Побочный эффект

Северус В третьем варианте новое зелье по-прежнему выглядело нестабильным. Северус перечеркнул очередную цепочку взаимодействий, поставил рядом новую пропорцию серебряной омелы и понял, что уже несколько минут думает вовсе не о зелье. Кто бы мог подумать, что меньше чем за полгода его жизнь изменится так кардинально. Дамблдор наверняка изрёк бы что-то очень пафосное и жизнеутверждающее вроде: «Мальчик мой, даже в самом чёрном отчаянии и безнадёжности обязательно отыщется место чему-то светлому, если верить и не сдаваться». Северус был не такой дурак, чтобы верить, но в словах старого манипулятора что-то было. Теперь у него было собственное дело. Была жена, которая помогала ему свежим взглядом выявлять ошибки, подменяла в лаборатории, если варка требовала многочасового непрерывного присутствия, и спорила с ним до хрипоты, если дело касалось научных тезисов. И скоро должен был появиться ребёнок. Северус попытался представить, каким он будет отцом. Ребёнок — первый в мире человек, кроме Эйлин, который будет любить его безусловной любовью. Просто за то, что он его отец. И тут же он зло одёрнул себя. Безусловная любовь ребёнка не была чем-то, что можно просто получить по праву крови. Тобиас тоже был отцом. Это слово само по себе не стоило ничего, если за ним не было терпения, заботы и умения не ломать того, кто слабее тебя. Справится ли он? Он должен был быть кровом, опорой, голосом, после которого не хочется прятаться, и рукой, от которой не ждёшь удара. Вот у Грейнджер таких проблем точно не будет. Она будет рядом. Будет слушать. Будет читать книги по воспитанию, спорить с целителями, проверять температуру молока и требовать от мира невозможного, если решит, что ребёнку это необходимо. Мысли о Гермионе всё чаще сворачивали не туда. Это раздражало. Это мешало. Его тянуло к ней. К её голосу, когда она спорила с ним над расчётами. К пальцам, перепачканным чернилами и травяной пылью. К этой складке между бровями, которая появлялась всякий раз, когда она находила ошибку. И к её губам тоже. Он слишком хорошо помнил тот единственный поцелуй. Помнил, как она бросилась к нему от радости, обняла за шею, прижалась. Помнил то короткое мгновение, когда она сама потянулась к нему. И, к собственному неудовольствию, помнил, что ответил. Северус сжал перо так сильно, что сломал его. Он сказал ей, что не стоит принимать удачный опыт за повод для подобного. Очень удобная фраза. А потом, как трус, переложил на неё ответственность за этот поцелуй. На её порыв, радость, молодость, гормоны, растерянность, одиночество — на что угодно, лишь бы не признать, что он тоже участвовал. Не стоял неподвижной жертвой обстоятельств. Не терпел чужую ошибку. Он ответил ей, потому что хотел. И был в одном ударе сердца от того, чтобы пойти дальше. Но мысль о том, что тот поцелуй предназначался не ему, никак не желала уходить. Гермиона целовала не Северуса Снейпа, а их общую победу. Успех. Эйфорию. То странное сосуществование, которое успело сложиться между ними среди расчётов, заказов, общей спальни и брака, начавшегося с катастрофы. Будь рядом в тот миг Уизли, она бы точно так же бросилась на шею ему. Возможно, ещё раньше. Так же порывисто, так же радостно — и без этого проклятого разочарования после. Северус слишком хорошо знал это чувство: стоять рядом и понимать, что эти счастливые глаза, эта улыбка, этот порыв — не для тебя. Ты просто стоял рядом. Достаточно близко, чтобы ошибиться на секунду. Недостаточно близко, чтобы стать тем, кого она действительно хотела видеть. Он уже проходил это когда-то с Лили. Она была для него мерилом всего хорошего, что вообще могло в нём остаться. Ему казалось, что она видит в нём что-то, кроме грязного дома, старой одежды, бедности и злости, которую некуда девать. Рядом с ней он не чувствовал себя лучше. Нет. До этого было слишком далеко. Но хотя бы мог поверить, что не весь состоит из худшего. Вообще, Эванс и Грейнджер были очень похожи. И совсем не похожи. Лили казалась ему мягким, почти невозможным светом. Хотя, если быть честным, этот свет он сам для неё и придумал. Гермиона же была скорее огнём под котлом: упрямым, жарким, временами совершенно невыносимым, но без него ничего не работало. Эванс была умна, но не жадна до знаний так, как Грейнджер. Она хорошо училась, быстро схватывала, легко понимала то, над чем другим приходилось сидеть часами. А Гермиона вгрызалась в любое новое знание. Разбирала, проверяла, спорила, лезла в суть. Лили была красива. И знала это. Умела улыбнуться и посмотреть так, чтобы ей простили не самое примерное поведение или немного подтянули оценку. Гермиона же, похоже, не осознавала собственной привлекательности. Не замечала, как изменилась её походка, как слегка округлившийся живот смягчил её силуэт, как усталость делала взгляд глубже, а заколотые наверх волосы только подчёркивали шею и линию скул. Она могла часами спорить о совместимости гноя бубонтюбера и крыльев золотистой цикады и совершенно не замечать, что мужчина напротив уже давно смотрит не на формулу. Северус стиснул зубы. Это было опасное сравнение. Мёртвые не могут ответить за себя, а воспоминания имеют отвратительную привычку идеализировать человека. Лили навсегда осталась в его памяти такой, какой он сам её сохранил: яркой, недосягаемой и чужой. Но Гермиона была здесь. Живая. Резкая. Упрямая. Невыносимая. И, кажется, при определённых обстоятельствах она попыталась бы понять даже чудовище. Не оправдать — нет, она была слишком умна для такой дешёвой глупости. Но найти объяснение. Причину. Трещину, с которой всё началось. Она могла бы смотреть на преступника и всё равно спрашивать, что именно сломало человека до того, как он сам начал ломать других. А Лили не смогла простить ему одного слова. Сказанного в ярости. В боли. В унижении. В тот миг, когда он был жалок настолько, что сам себе был отвратителен. Он даже просить у неё прощения не имел права. Знал это. Знал слишком хорошо. Слово было мерзким. Его нельзя было забрать обратно, нельзя было сделать вид, что оно не прозвучало. Но Гермиона, наверное, спросила бы, почему он его сказал. Не сразу. Возможно, сначала ударила бы книгой, прокляла, ушла, хлопнув дверью так, что с полок посыпались бы флаконы. Но потом вернулась бы. Злая, бледная, с дрожащим от сдерживаемой ярости голосом. И потребовала бы правды. Не поклонения. Не раскаяния на коленях. Правды. И, Мерлин помоги ему, именно это отличало Гермиону от девушки, которую он почти всю жизнь любил не как живого человека, а как память о светлом прошлом, которое сам же и перечеркнул. Северус посмотрел на сломанное перо, раздражённо бросил его на край стола и потянулся за новым. Хватит. Мысли о Грейнджер пришлось отодвинуть, как неудачную формулу. Он снова посмотрел на расчёты. Серебряная омела, стабилизатор нервной реакции, вытяжка мандрагоры второго цветения — пропорции по-прежнему не сходились. Разумеется, именно в этот момент Гермиона и появилась на пороге. С очередной «прекрасной» идеей. Это было понятно ещё до того, как она произнесла хоть слово. Всё как обычно: она вошла в комнату со свитками в руках, с упрямым, сосредоточенным выражением лица, и Северус уже знал, что сейчас ему придётся отложить собственные расчёты и выслушать её. Полки, расходы, рецептуры, рабочие графики, способы маркировки флаконов, объявления в магических справочниках — за последние месяцы она успела вмешаться почти во всё. Грейнджер приносила доводы, расчёты и такой запас упрямства, что отмахнуться от неё было невозможно. Приходилось проверять. А иногда, к собственному раздражению, признавать, что она права. Сейчас она стояла в дверях кабинета и держала перед собой несколько листов так крепко, будто это были не расчёты, а щит. — У тебя есть минута? — спросила она. Северус отложил перо, хотя внутренне уже пожалел, что вообще поднял на неё глаза. — Когда ты задаёшь этот вопрос таким тоном, обычно выясняется, что минута — это минимальная единица измерения катастрофы. Гермиона не улыбнулась. Вот это было хуже. За последние дни напряжение между ними немного ослабло. Не исчезло — нет. Оно по-прежнему оставалось где-то рядом, тонкое, острое, как край плохо спрятанного лезвия. Они снова могли обсуждать заказы, спорить над пропорциями, почти спокойно работать рядом в лаборатории. Иногда