Побочный эффект

Гермиона

— Слизеринка. — Какая проницательность. — Ты специально выбрал свой факультет? — Я предпочитаю слово «практично». Гермиона не ответила. Напряжение между ними стало таким плотным, что дышать сделалось труднее. Ещё несколько минут назад вечер казался почти хорошим. Не без странностей, конечно. С ними вообще редко что-то обходилось без странностей. Они успели поспорить о морознике, о её упрямстве, о его невыносимом характере, о том, кто именно войдёт в историю зельеварения как человек, спасший аконитовое зелье от очередной катастрофы. Северус даже улыбался. Не открыто — Мерлин упаси, — но Гермиона видела, как у него предательски дрогнули уголки губ, когда она обвинила его в том, что ему нравится огрызаться. И ей тоже нравилось. Вот это было особенно глупо. Нравилось отвечать ему. Ловить его шпильки и возвращать обратно. Видеть, как он на мгновение замирает, когда она попадает точно в цель. Нравилось, что он уже не всегда смотрел на неё как на проблему, которую однажды неосторожно впустил в свою жизнь, а иногда — как на человека. На женщину. А потом он сказал: помощница. И следом — мисс Дэвис. Трейси Дэвис Гермиона помнила смутно. Не так, как Малфоя с его вечной надменной ухмылкой. Не так, как Паркинсон, которая умела смотреть на людей так, будто боялась испачкаться одним их присутствием. Не так, как Крэбба с Гойлом — огромных, молчаливых и тупых, почти всегда маячивших рядом с Малфоем, как плохо обученные сторожевые псы. Дэвис в школе не лезла вперёд. По крайней мере, не так, чтобы её легко было вспомнить. Тихая слизеринка из их параллели, не слишком заметная на уроках, не самая громкая за своим столом, не из тех, кто первым поднимал палочку или бросал оскорбление через весь коридор. Зато слухи рядом с ней рождались удивительно быстро. Стоило кому-нибудь получить письмо из дома, выйти из больничного крыла с пятнами на лице или расплакаться после неудачного свидания, как к ужину об этом уже знали все, кто хотел знать, и половина тех, кто не хотел. Кажется, она неплохо считала. Кажется, на зельях держалась уверенно. Кажется, однажды на третьем курсе Снейп поставил ей «превосходно» за эссе о свойствах настоя полынника, и Гермиона тогда ещё злилась, потому что у неё в том же эссе была только одна пометка красными чернилами — и всё равно не высший балл. И вот теперь Северус хотел поставить её за прилавок их лавки. Их лавки. А ведь Гермиона почти поверила, что стала для него чем-то большим, чем вынужденной женой, полезным партнёром и женщиной, которая носит его ребёнка. Не любимой, но, может быть, важной. Желанной хотя бы иногда. Той, на кого он смотрит не только потому, что она сидит напротив с расчётами в руках. Все эти взаимные подколки, споры о зельях, его редкие улыбки в её сторону — всё это слишком легко сбило её с толку. Она приняла привычку за привязанность, заботу — за нежность, ночные объятия — за влечение. А очевидного не заметила: для Северуса она всё ещё оставалась частью обстоятельств, в которые его втянули. Полезной. Привычной. Иногда необходимой. Но не женщиной, которую выбирают потому, что хотят видеть рядом. Даже несмотря на то, что он каждую ночь обнимал её. Даже несмотря на то, что заботился о ней. Всё это ведь ничего не доказывало. Северус умел заботиться так же, как умел варить сложные зелья: внимательно, но без лишних чувств. Она и раньше не считала себя красивой, а теперь, когда поправилась, когда живот уже сложно было скрыть мантией или свободной одеждой, стала сама себе противной. И это чувство усиливалось с каждым днём. Неудивительно, что он хотел привести в их лавку другую женщину. Так и должно было случиться рано или поздно. В поле зрения Северуса появится кто-то новый, и Гермиона отойдёт на второй план. Если он вообще продолжит обращать на неё хоть какое-то внимание. — Она будет работать в лаборатории? Если Северус допустит Дэвис к варке зелий, это будет означать, что он полностью вычеркнул Гермиону. Снейп посмотрел на неё внимательнее. — Нет. Исключительно лавка. Прилавок, учёт, приём заказов, склад. К лаборатории мисс Дэвис не подойдёт. Гермиона кивнула, хотя легче от его ответа ей не стало. — Когда? — Дня через два. — Понятно. Спасибо, что предупредил заранее, — сказала она, не удержавшись от ехидства. Северус чуть прищурился, но отвечать не стал. И хорошо. Ещё