Журналистка

Тишина Форуса обволакивала машину, едва я свернула с шоссе на знакомую, ухабистую дорогу, ведущую в город. Хвойные великаны по обочинам стояли неестественно неподвижно, будто затаились. Даже ветер не шелестел их иглами. Дом Чарли выглядел так, будто его самого ударили. Серая краска на обшивке ещё больше облупилась, жалюзи на окнах были опущены неровно, криво. На лужайке — только буро-жёлтая, поникшая трава. Я выключила двигатель, и на меня обрушилась полная акустическая пустота. Даже птицы не пели. Я сидела, сжимая руль, вдруг осознавая всю чудовищную наглость своего приезда. Я привезла сюда не только соболезнования, но и свой циничный, голодный профессиональный взгляд. Я была стервятником, почуявшим смерть. Дверь открылась, прежде чем я успела выйти. Чарли стоял на пороге. Он усох. Его некогда широкая, надёжная фигура полицейского будто съёжилась внутри мешковатого свитера. Лицо, обычно красноватое от ветра и небритости, было бесцветным, словно кровь отступила куда-то вглубь, оставив после себя только пепел. А вместо глаз — две глубокие, мокрые раны, полные такого недоумения и боли, что я отвела взгляд. — Алекс, — произнёс он хрипло. Его голос был лишён всяких интонаций. — Заходи. В доме пахло лекарственным запахом, вероятно, от успокоительных. В гостиной царил непривычный, зловещий порядок. Ни одной разбросанной газеты, ни чашки на столе. На каминной полке, где раньше стояли его охотничьи трофеи и фото его отца, теперь красовалась одна-единственная рамка. Школьное фото Беллы из Финикса. Улыбающаяся, чуть напряжённая. Не та маленькая девочка, которую я помнила, а почти взрослая девушка. Незнакомка. — Садись, — сказал Чарли, сам оставаясь стоять посреди комнаты, будто забыл, как управлять своим телом. — Кофе? — Не надо, спасибо. — Мой голос прозвучал фальшиво. — Чарли... я не знаю, как это... Он резко махнул рукой, отсекая все слова соболезнования. — Не надо. Все уже говорили. Все уже пытались. — Он прошёлся к окну, отдёрнул край жалюзи, посмотрел на пустую улицу. —Ты говорила, ты как журналист. — Да. Хочу написать о Белле. Чтобы люди знали. — Люди знают, — пробормотал он в стекло. — Знают, что был пожар. Знают, что погибла. Что еще им знать? — Он повернулся ко мне. — А другое они знать не хотят... Он тяжело прошёл на кухню и вернулся с тонкой папкой в руках. Не официальное дело, а что-то собранное лично, в обход протокола. Он положил её на стол передо мной, будто делая ставку в покере на всё, что у него осталось. — Смотри, — его палец ткнул в верхний листок. Это была копия акта осмотра места происшествия. — Официально — возгорание в хранилище реактивов. Взрыв паров. Всё. Я молча скользнула взглядом по сухим строчкам. Отмечен очаг. — Но вот, смотри сюда, — его голос понизился до шёпота, хотя мы были одни в доме. Он перевернул страницу. Там была фотография. Чёрно-белая, плохого качества. Парты, обгоревшие до угольных скелетов. И контур мелом на полу. Контур тела. — Это её место. Беллы. Видишь? Я кивнула, горло сжалось. — Очаг, по версии, тут, — он ткнул в точку на схеме, метра за три от контура. — Как огонь перекинулся так изолированно? Почему все пути к выходу были свободны, а она... не побежала? — Он замер, его дыхание стало тяжёлым. — И ещё. Я... я видел тело. До того, как его отправили. Не как родственник. Как коп. Они не хотели меня пускать, но я... я настоял. Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога. — Ожоги... они были. Но не такие, Алекс. Не такие, как от открытого пламени и химии. Они были... странные. Более локальные. А под ними... — Он открыл глаза, и в них стоял ужас. — Под ними были другие повреждения. Вмятины на кости. Следы... не от взрыва. Не от падения балки. — Он наклонился ко мне. — Это было похоже на нападение животного. Мощного, быстрого. Которое схватило и... Я слушала, и мир вокруг медленно менял свою текстуру. Трагедия превращалась в тайну. Горечь утраты в сердце Чарли замешивалась на глине профессиональных подозрений, и получался ядовитый, тягучий раствор, в котором тонула простая версия о несчастном случае. — Почему это не в отчёте? — спросила я таким же шёпотом. Чарли горько усмехнулся. — Потому что это Форкс. Потому что шериф — хороший мужик, который хочет поскорее закрыть дело и не сеять панику. Потому что приехали «специалисты» из округа, посмотрели на эту чёртову химическую лабораторию, развели руками и сказали: «Да, явная халатность, трагическое стечение». Потому что... — Он замялся, и в его глазах промелькнуло что-то вроде стыда. — Потому что я — брат погибшей. И моё мнение — это мнение обезумевшего от горя родственника. Его можно списать на шок. Так и сделали. Он отступил назад, снова съёжился. — Я не могу... я не могу думать, что она просто оказалась не в том месте и не в то время. Я должен знать, что с ней случилось в последнюю секунду. Было ли ей больно. Испугалась ли она. Или... — Он не договорил, но я догадалась. Или она даже не поняла, что происходит. Я протянула руку и прикоснулась к холодной картонной обложке папки. В этом жесте было что-то от присяги. — Я помогу тебе найти ответы, Чарли, — сказала я, и на этот раз голос не дрогнул. — Не как журналист для статьи. Как... друг. Он посмотрел на меня своими опустошёнными глазами, и в них, кажется, появилась крошечная искра чего-то, кроме боли. Надежды? Нет, слишком громкое слово. Скорее, отчаянной целеустремлённости. Если нельзя вернуть сестру, можно хотя бы докопаться до правды. Даже если она окажется страшнее огня. — С чего начнем? Я открыла папку. Первый лист. Схема. Контур мелом. — С этого класса. С людей, которые были там в тот день. И с твоих коллег, Чарли. С того, что они не написали в своих отчётах. За окном вечер сгущался раньше времени, вползая в город сизой, холодной мутью. В доме Чарли было темно, если не считать жёлтого света настольной лампы, выхватывающего из мрака только стол, папку и наши с ним лица — два лица охотников, начинающих выслеживать зверя, о природе которого они не имели ни малейшего понятия.