Гермиона даже бросала на него тот прежний раздражённо-живой взгляд, после которого ему хотелось одновременно отчитать её за дерзость и велеть не прекращать. Но прежней непринуждённости не было. После того поцелуя всё стало осторожнее. Она больше не подходила слишком близко без необходимости. Он больше не задерживался рядом дольше, чем требовало дело. Но каждое утро он просыпался от того, что она по-прежнему стягивала с него одеяло и замёрзнув прижималась к нему. Гермиона сделала шаг вперёд и положила пергаменты на стол. — Я хочу показать тебе расчёты. Северус опустил взгляд на первый лист и застыл. «Аконитовое зелье. Возможная модификация состава для наследственной реакции у детей». Несколько секунд в комнате было совершенно тихо. Слишком тихо. Северус медленно поднял на неё глаза. — Нет. Гермиона явно ожидала этого. И всё равно вздрогнула. — Ты даже не посмотрел. — Мне достаточно названия. — Северус… — Нет, — повторил он. Аконитовое зелье. Недоваренный состав. Женский туалет. Влажный камень. Едкий запах трав, кипевших не в том котле, не в тех условиях и не теми руками. Обжигающая капля на губах. Жар, который за считаные минуты превратил собственное тело в предателя. Её лицо над ним — испуганное, решительное, слишком юное для того, что ей пришлось сделать. Северус сжал пальцы на краю стола. Память можно было разрезать на части и держать каждую отдельно: ошибку, состав, последствия, брак, беременность. Но стоило сложить их вместе — и всё снова превращалось в ту ночь, где его тело больше не принадлежало ему, а Гермиона Грейнджер, девочка с оленьими глазами и дрожащими руками, спасала ему жизнь способом, который должен был уничтожить их обоих. Его — ненавистью к себе и к ней за то чудовищное решение, которое она приняла. Её — болью, стыдом и последствиями, к которым она не могла быть готова. — Я понимаю, о чём ты сейчас думаешь, — сказала Гермиона. Он коротко, зло усмехнулся. — Удивительная проницательность. Жаль, что она не появилась до того, как ты решила устроить подпольную лабораторию в женском туалете. Она побледнела, но не отвела взгляда. — Я знаю, что… — Нет, — Снейп жёстко перебил её. — Не знаешь. Если бы знала, ты не принесла бы мне это сейчас с таким видом, будто речь идёт о новом креме от мозолей. — Я принесла это не из любопытства. — Разумеется. Ты никогда не лезешь в опасные составы из любопытства. Только из благородства, упрямства и полного отсутствия инстинкта самосохранения. Истинный гриффиндор. Гермиона посмотрела на листы между ними. На мгновение Северусу показалось, что она сейчас заберёт их и уйдёт. И какая-то часть его почти хотела этого. Пусть уйдёт. Пусть дверь закроется. Пусть это проклятое зелье снова станет темой, запертой в прошлом, как плохо промаркированный яд в дальнем шкафу. — Просто. Выслушай. Меня, — кажется, девчонка начала закипать так же, как и он. Она прижала ладонь к пергаментам, будто боялась, что Снейп сейчас оттолкнёт их обратно. — Я знаю, что виновата перед тобой. Нет необходимости напоминать мне об этом. Северус кивнул, чтобы она продолжала. В конце концов, Грейнджер выговорится, а он снова откажет ей. — Ремус Люпин всю жизнь прожил с тем, что магическое общество считало его угрозой, а не человеком. Ему отказывали в работе, в доверии, в нормальной жизни. И он был не один такой. Северус медленно выпрямился. — Осторожнее. Она услышала предупреждение. Конечно, услышала. И, разумеется, продолжила. — Нет. Это важно. Оборотней столетиями лишали выбора. Если бы к ним относились как к людям, если бы кто-то занимался не только тем, чтобы держать их подальше от приличного общества, но и тем, чтобы облегчить их состояние, многие не пошли бы за Волдемортом. Не потому, что они были добрыми и пушистыми, а потому что отчаявшиеся люди идут туда, где им обещают место. Любое место. — Ты собираешься читать мне лекцию о том, как тёмные маги вербуют отверженных? — Если придётся. Северус горько усмехнулся. — Смело. — Северус, пожалуйста, ты, как никто другой, должен понимать, что такое жить изгоем. Оборотни тоже имеют право на нормальную жизнь. Они не виноваты в своей природе. Она нервничала. Вся её