одного обмена колкостями Гермиона сейчас не выдержала бы. Не такого, который снова мог показаться привычным, тёплым, их собственным. Ей нужно было занять руки и голову чем-то, что не имело отношения ни к Трейси Дэвис, ни к лавке, ни к тому, как быстро Северус нашёл другую женщину. Она сняла его мантию с колен, аккуратно положила на спинку кресла и встала. — Я напишу Гарри, — сказала Гермиона. — О Тедди. Он должен знать, что у нас, возможно, что-то получается. Она ни за что не стала бы писать Гарри о новом зелье, пока результат полностью не подтверждён. Незачем давать надежду, которая может оказаться ложной. Но сейчас это была единственная возможность отвлечься от мыслей о Северусе. Он и так стал занимать слишком много места в её голове. Надо же: полгода назад она боялась его, потом хотела добиться от него признания — своих способностей, своей полезности в их общем деле. А теперь жаждала его внимания к себе как к женщине. Когда это началось? Почему она не заметила, что смотрит на него уже не только как на бывшего преподавателя, партнёра или пусть даже героя войны, но и как на мужчину? Мужчину, чей взгляд на неё можно было бы счесть почти похотливым, будь в нём немного больше тепла. Как вообще возможно, чтобы поцелуй этого человека вызвал волну мурашек по всему телу и заставил желать его без всяких доводов, страхов и оправданий? Как при всей его внешней холодности он мог быть таким притягательным? Тех самых, которые он всю жизнь хранил для Лили, а теперь, однажды обрушит на эту Дэвис, — ехидно подсказал внутренний голос Гермионы. Тряхнув головой, словно пытаясь избавиться от непрошеных мыслей и внутренних споров, она вышла из кухни и поднялась на второй этаж, в кабинет. Гарри, прости, что так долго не отвечала. Я несколько раз начинала письмо и каждый раз откладывала его, потому что не знала, с чего начать. Наверное, мне нужно было сначала самой немного разобраться в том, что происходит, прежде чем пытаться объяснить это кому-то ещё. Я рада, что у вас с Джинни всё хорошо. Правда рада. Передай ей, пожалуйста, что я часто о ней думаю, даже если всё это время молчала. Это не оправдание, просто попытка честно признать очевидное: в последнее время я была не самым надёжным другом. У нас есть новости по Тедди. Кажется, мы нашли направление, которое может сработать с аконитовым зельем. Пока рано говорить о готовом составе, но первые расчёты выглядят лучше, чем всё, что у меня получалось раньше. И ещё одно. Я знаю, что многое между нами стало сложнее. Я знаю, что причинила боль тебе, Рону и всем, кто пытался меня удержать, понять или хотя бы не потерять окончательно. Мне жаль. Очень. Но ты всё ещё мой лучший друг, Гарри. И если в жизни моего ребёнка будет человек, которому я смогу доверить его без сомнений, я хочу, чтобы это был ты. Гермиона — Мисс Дэвис придёт сегодня к открытию, — сказал Северус за завтраком, проверяя список заказов. — Первые дни она будет разбираться в товарах на полках и записях по учёту. Он говорил так, будто речь шла о новой партии сушёного асфоделя, а не о женщине, которая через пару часов войдёт в их лавку и займёт место за прилавком. Гермиона кивнула. Разумная часть её должна была оценить эту сухую деловитость и успокоиться. В конце концов, Северус не сказал ничего нового и ничего страшного. Просто сообщил расписание. Разумная часть Гермионы, к сожалению, в последнее время часто оказывалась бесполезной. К открытию лавки она спустилась раньше обычного, хотя потом не смогла бы объяснить — зачем. Проверила ровность флаконов на полке с мазями, переставила два пузырька с противоожоговой мазью, поправила ценники и поймала себя на том, что напряжённо ждёт стука в дверь. Колокольчик над дверью звякнул, когда Гермиона в третий раз переставляла один и тот же флакон с успокаивающей настойкой. Трейси открыла дверь, стряхнула с тёмной мантии несколько влажных снежинок и остановилась у прилавка, ожидая, пока Северус повернётся к ней. За эти несколько секунд Гермиона успела многое заметить. В школе Трейси такой не была. Или Гермиона просто никогда не смотрела на неё достаточно внимательно. Теперь она казалась выше ростом, чем помнилась по Хогвартсу. Густые тёмные волосы лежали гладко и блестели даже в тусклом утреннем свете. Гермиона невольно сравнила свои тусклые кудри, торчащие в разные стороны, с этим богатством. После