом.       — Обойдутся, — фыркнул Чуя. — У меня внутри уже сидит один бог, и делиться жилплощадью с богом виноделия он точно не станет. Ему и так тесно.       — Разумеется, — вкрадчиво протянул Дазай, и в его голосе снова скользнула та самая низкая, опасная хрипотца. — Арахабаки очень грозный, но даже он тогда затих и не отсвечивал, пока я исследовал твою божественную анатомию. Так что не переживай, с твоими богами я как-нибудь договорюсь.       Чуя усмехнулся, поудобнее перехватывая трубку:       — О, вот тут поаккуратнее, — протянул Чуя, и его ухмылка в пустом кабинете стала хищной. — Исследователь хуев. Из всего твоего «исследования» я лучше всего запомнил, как послушно ты сосал, стоя передо мной на коленях. Можешь называть это как угодно, Дазай, но твоя хваленая гордость в четверг трещала по швам.       Короткая заминка на том конце. Чуя довольно прищурился в пустом кабинете — попал.       —... Чуя, — сказал Дазай с притворной строгостью, но его дыхание стало глубже и тяжелее. — Ты звонишь мне в рабочее время с подобными разговорами? Я порядочный человек. Сотрудник детективного агентства между прочим.       — Ты сотрудник, который пару дней назад запер дверь в палате и напрочь забыл, что такое приличие.       — Это я из медицинских соображений. Соблюдаем карантин.       — Карантин, — повторил Чуя, понижая голос до вкрадчивого шепота. — Теперь это так называется. И поэтому ты весь карантин простоял на коленях между моих разведенных ног?       — Я уронил ключ, — отозвался Дазай невозмутимо, хотя Чуя буквально слышал, как тот сильнее сжал пальцами телефон. — Искал на полу. Долго. Очень тщательно. Ртом, если быть точным. Пытался нащупать его в темноте через ткань твоих брюк. И, судя по твоей реакции, я его нашел. И очень хорошо отполировал.       Чуя шумно выдохнул, чувствуя, как по коже пробегает крупная дрожь от этой грязной наглости.       — Бессовестный ты лжец.       — Я предпочитаю «творческий рассказчик». — В голосе Дазая слышалась низкая, довольная улыбка. — Звучит достойнее. И тебе, помнится, мой творческий подход очень даже зашел. Ты так сладко скулил и цеплялся пальцами за мои волосы, когда я брал тебя по самые яйца.       — Творческий рассказчик, который теряет ключи строго между моих бедер и кончает от одного взгляда сверху вниз.       — У меня плохая координация, Чуя. Травма. Бинты, опять же, мешают наклоняться, приходится фиксировать меня руками за голову и трахать прямо в рот, чтобы я не падал. Тебе бы посочувствовать инвалиду, а ты издеваешься.       — Инвалид, — фыркнул Чуя, чувствуя, как внизу живота все сильнее натягивается тугая струна. — Видел бы кто-то твою координацию. Тебе бы медаль выписали. За усердие. И за глубину глотки.       — За усердие и самоотдачу, — поправил Дазай скромно. — Я ко всему подхожу ответственно. Особенно когда дело касается твоего тела. Ты же знаешь, как я люблю доводить тебя до скулежа, моя послушная собачка.       — Я уже понял, — Чуя усмехнулся, облизнув пересохшие губы и чувствуя, как внутри все сильнее разгорается тугой, тянущий жар. — Жду тебя у себя. Нам нужно закрепить пройденный материал, пока я не забыл, как глубоко ты можешь принимать.       На том конце повисла тишина — короткая, но красноречивая. Чуя буквально кожей ощущал, как Дазай на другом конце города подбирается, словно хищник перед прыжком.       — Это так главе исполкома Портовой мафии полагается приглашать к себе порядочного детективчика? — спросил Дазай наконец, и его голос стал совсем тихим, порочным. — Грязными намеками и непристойностями? Хочешь, чтобы я снова опустился перед тобой, Чуя? Или сегодня на столе будешь стонать ты?       — Это так я приглашаю тебя. — Чуя сказал это прямо, чувствуя, как горят уши, но не отступая. — Со всем причитающимся. Угрозы, непристойности, мой стол и мои колени входят в комплект. Ты против?       — Я категорически за, — отозвался Дазай, и в его голосе звенящим фоном зашуршало пальто — он уже поднимался с места. — Просто хотел услышать, как ты умоляешь.       — Осаму.       — М-м?       — Перестань трепаться и вези свою задницу ко мне. Я жду.              Они проговорили еще долго — о всякой ерунде, ни о чем, перебрасываясь колкостями и грязным флиртом. Дазай на ходу садился в такси и жаловался на Куникиду, Чуя — на лилии, чей приторный запах до сих пор стоял в коридорах штаба. Дазай предлагал поджечь здание, чтобы решить вопрос радикально, а Чуя обещал подумать и даже выделить под это дело мафиозный бюджет.       — Поздно уже, — сказал наконец Чуя, замечая, что пальцы, сжимающие трубку, подрагивают от предвкушения. — Тебе ехать. Если ты, конечно, все еще собираешься.       — Уже еду, — сказал Дазай, и в его голосе не осталось ни тени игры — только чистая, концентрированная страсть. — Не вздумай надевать ничего сложного, Чуя. Мне лень возиться с твоей портупеей и ремнями. И не засыпай без меня. Хотя нет, спи… Я разбужу тебя так, что ты сразу вспомнишь, кому принадлежишь. Творчески.       — Бессовестный. Ты же в такси.       — Жди меня. Я еду.       Чуя еще минуту сидел неподвижно в темнеющем кабинете, глядя на потемневший экран телефона, пока на губах медленно таяла хищная, предвкушающая улыбка.       Ему, в отличие от Дазая, которому тащиться сюда через всю Йокогаму на дребезжащей машине такси, на сборы много времени не требовалось. Чуя встал, расправил плечи и потянулся, со звучным хрустом разминая затекшую шею. План был прост: взять пальто, спуститься на подземную парковку и долететь до своей квартиры на мотоцикле минут за десять, нарушая все мыслимые скоростные ограничения.       Он уже потянулся к спинке кресла, где висело черное пальто, как вдруг внутри что-то тяжело, брезгливо зашевелилось.       — ЭТО БЫЛО ПРОСТО ОМЕРЗИТЕЛЬНО, — громом разнесся в голове содрогающийся от отвращения голос Арахабаки.       Чуя аж замер с протянутой рукой, мысленно закатив глаза.       — Чего тебе опять не нравится, чудовище?       — Всё! — Бог буквально захлебнулся собственной яростью и чистейшим ментальным омерзением. — Весь этот ваш разговор! Я древнее, высшее существо, я квинтэссенция разрушения и чистого хаоса, а мне приходится сидеть в первом ряду и слушать, как вы торгуетесь, кто кого глубже заглотит и на каком столе будет стонать! У меня от вашей пошлятины сейчас стены внутри треснут. Карантин у них, ключи он потерял! Фу, блять, Накахара Чуя, у тебя вообще стыд есть?       Чуя даже не подумал смутиться. Напротив, он коротко хмыкнул, резким движением натягивая пальто и крепче затягивая кожаные ремни на груди, с которыми Дазаю, по его же словам, будет «лень возиться».       — Заткнись и терпи, — мысленно огрызнулся Чуя, застегивая пряжки с тихим, уверенным кликом. — Тебя вообще никто не спрашивал. И вообще, заблокируй себе слуховые каналы, если такой нежный. Впереди целая ночь, так что советую тебе уйти в глубокую спячку прямо сейчас.       Арахабаки что-то разъяренно и нечленораздельно прорычал на пределе ультразвука, но спорить не стал — обиженно свернулся тяжелым клубком и затих где-то на затворках подсознания, демонстрируя высшую степень презрения к человеческим слабостям и порокам.       Чуя подхватил со стола ключи от байка и телефон. Огни ночной Йокогамы за окном манили своей неоновой прохладой, но внутри у него уже вовсю разгорался тугой, нетерпеливый жар. Он зашагал к выходу из кабинета, на ходу гася свет.       Впереди была пустая, летящая навстречу ночная трасса, рев мотора и острая, как чистый адреналин, уверенность в том, что дома его ждет самое правильное, грязное и абсолютно неизбежное безумие с любимым человеком.