собранность держалась на усилии: слишком прямые плечи, слишком крепко сцепленные пальцы, слишком ровный голос. Грейнджер пришла не победно размахивать очередной блестящей идеей. Пришла не доказывать, что умнее всех. Она пришла к нему с просьбой, которую боялась произнести. И это раздражало. Потому что так было труднее ей отказать. — Мы не можем позволить себе два дорогостоящих исследовательских проекта одновременно, — сказал он наконец. Гермиона моргнула. — Что? — Ты прекрасно слышала. Я собирался заняться регенерирующим бальзамом от проклятых магических ожогов. У нас уже есть предварительные заказы от двух лечебниц и один частный запрос из Йоркшира. Ингредиенты дорогие, пробные партии будут затратными, а первые три варки, вероятнее всего, придётся списать как экспериментальные. — Но аконитовое… — Потребует ещё больше, — перебил он. — Аконит, рог единорога, серебряный омелист, вытяжка из лунника, стабилизаторы нервной реакции, проверочные реагенты, отдельные котлы, отдельные защитные чары. И это я пока не считаю цену ошибки. Гермиона стиснула губы. — Я могу вложить свои наградные. — Мы уже обсуждали тему твоих наградных. В деньги, отложенные на лицензию, я тоже не полезу. Значит, надо вынимать средства из оборота. — Тогда я могу отказаться от части косметических составов на пару месяцев. — Не можешь. Они приносят около двадцати процентов прибыли каждую неделю. Она открыла рот и тут же закрыла его. Северус испытал мрачное удовлетворение. Очень небольшое, почти недостойное. Но всё же удовлетворение. — Твои кремы, мази и прочие баночки с приличными этикетками оплачивают нам упаковку для остальных составов. — Это ты сейчас сделал мне комплимент? — Не увлекайся. На этот раз уголок её губ всё-таки дрогнул. Северус снова опустил взгляд на пергаменты. Почерк был её: быстрый, чёткий, местами слишком мелкий там, где мысль явно обгоняла руку. На полях уже стояли пометки, стрелки, варианты замены компонентов. Она работала над этим не один час. Возможно, не один день. Разумеется, не один день. Гермиона Грейнджер не умела просто подумать о проблеме. Она вцеплялась в неё зубами, пока проблема либо не сдавалась, либо не взрывалась. Иногда буквально. — Нет, — сказал он снова, уже спокойнее. — Не сейчас. Можем обсудить твою идею после того, как закончим работу над нейрозельем. — Северус, я прошу тебя, давай сначала поработаем над моим зельем. Это для Тедди Люпина, сына Римуса и Тонкс. — Это не основание запускать дорогостоящую, опасную и крайне нестабильную модификацию состава, который в прошлый раз едва не убил меня. — Нет, — сказала она. — Но я всё равно скажу. Тедди не должен вырасти в мире, где ему заранее объяснят, что его кровь — проблема. Кто-то должен проверить. Кто-то должен хотя бы попытаться. — И этим кем-то, разумеется, должна быть ты. — Мы. Северус посмотрел на неё. Она стояла перед ним дерзкая, упрямая, испуганная собственным напором и всё равно готовая идти дальше. Именно такой она, вероятно, была тогда, в Хогвартсе, когда решила, что, если ей не дают лабораторию, она найдёт туалет, котёл и способ доказать, что права. Сейчас он видел перед собой не школьницу, прячущую опасную варку от преподавателя. Не девчонку, переоценившую собственные силы. Перед ним стояла женщина, которая уже месяцами работала рядом с ним, спорила с ним на равных, искала ошибки в расчётах, предлагала решения, которые он сначала презирал, а потом вынужден был признавать разумными. Женщина, чьи составы стояли на полках его лавки. Их лавки. Женщина, которая носила его ребёнка. — Ты же всё равно сваришь это зелье, ведь так? — Снейп устало потёр переносицу. Ну что за невыносимая девчонка? — Ты вправе мне отказать из-за всего, что произошло тогда между нами, вправе отказать из-за той идиотской шутки Поттера и Блэка. — Глаза Гермионы наполнились слезами. — Но ребёнок ни в чём не виноват. И рядом с ним сейчас нет ни одного взрослого, который понимает, что именно происходит и как ему помочь. Андромеда может любить его сколько угодно, но она не знает, что делать с ребёнком, который меняется вместе с Луной, даже если пока он не превращается в волка. Мы сами скоро станем