мороза лицо слизеринки слегка разрумянилось, пухлые губы невольно цепляли взгляд. Фигура у неё была стройная, подтянутая, с округлостями там, где они должны быть у женщины, а не там, где их диктовала беременность. Она выглядела взрослой, ухоженной и совершенно уместной рядом с Северусом Снейпом. Гермиона вдруг почувствовала себя слишком круглой, слишком тяжёлой и слишком неуклюжей. Как бочонок с элем, который по нелепой случайности поставили рядом с дорогим парфюмерным флаконом. Взгляд Дэвис быстро скользнул по полкам, прилавку, Северусу и Гермионе, словно она за несколько секунд успела оценить лавку, её хозяев и всё, что происходило между ними. — Мисс Дэвис, — сказал Северус, наконец повернувшись к ней. — Мистер Снейп. Трейси произнесла это спокойным тоном. Без заискивания и без школьного страха. Потом перевела взгляд на Гермиону. — Грейнджер. Гермиона почувствовала, как пальцы сами вцепились в прилавок. Желание расцарапать лицо этой Дэвис росло в геометрической прогрессии. — Миссис Снейп, — холодно поправила она. На лице Трейси не дрогнул ни один мускул. — Разумеется. Слизеринка сняла перчатки, аккуратно сложила их в сумку и внимательно посмотрела на Северуса. — С чего начать? — С учёта готовых составов, — сказал он. — Нижняя полка — косметические средства, средняя — лекарственные, верхнюю не трогать без моего разрешения. Выданные заказы отмечаются в журнале слева. Новые — справа. — Поняла. И она действительно поняла. Не переспросила, не перепутала журнал, не взяла не тот ящик, не попыталась доказать, что всё знает лучше. Через десять минут Трейси уже стояла за прилавком так, будто работала здесь не первый день: быстро находила нужные флаконы, проверяла маркировку, откладывала пустые коробки и делала пометки аккуратным почерком. Северус некоторое время наблюдал за ней. А Гермиона — за ними обоими. — Быстро разобралась. Не путаешься, — заметил он. — Редкое достоинство. — После семи лет учёбы под вашим руководством это естественно, — улыбаясь, ответила Трейси. Гермиона мысленно расчленяла женский труп. Она отвернулась к полке с настойками так резко, что едва не задела локтем флакон с сиропом белладонны. Разумеется. Конечно. Почему бы Трейси не начать флиртовать с Северусом прямо на глазах у его жены. Через несколько дней стало ясно, что Северус не ошибся с выбором. Трейси Дэвис оказалась полезной до раздражения: быстро разобралась с учётом, запомнила постоянных покупателей, не путала мази с настойками и умела вежливо отказывать тем, кто требовал «что-нибудь посильнее, но без рецепта». К лаборатории она действительно не приближалась, и это должно было успокаивать. Но не успокаивало. Гермиона пыталась заниматься своими расчётами, но голос Трейси всё равно доносился снизу. Лёгкое, почти игривое «мистер Снейп» пробиралось сквозь половицы, цеплялось за мысли и мешало сосредоточиться. Каждый раз Гермиона замирала на секунду, ожидая, как он ответит. И каждый раз злилась на себя за это ожидание. Вскоре пришёл ответ от Гарри: короткая записка с благодарностью за Тедди и неловким признанием, что он рад наконец получить от неё хоть какую-то весть. Она перечитала её дважды и убрала в ящик стола. От письма стало немного легче. Всё-таки мир не сузился до голоса Трейси в лавке и до сухости в голосе Северуса, когда он говорил со своей женой. День за днём Гермионе всё сильнее казалось, что слизеринка занимает её место. Она чувствовала себя так, будто её понемногу вытесняют из собственной жизни. Лавка работала без неё. Заказы принимались, флаконы продавались, почта отправлялась. А сама Гермиона всё чаще уходила наверх: то ныла поясница, то гудели ноги, то просто не оставалось сил стоять за прилавком и делать вид, что ей всё равно. Северус несколько раз спрашивал, что с ней. Гермиона каждый раз раздражённо отвечала, что всё нормально, пресекая любые попытки продолжить разговор. Она была зла на него. Так зла, что не сказала даже о том, что ребёнок уже начал ощутимо пинаться и ворочаться. Иногда он толкался настолько резко, что Гермиона невольно замирала с ладонью на животе. Северус мог бы почувствовать эти толчки ладонью. Если бы приложил её к животу Гермионы. Если бы Гермиона сказала ему об этом. Если бы она не была так зла на мужа и эту змею. Отдыхая после обеда в спальне, Гермиона пыталась читать справочник по зельеварению, но больше смотрела в страницу, чем понимала написанное. Строки расползались перед глазами, мысли всё равно возвращались вниз — к лавке, к Трейси, к голосу Северуса, который в последние дни вообще не обращал на неё внимания. Внизу звякнул дверной колокольчик. Гермиона оторвалась от страницы и прислушалась. — Доброе утро, Северус, — донёсся снизу голос Мейв. Обычно вместе с Мейв в лавку будто врывалась половина Гленвейра: она громко здоровалась, спрашивала, где Гермиона, и ещё до того, как Снейп успевал что-либо ответить, начинала рассказывать о новых книгах. Иногда они с Гермионой подолгу обсуждали свежие поступления в книжной лавке, пока Северус не выгонял их пить чай на кухню, чтобы они не мешали посетителям. А сегодня Мейв её не позвала. Это было странно. Справочник пришлось закрыть. Гермиона поспешила вниз так быстро, насколько ей позволяло её положение. На первом этаже остановилась: из лавки по-прежнему не доносилось ни обычного голоса Мейв, ни её смеха. Гермиона осторожно толкнула дверь в лавку и заглянула внутрь. Северус стоял почти у самого входа, спиной к ней. Он не мог видеть, что она остановилась за ним, а Мейв, стоявшая напротив, смотрела только на него. Трейси разбирала флаконы в другом конце лавки. Грейнджер уже хотела войти, но Мейв вдруг бросила быстрый взгляд в сторону Трейси и наклонилась к Северусу чуть ближе. — …уже пошли слухи, — прошептала женщина. Этого было достаточно. Слухи. Уже. По Гленвейру. О Северусе и Трейси. Что ответил Северус, Гермиона уже не слушала. В груди стало тесно, в носу предательски защипало, и зажав рот ладонью, чтоб не зарыдать в голос, она тихо отпустила дверь и отступила назад. До лестницы дошла почти вслепую, а потом начала подниматься наверх, держась за перила. Каждая ступенька давалась с таким трудом, будто она поднималась не на второй этаж собственного дома, а на Астрономическую башню. Полторы недели. Трейси появилась в лавке всего полторы недели назад — и этого хватило, чтобы у Дэвис и Снейпа начались отношения, о которых уже пошли слухи по Гленвейру. А Гермиона с ним живёт более полугода и он ни разу не дал понять, что она интересна ему как женщина. Что если он её не любит, то хотя бы испытывает влечение. Она всегда будет только нежеланной матерью его нежеланного ребёнка и деловым партнёром, навязанным ему обстоятельствами. Когда вечером дверь спальни открылась, Гермиона даже не пошевелилась. Она лежала на боку, спиной к входу, и смотрела, как лунный свет ложится бликами на оконное стекло. Горло саднило после рыданий, глаза жгло; оставалось только надеяться, что в комнате достаточно темно и Снейп ничего не заметит. — Гермиона. Она молчала. За спиной раздался шорох ткани: Северус снял мантию и, кажется, ещё несколько секунд стоял у двери, решая, стоит ли продолжать разговор. По запаху Гермиона догадалась, что он только что из лаборатории: горькая резкость аконита, спирт, дымный след от защитных чар. Значит, снова работал до последнего. Снова забыл, что в доме, кроме зелий и Трейси, есть ещё она. — Нам нужно поговорить, — сказал он усталым голосом. — Отнесись к этому серьёзно. Пока не выходи из дома без меня. Она резко открыла глаза. Ей ведь послышалось, правда? Что это ещё за запреты? — Что? — Ты меня услышала. Куда бы ты ни пошла — в лавку, на улицу, даже просто постоять на крыльце, — только в моём присутствии. — Как удобно, — ответила она не поворачиваясь. За спиной стало тихо. — Что ты имеешь в виду? Пальцы сами вцепились в край одеяла. Сказать ему? Спросить прямо? О Трейси, о слухах, о том, сколько ещё он собирается делать вид, что ничего не происходит? Спросить, почему её теперь нужно держать наверху, пока мисс Дэвис знает о делах лавки больше, чем хозяйка? Нет. Если она сейчас начнёт говорить, то сорвётся. А она не собиралась рыдать перед ним. — Ничего, — сказала она. — Не похоже. — Тогда считай, что тебе показалось. Он резко выдохнул, но сдержался. — Это не прихоть. — Конечно. — И не повод для спора. — Угу. — Гермиона, — произнёс он уже тише. Она натянула одеяло выше, почти до подбородка. — Я устала. Следующие два дня Гермиона почти не разговаривала с Северусом. Она не спорила с запретом, не пыталась выйти на улицу и не устраивала сцен. Просто перестала звать его к столу. Готовила ужин, ела сама, накладывала стазисные чары на его порцию и уходила