родителями, так как мы можем отвернуться от другого малыша? А вот это был уже запрещённый приём. — Пожалуйста, — добавила она. Северус поднял бровь. — Грейнджер, если ты думаешь, что слово «пожалуйста» способно заменить финансирование, ингредиенты и безопасность… — Я буду каждый день печь тебе пирог с патокой. Он уставился на неё. Гермиона покраснела, но подбородок упрямо задрала. — Что? — Я пытаюсь понять, на каком этапе серьёзного научного спора меня попытались подкупить десертом. — На отчаянном. — Это заметно. — Значит? — Значит, если ты ещё раз предложишь мне взятку выпечкой, я начну сомневаться не только в твоих расчётах, но и в моральном облике. — Северус... Он посмотрел на пергаменты. Потом на неё. Потом снова на заголовок, от которого внутри всё ещё поднимался холодный, злой, телесный отклик. Нет. Он не хотел к этому возвращаться. Не хотел снова разбирать старые расчёты, искать ошибку, вспоминать температуру состава, запах пара, собственную беспомощность. Не хотел сидеть рядом с Гермионой над формулами, которые однажды привели её в его постель не по желанию, не по свободному выбору, а по чудовищной необходимости. Но был ребёнок. Не их ребёнок. Другой. Чужой мальчик, оставшийся после войны с наследством, которого не просил. Северус ненавидел, когда аргумент был правильным. — Принеси старые расчёты, — сказал он наконец. Гермиона замерла. — Что? — Не заставляй меня повторять. Принеси всё, что у тебя осталось от первой версии состава. Черновики, пропорции, температурные схемы, последовательность добавления компонентов, пометки по реакции. Всё. Она смотрела на него так, будто боялась поверить. — Ты согласен? — У меня будет условие. Ты будешь заниматься исключительно расчётами. Ты и близко не подойдёшь к лаборатории во время испытаний. — Я согласна, — на секунду ему показалось, что она снова кинется его обнимать. Но Грейнджер только неловко переступила с ноги на ногу. — И после модификации аконитового зелья ты помогаешь мне с расчётами регенерирующего бальзама от проклятых ожогов. Без споров, без внезапных благотворительных крестовых походов и без новых идей, начинающихся словами «я тут подумала». — Я не могу обещать последнее. — Тогда солги. В браке иногда полезно поддерживать иллюзию мирного сосуществования. Она тихо рассмеялась. — Если хотя бы один котёл будет поставлен без моего ведома, я лично запру лабораторию, кабинет и, при необходимости, тебя. Гермиона уже успела сделать несколько шагов к двери, но на этих словах обернулась. — Это угроза? — Правило техники безопасности. — Очень по-снейповски. — Я предпочитаю слово «эффективно». — Я не буду ничего варить без тебя. И не буду начинать опыты без твоего разрешения. Обещаю. На пороге она задержалась. — Спасибо. Северус опустил взгляд к пергаментам. — Не благодари раньше времени. Возможно, через час я скажу, что твои расчёты годятся только для растопки. — Но ты всё равно их прочитаешь. — Драклова девчонка, — произнёс он вполголоса. И потянулся за пером. Следующие пару недель они не варили модифицированное зелье целиком. На этом Северус настоял сразу: к акониту они вернутся только после того, как разберут всё, что Гермиона когда-то пыталась добавить к стандартному составу. Отдельно — каждая вытяжка, каждый стабилизатор, каждая замена. Без полноценной варки и под защитными чарами. Гермиона держала слово и в лабораторию не лезла, хотя на закрытую дверь смотрела так, будто Снейп запер за ней смысл её жизни. Старые расчёты оказались не ерундой. Направление Гермиона выбрала верное, но в тот раз попыталась слишком рано соединить добавки с основой. В готовом аконитовом зелье часть связок, возможно, удержалась бы. В недоваренном составе они начали реагировать между собой раньше времени, обошли аконитовую основу и дали тот самый эффект афродизиака. Теперь им нужно было не переписывать всё с нуля, а заставить добавки сначала погасить лишние реакции друг друга — и только потом вводить их в основное зелье. Гермиона пересчитала последовательность, Северус изменил температурный шаг, две замены они отбросили сразу, третья выдержала первые малые пробы, но этого было ещё недостаточно. Вечером Северус застал её над расчётами уже после закрытия лавки. Чай в чашке остыл, перо оставило на пальцах чернильное пятно, а Гермиона читала одну и ту же строку с таким видом, будто собиралась взять её измором. — Ты смотришь на эту строку уже пять минут. Она вздрогнула. — Неправда. — Четыре минуты сорок секунд. Я округлил из милосердия. — Как великодушно. — Вставай. Гермиона посмотрела на него с подозрением. — Зачем? — Потому что, если ты ещё полчаса просидишь над этим листом, толку от тебя будет меньше, чем от флоббер-червя в коме. Мы идём гулять. — Сейчас? — Нет, Грейнджер, в июле. Я просто решил предупредить заранее. На улице уже пахло морозом. Середина ноября будто сделала Гленвейр тише: дым из труб поднимался ровными серыми полосами, окна лавок светились мягко и низко, а мостовая под ногами местами поблёскивала тонкой коркой льда. Гермиона успела только недовольно передёрнуть плечами, когда Северус молча наложил на её мантию согревающие чары. — Я не замёрзла. — Разумеется. Ты просто дрожишь из научного интереса. Они прошли по главной улице, свернули к книжной лавке Мейв и задержались там ненадолго. Гермиона выбрала потрёпанный справочник по уходу за младенцами с закладками прежней владелицы на главах о коликах и бессонных ночах. Обратно они шли медленнее. Она всё ещё обсуждала аконитовое зелье, упрямо доказывая, что добавки можно стабилизировать до соединения с основой. Северус слушал, пока она не начала повторять один и тот же довод другими словами, и только тогда его осенило: — Сироп морозника. Она остановилась. — Что? — В микродозе. Не как успокоительное, а как тормоз для второй реакции. В теории он не даст добавкам сорваться раньше аконитовой основы. На практике этого, насколько мне известно, никто не проверял. Гермиона несколько секунд смотрела на него, потом нахмурилась. — Это может сработать. — Какая неожиданность. — Ты огрызаешься. — Я уточняю факты. — Нет, — сказала она, явно развеселившись. — Ты именно огрызаешься. И, кажется, тебе это доставляет удовольствие. Северус хотел ответить что-нибудь достаточно сухое, чтобы не выглядеть застигнутым врасплох. Но вместо этого уголки его губ, предательски, дрогнули. — Иногда, — признал он. Гермиона посмотрела на него, будто он только что сообщил некую тайну. — Иногда? — Не обольщайся. Это не комплимент твоему характеру. — Разумеется. — Скорее редкое признание того, что твоя натура временами может служить развлечением для уставшего человека. — Как трогательно. — Я известен тонкостью чувств. До дома они дошли, перебрасываясь взаимными подколками: о морознике, о её упрямстве и о его, как выразилась Гермиона, «выдающейся душевной деликатности». Дом встретил их теплом и запахом сухих трав; после морозного воздуха это почти сразу создавало ощущение уюта. Гермиона стянула перчатки, подышала на пальцы и всё ещё улыбалась, безуспешно пытаясь сохранить серьёзный вид. — Если сироп морозника сработает, — сказала она, проходя на кухню, — я запишу, что идея была твоя. — Великодушно. — Но с пометкой, что я довела её до состояния, пригодного для применения. — Разумеется. Иначе история науки не переживёт такого удара. Она фыркнула и опустилась на стул у кухонного стола, но почти сразу сменила положение. Потом ещё раз. Потом, явно решив, что он ничего не заметил, положила ладонь на поясницу и потянулась к расчётам, которые сама же оставила здесь перед прогулкой. Северус посмотрел на неё, на стул, на её слишком упрямое лицо и молча достал палочку. — Что ты делаешь? — Предотвращаю очередной героический подвиг. — Я просто села. — Ты села так, будто этот стул оскорбил твою филейную часть. Она открыла рот, но в этот момент стул под ней вытянулся, изменил спинку, стал шире, глубже и мягче. Не кресло из гостиной, конечно, но уже и не кухонное орудие пытки. Гермиона несколько секунд молчала. — Я могла бы попросить. — Безусловно. Когда потеряла бы чувствительность в пояснице. — Ты сегодня особенно невыносим. — Мороз благотворно влияет на характер. — Не на твой. Северус отвернулся к чайнику, чтобы она не заметила, что он улыбнулся. Чайник сразу закипел; он поставил на стол две чашки, достал банку с