наверх. Если он возвращался из лаборатории поздно, то находил на кухне тёплую еду и пустую комнату. В спальне было не лучше. Гермиона ложилась раньше, чем он поднимался наверх, и, даже если не спала, не открывала глаз. Впрочем, Северус и не пытался “разбудить” её. Безшумно раздевался и ложился на свою сторону кровати. А по ночам неизбежно обнимал Гермиону. Она просыпалась от тяжести его руки на своей талии, от его дыхания у затылка, от этого привычного тепла, которое ещё недавно казалось почти нежностью. Теперь от объятий мужа хотелось то плакать, то с силой сбросить его руку и спросить, кого именно он обнимает по привычке: жену или удобную часть своей жизни, которую можно запереть наверху и забыть до утра. Но она молчала. На третий день после обеда Трейси постучала в дверь кабинета. Гермиона подняла голову от расчётов. За эти дни слизеринка ни разу не поднималась наверх без необходимости, и одно её появление на пороге заставило Гермиону выпрямиться. — Миссис Уитби просит вас, — сказала Трейси. — Говорит, прошлый бальзам от подагры вы подбирали ей сами, и она не хочет брать новый без вашего совета. Гермиона отложила перо. — Я сейчас спущусь. Трейси кивнула и исчезла за дверью. В лавке пахло сушёной мятой, мазями, дождём и мокрой кошачьей шерстью. Миссис Уитби стояла у прилавка в старом плаще, на котором, кажется, успели посидеть все её семнадцать кошек, и крепко сжимала ручку зонта. Увидев Гермиону, она заметно оживилась. Северус стоял неподалёку, у стеллажа с готовыми составами, и проверял записи в журнале заказов. За разговором с покупательницей он внимательно следил, но не вмешивался. — Милая, вы уж простите, — сказала миссис Уитби, понижая голос. — Но та молодая леди дала мне баночку с зелёной крышкой, а вы в прошлый раз говорили, что мне нужна синяя. У меня от зелёной суставы потом горят. — Вы правильно сделали, что спросили, — ответила Гермиона и взяла баночку у неё из рук. — Вам нужна синяя, с меньшей концентрацией вытяжки из окопника. Зелёная — разогревающая, при воспалении она будет только жечь. — Вот! Я так и думала. Гермиона быстро нашла нужный бальзам и напомнила, как часто им пользоваться. Когда миссис Уитби ушла, колокольчик над дверью ещё звенел в тишине. Гермиона уже собиралась вернуться наверх, но Трейси, убирая на полку баночку с зелёной крышкой, вдруг сказала: — Вы слышали? В деревне говорят, что оборотней видели уже недалеко от Гленвейра. Гермиона остановилась. Северус, так и стоявший у стеллажа, резко повернул голову. — Где именно? — У северной дороги, — ответила Трейси. — По крайней мере, так сказал мистер Харпер. Его племянник вроде бы видел следы у ручья. Гермиона коротко усмехнулась. — Как удивительно. Дэвис услышала слух — и тут же решила его разнести. Некоторые привычки не меняются ещё со времён Хогвартса. Трейси обиженно отвернулась, но промолчала. — Гермиона, — резко сказал Северус. — Что? Он подошёл, взял её за локоть и вывел из лавки в узкий коридор у лестницы. Не грубо. Даже осторожно. Но при Трейси. Будто именно Гермиона сейчас сказала что-то недопустимое. — Быстро наверх, — тихо сказал он. — В спальню. И не выходи, пока я не приду. Она посмотрела на его руку на своём локте, потом на закрывшуюся за ними дверь в лавку. И только потом на Снейпа. — Вот как. — Не сейчас. — Разумеется. Дэвис же нельзя расстраивать. В лавке что-то звякнуло. Северус обернулся на звук, выругался сквозь зубы и снова посмотрел на неё. — Наверх, Гермиона. Я скоро приду. Он вернулся в лавку, даже не дождавшись ответа. Гермиона несколько секунд стояла у лестницы, чувствуя, как внутри поднимается горячая, липкая злость. Значит, за Дэвис он вступился. Достаточно было одного слова — и жену уже выводили из лавки, как лишнюю. Наверх она поднялась медленно, хотя хотелось хлопнуть дверью так, чтобы услышали и в лавке, и в лаборатории, и, желательно, на соседней улице. Войдя в спальню, Гермиона сорвала с плеч мантию и бросила её на кровать. Мантия соскользнула на пол, но поднимать не хотелось. Пусть лежит. Всё равно последнее время от самой Гермионы требовалось примерно то же самое: лежать, не мешать и ждать, пока Северус решит, что она снова нужна. В старом зеркале мелькнуло отражение, и к злости тут же прибавилась горячая, унизительная жалость к себе. На ней были пижамные штаны, спущенные ниже живота, потому что выше они уже не налезали. Покупать нормальную одежду для беременных Гермионе казалось глупым. Зачем тратить деньги на вещи, которые понадобятся всего на пару месяцев? Лицензия, ингредиенты, оборудование для лаборатории — всё было важнее. Майка тоже стала короткой. Вернее, раньше она была обычной, просто живот за последние недели вырос так, что ткань всё время задиралась. Гермиона зло потянула её вверх, почти под грудь, и посмотрела на себя. Огромный живот. Пижамные штаны на бёдрах. Тонкая полоска резинки, врезавшаяся сбоку в кожу. Потяжелевшая грудь будто тянула вниз всё тело. Волосы выбились из косы и торчали у висков, словно она дралась с кем-то и проиграла. Ноги к вечеру отекали так, что даже мягкие домашние туфли начинали давить. Ходила она уже не шагом, а переваливающейся походкой, напоминая сердитую утку. И завершали портрет опухшее от слёз лицо, красные глаза и пересохшие губы. Прекрасно. Вот это и надо было убрать наверх. Не жену. Не партнёра. Не женщину, с которой он делил дом, постель и работу. Вот это. Беременное, распухшее, неудобное напоминание о сделке, которую они заключили. Гермиона положила ладони на живот. Ребёнок тут же шевельнулся, будто возмутился вместе с ней, и она на секунду зажмурилась. — Не начинай, — тихо сказала она. — Тебе-то он хотя бы рад. Слова прозвучали глупо, обиженно и несправедливо. Но сейчас ей было всё равно. Она снова открыла глаза и посмотрела в зеркало. Трейси Дэвис наверняка не приходилось задирать майку, чтобы понять, что она привлекательна. У Трейси не опухали ноги. Трейси не задыхалась, поднимаясь на второй этаж. Трейси не нужно было держаться за перила и делать вид, что это просто осторожность, а не усталость. Мисс Дэвис стояла за прилавком с прямой спиной, блестящими волосами и этим своим игривым «мииистер Снеееейп», от которого хотелось запустить в неё банкой мази от мозолей. А Гермиону выводили из лавки за локоть. При ней. Перед ней. Поток злых, несправедливых обвинений к себе оборвался, когда за спиной открылась дверь. Она резко обернулась. Северус стоял на пороге мрачный и усталый. Рукава сорочки были закатаны до локтей, на пальцах темнели следы зелья. Увидев её полураздетой, он, кажется, вообще забыл, зачем пришёл. Ну конечно. Такое не каждый день увидишь. — Недостаточно хороша для мистера Снейпа? — резко бросила она. Он моргнул. — Что? Удивление на его лице выглядело настолько искренним, что она чуть было не поверила, что он действительно не понимает, о чём речь. — Так и скажи, что я толстая корова, — выпалила Гермиона. — Что я настолько уродлива, что ты стыдишься меня. Что ты не хочешь, чтобы кто-то видел нас вместе. Поэтому ты и запер меня наверху, да? Чтобы я не мешала. Не попадалась никому на глаза. Не портила вид твоей лавки. — Гермиона… — Не надо. Я вижу, как ты на меня смотришь. — Как? — С отвращением! Он застыл. — С каким ещё отвращением? — С таким! — Голос сорвался, и слёзы, которые она пыталась удержать, всё-таки выступили на глазах. — Будто перед тобой не женщина, а какая-то ошибка, которая раздувается с каждым днём и занимает всё больше места. Этот огромный живот, жирные ноги, грудь, волосы, лицо — всё не такое. Всё лишнее. Всё неудобное. Северус сделал шаг в комнату, но она тут же отступила к зеркалу. — Не подходи. Он остановился. — Ты сейчас говоришь вещи, которые не имеют никакого отношения к реальности. — Конечно. Проще сказать, что я всё выдумала. Что я беременная, нервная и несу чушь. — Я этого не сказал. — Но подумал. Ты всё время так смотришь. Сначала на меня, потом на Дэвис. Сравниваешь нас. А с ней всё просто, правда? Она не жирная. Не ходит как утка. У неё красивые волосы, нормальная талия, прямая спина, и она не задыхается после лестницы. Она стоит у прилавка, улыбается покупателям, кокетничает с тобой своим мерзким «мииистер Снеееейп» — и выглядит так, как должна выглядеть женщина. На этот раз изумление на лице Северуса стало совсем откровенным. — Дэвис? — О, не притворяйся, что не понимаешь. Слёзы уже текли по щекам. Гермиона зло смахнула их ладонью, но только сильнее размазала горячую влагу по лицу. — Ты меня стыдишься, — повторила она тише. — Просто скажи это вслух. Один раз. Что тебе противно быть рядом со мной. Он несколько секунд молча смотрел на неё. — Беременность, — произнёс он наконец очень медленно, будто подбирал каждое слово, — не