печеньем и только потом снял с плеч мантию. Не спрашивая, набросил её Гермионе на колени. — Северус… — Не начинай. Уверен, что ноги у тебя замёрзли. — Это не значит, что меня нужно заворачивать в твою мантию. — Это значит, что в ближайшие десять минут ты не будешь дрожать над моими расчётами, рискуя поставить там кляксу и сделать записи нечитаемыми. — Так вот в чём дело. — Разумеется. Исключительно деловые соображения. Она закатила глаза, но мантию не сбросила. Наоборот, через минуту подтянула её выше, к животу, и устроилась удобнее. Северус налил чай, поставил перед ней чашку и уже собирался вернуться к обсуждению морозника, когда заметил, что Гермиона смотрит не на пергаменты. Она смотрела на его мантию. Точнее, на край мантии, где ткань за годы службы, войны, подземелий и его собственного безразличия к подобным мелочам покрылась мелкими катышками. Гермиона тронула один пальцами, отщипнула, потом второй. Делала это машинально, почти не глядя. Наверное, обдумывала идею с добавление сиропа. Северус замер с чашкой в руке. Это было нелепо. Совершенно. Женщина, которая ещё час назад спорила с ним о дозах и стабилизации состава, теперь сидела в трансфигурированном кресле, укрытая его мантией, и приводила в порядок край этой самой мантии с видом почтеннейшей матроны. И при этом выглядела счастливой. После улицы в её волосах остались мелкие влажные искры — не снег, скорее растаявший иней. В свете кухонных свечей они цеплялись за выбившиеся пряди у висков и блестели так, что Северус невольно залюбовался ею. Гермиона подняла глаза. — Что? — Если ты закончила осквернять мою одежду заботой, мы можем вернуться к морознику. Она посмотрела на катышек между пальцами. — Я не оскверняла. Северус поставил чашку на стол. — Ты выглядела подозрительно заботливой. — Это обвинение? — Предупреждение. — Боишься, что я однажды заставлю тебя купить новую мантию? — Грейнджер, есть границы, за которыми брак превращается в тиранию. Она рассмеялась. И Северус вдруг понял, что именно этого звука не хватало в доме. Не её доводов, не возмущения, не привычного шелеста пергаментов, а вот этого беззаботного смеха, который не требовал от него ни ответа, ни защиты. Он взял свой чай и сел напротив. — Сироп морозника, — сказал он, уткнувшись в чашку, потому что смотреть на неё дальше было небезопасно. — И только если следующая проба подтвердит, что он не глушит основную связку. Гермиона кивнула, но пальцы всё ещё лежали на краю его мантии. — А если глушит? — Тогда я скажу, что это была идиотская идея. — Твоя идея. — Именно поэтому скажу это первым. Гермиона снова улыбнулась. Снейп поставил чашку на стол. — Раз уж мы заговорили о деловых соображениях, лавке необходим помощник. Улыбка у Гермионы стала настороженной. — Помощник? — Человек за прилавок. Достаточно грамотный, чтобы не перепутать мазь от мозолей с бодроперцовым, и достаточно сообразительный, чтобы не обещать покупателям чудесного исцеления от всего на свете за три сикля. — Мы справляемся. — Нет. Ты делаешь вид, что мы справляемся. Это разные вещи. Она выпрямилась в кресле, и мантия сползла с её колен. — Северус… — У нас проект с аконитовым, текущие заказы, косметические составы, закупки, лицензия и беременность, которая не будет ждать, пока ты закончишь очередную таблицу расходов. — Я не больна. — Я и не сказал, что больна. — Тогда не говори так, будто я калека. — Конечно, нет. Но тебе нужна помощь. Нам нужна помощь. Гермиона открыла рот, но, кажется, не нашла, что возразить. Северус позволил себе короткое, мрачное удовлетворение и продолжил: — К тому же, насколько я понял из твоей недавней лекции, мы теперь не отказываем людям только потому, что общество решило закрыть перед ними двери. Гермиона прищурилась. — Ты уже кого-то рассматриваешь. — Разумеется. — И кто это? Северус взял чашку и сделал глоток, прежде чем ответить: — Мисс Дэвис. Гермиона замерла. — Трейси Дэвис? — Полагаю, других мисс Дэвис, окончивших Слизерин с приличными результатами по зельям и арифмантике, в ближайших окрестностях не так много. Она медленно опустила взгляд на край его мантии, всё ещё лежавшей у неё на коленях. — Слизеринка...