делает женщину уродливой. Она вскинула подбородок. — Боишься признаться? Северус шагнул ближе, но снова остановился, когда она напряглась. — Ты не вызываешь у меня отвращения, — сказал он уже жёстче, будто каждое слово раздражало его самим фактом необходимости быть произнесённым. — Ни сейчас. Ни когда споришь со мной над расчётами. Ни когда засыпаешь над книгой. Ни когда ходишь по кухне в этой своей нелепой решимости сделать вид, что тебе не тяжело. Если я смотрю на тебя дольше, чем следует, это не потому, что ты мне противна. Наоборот. Пальцы сами теребили край майки, пока Гермиона слушала мужа и пыталась понять, не ослышалась ли. — Да, твоя фигура изменилась, — продолжил он, не давая ей сделать новый выпад. — Приобрела весьма соблазнительные округлости. Линия бёдер стала мягче. Грудь… наливается. Живот растёт, потому что ты носишь ребёнка. Моего ребёнка. Для тебя это, возможно, повод казнить себя перед зеркалом. Для меня — нет. Она замерла. А он выглядел так, будто сам только что наступил на мину, но назад уже дороги не было. — Не «терпимо выглядишь». Не «не так плохо, как тебе кажется». Ты красивая. И с каждым днём становишься женственнее и привлекательнее. Гермиона судорожно вдохнула. — Тогда почему ты… почему ты отдалился? Почему смотришь на Дэвис так, будто… — Мисс Дэвис, — перебил Северус, и в его голосе наконец прорезалось настоящее недоумение, — меня не интересует. — Очень убедительно. — Она наёмный сотрудник. Скорее всего, временный. И если она воображает, что её улыбки, голос или умение стоять за прилавком способны произвести на меня впечатление, то это её личная ошибка, к которой я не имею ни малейшего отношения. И потом, я взрослый мужчина, а не семнадцатилетний идиот, которого можно отвлечь гладкими волосами и умением произносить мою фамилию с придыханием. — И тебя не волнует, что она с тобой заигрывает? — Нет. — Почему? Северус посмотрел на неё так, будто её вопрос был оскорбителен. — Потому что в этой комнате стоит моя жена. Полураздетая, в слезах, уверенная, что я считаю её отвратительной, — и мне сейчас, поверь, совершенно нет дела до мисс Дэвис. Гермиона отвернулась. — А до меня тебе было дело? — спросила она глухо. — Все эти дни? Его молчание казалось честнее любого оправдания. — Меньше, чем следовало, — сказал Северус наконец. — Но не потому, что ты мне стала неприятна. А потому, что я зашился. Обычные заказы никуда не делись. Новое аконитовое зелье вышло на финальную стадию. Ещё два, максимум три дня — и я закончу. Я не просил тебя помогать, потому что видел, как тебе тяжело. Видел, как ты устаёшь. Как держишься за поясницу, когда думаешь, что я не смотрю. Как поднимаешься по лестнице медленнее, чем раньше. Решил, что если тебе тяжело, тебя нужно меньше трогать. Не тащить в лабораторию. Не заставлять сидеть над расчётами до ночи. Не дёргать из-за каждого изменения в зелье. — И решил просто убрать меня из всего? — Я решил не нагружать тебя. Гермиона тихо всхлипнула. — А сказать было нельзя? — Ты права. Нужно было сказать. Это было невозможно: Северус Снейп не спорил и признал свою ошибку. Она устало провела ладонью по лицу. — Тогда почему ты запер меня наверху? Северус помрачнел. — Потому что есть ещё кое-что, о чём я должен был сказать сразу. — Что? Сунув руку в карман брюк, он достал сложенный вчетверо кусок газетной бумаги. — Мейв принесла это пару дней назад. Бумага была уже помята на сгибах, будто он не раз разворачивал её и складывал обратно. Гермиона настороженно взяла газету, всё ещё не понимая. Только когда она развернула лист, взгляд выхватил жирный заголовок. СНЕЙПЫ ГОТОВЯТ ЗЕЛЬЕ ДЛЯ КОНТРОЛЯ ОБОРОТНЕЙ? По словам источника, приближённого к семье Снейпов, стало известно, что известный зельевар и герой войны Северус Снейп вместе с супругой, героиней войны Гермионой Грейнджер-Снейп, работает над экспериментальным составом, способным контролировать оборотней независимо от фазы луны. Официальных подтверждений от Министерства магии пока нет, однако в кулуарах уже говорят о возможном заказе Отдела регулирования магических популяций. Гермиона дочитала до конца. Потом ещё раз — медленнее. — Контроля оборотней? — тихо переспросила она. — Да. — Но это же ложь. Мы не делаем зелье контроля. Мы улучшаем аконитовое зелье. Чтобы помочь оборотням сохранять разум. — Газете, как видишь, эта разница показалась незначительной. Гермиона подняла на него глаза. — Тогда слухи, о которых говорила Мейв… — Были об этом. Она медленно опустила газету. — Подожди. Дэвис сегодня сказала, что оборотней видели недалеко от Гленвейра. — Именно. Гермиона побледнела. — Поэтому ты вывел меня из лавки. — Поэтому я хотел, чтобы ты была как можно дальше от двери, пока не пойму, насколько это серьёзно. — И поэтому запретил выходить? — Да. Она смотрела на него, но злость не исчезла. Просто изменилась. Стала уже не ревнивой, а обиженной. — Северус. Он напрягся. — Никогда больше не лги мне. — Я не лгал. — Не играй словами, — сказала она резко. — Не со мной. Ты скрыл от меня опасность. Решил, что так будет лучше. Что я беременная, испугаюсь, разволнуюсь, начну мешать. Но я прошла войну. Точно так же, как и ты. Я имею право знать, что происходит вокруг меня. Особенно если это касается меня, тебя и нашего ребёнка. Снейп молчал. — Лучше скажи всё как есть, — продолжила она уже тише. — Даже если мне будет страшно. Особенно если мне будет страшно. Но не заставляй меня сидеть наверху и придумывать объяснения самой. Он опустил взгляд, но ответить не успел: Гермиона ахнула и обеими руками схватилась за живот. Снейп побледнел и мгновенно оказался рядом с ней, взял её за плечи и заглянул в лицо. — Гермиона, что случилось? Где болит? — Нигде, — выдохнула она. — Всё хорошо. Просто ребёнок толкается. Северус замер. — Толкается? В его голосе было столько осторожного недоверия, что Гермиона неожиданно почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она медленно сняла его руки со своих плеч, взяла за запястья и положила его ладони себе на живот. — Почувствуй. Северус не шевелился. Даже, кажется, перестал дышать. Сначала ничего не происходило. Потом под его ладонью живот снова совершенно отчётливо дёрнулся. Снейп смотрел на свои руки так, будто весь мир вдруг сузился до этого движения под кожей. С лица исчезла усталость, жёсткая складка между бровями разгладилась, и на несколько мгновений он стал будто моложе, растеряннее, открытее. Гермиона никогда не видела у него такого выражения. Ни в лавке, ни после удачных расчётов, ни даже когда завершал новое зелье . Ребёнок толкнулся ещё раз. Северус резко поднял глаза. — Он часто так делает? — В последнее время — да, — тихо сказала Гермиона. — Иногда сильнее. Иногда, кажется, реагирует на твой голос. Или когда я нервничаю. — На мой голос? — Возможно. Я не уверена. Северус снова посмотрел на её живот. Ладони он так и не убрал. — У него отвратительное чувство момента, — произнёс он наконец. Гермиона фыркнула сквозь слёзы. — Весь в отца. — Преждевременные выводы. — Он пинается посреди серьёзного разговора. — Это ещё не доказательство родства. — Северус. — Хотя косвенные признаки, признаю, тревожные. Гермиона хотела ответить что-то не менее язвительное, но вместо этого только улыбнулась. Снейп всё ещё держал ладони на её животе и, кажется, пытался спрятать растерянное счастье за привычными шпильками, но выходило плохо: слишком мягким оставался взгляд, слишком нежно он гладил её живот. Насладиться этим зрелищем Гермионе не дали. Снизу звякнул колокольчик и из лавки донёсся голос Трейси: — Мистер Снейп? Миссис Снейп? К вам пришли. Северус поднял голову первым. Ладони на её животе замерли, и выражение лица за одно мгновение стало прежним: собранным, закрытым, сосредоточенным. Гермиона почувствовала, как он напрягся. — Оставайся здесь, — сказал Северус. Она посмотрела на него. — Нет. Он хотел возразить, но снизу послышался ещё один голос — мужской, незнакомый. Снейп резко развернулся и вышел из спальни. Гермиона пошла следом за мужем. Быстро не получилось. Каждая ступенька отзывалась тяжестью в пояснице, и к тому моменту, когда Гермиона добралась до лестничной площадки, Северус уже был внизу. Было слышно, как открылась дверь между жилой частью и лавкой. Потом — низкий голос Северуса. Слов разобрать не удалось, только резкий и настороженный тон. Она крепче вцепилась в перила и сделала ещё шаг вниз. Дверь из лавки снова открылась, и в коридор вошёл Рон. Он был в красной аврорской мантии, шире в плечах и взрослее, чем она помнила, но всё равно до боли узнаваемый: рыжие волосы, веснушки, знакомое выражение лица — упрямое, открытое и немного растерянное. — Гермиона, — улыбнулся он. И воздух в груди вдруг закончился.