***

Следующее утро началось с лжи, которую я произнесла, звоня в школу Форкса. Мой голос звучал профессионально-сочувственно, с лёгкой, искусной дрожью: — Я пишу мемориальный материал о погибшей ученице, Изабелле Свон... хочу показать светлую память, которую она оставила, пусть и за такое короткое время... Директор говорил устало, словно повторял заученную речь. — Ужасная трагедия... наше сообщество скорбит... Он разрешил прийти, пообщаться с теми, кто был рядом в тот день. Его тон говорил: «Сделайте одолжение, поскорее закройте эту тему». Меня провели в пустой кабинет литературы. Здесь не было ни шума, ни смеха. Тишину нарушало тиканье настенных часов, отсчитывающих время, которого не хватило Белле. Первой пришла Анжела Вебер. Она вошла неслышно и села на стул напротив, сцепив худые, бледные руки на коленях. Её глаза были опухшими, красными, но когда она посмотрела на меня, я увидела не просто горе, а глубокий, животный испуг. — С Беллой мы сидели за одной партой на биологии, — прошептала она. — Она... она была милой. Застенчивой. Спрашивала дорогу до кабинета химии. — Анжела замолчала, её взгляд заскользил по полу, избегая моих глаз. — В тот день... она казалась взволнованной. Нет, не так. Настороженной. Как будто за ней кто-то наблюдал. — Кто? Внутри всё напряглось. Анжела пожала плечами, но жест был нервным. — Не знаю. Просто... общее чувство. Потом, на большой перемене, я видела, как она разговаривала с Эдвардом Калленом. Вернее, не разговаривала... Он что-то говорил ей. Она стояла, будто вкопанная, белая как мел. А он... он смотрел на неё так... Она снова замолчала, сглотнув ком в городе. — Как? — Как будто он её... ненавидит. Или боится. Я не знаю. Это было страшно. Потом он резко развернулся и ушёл. А она... она пошла в противоположную сторону. — Анжела подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Я хотела пойти за ней. Позвать. Но мне показалось... мне показалось, что лучше не лезть. Что там что-то... личное. Я теперь всегда буду думать, что если бы я позвала... Она разрыдалась, по её щекам потекли слёзы. Я не стала её утешать. Её чувство вины было ещё одной ниточкой, туго натянутой и ведущей в темноту. Эдвард Каллен. Имя прозвучало впервые, но уже обросло ледяной изморозью. Учительница химии, миссис Клей, была воплощением нервной собранности. Её руки не переставали теребить край кардигана. — Я... я должна была быть в том кабинете, — выдавила она. — У меня была встреча. Но её перенесли. Перенесли! — Она почти выкрикнула это, как будто в этом был какой-то мистический знак. — Белла подходила ко мне утром, спрашивала про учебник. Обычная девочка. Ничего не предвещало... А эти Каллены... Она вдруг осеклась, будто прикусила язык. — Что с Калленами? — Они... они все такие особенные, — сказала она уклончиво, её взгляд метался по комнате. — Доктор Каллен — прекрасный специалист, конечно. А дети... очень способные. Эдвард, он... он увлекается химией. Иногда заходил в кабинет после уроков. Интересовался... реактивами. Особенно летучими соединениями. — Она произнесла это так, словно бросала камень в воду и боялась увидеть круги. — Но это, конечно, ничего не значит. Просто увлечение. Трагическое совпадение. Каждое интервью было как попытка взять в руки холодный, скользкий кусок льда. Все говорили о Белле с робкой жалостью, но как только разговор заходил о том дне, о её состоянии, о Калленах — в глазах собеседников вспыхивала тревога и желание поскорее закончить. В городе скорбила не просто школа, а школа, охваченная тихой паникой. Что-то здесь знали. Что-то подозревали. И боялись говорить. Последним моим пунктом был школьный архив — пыльная комнатка за библиотекой. Пожилая библиотекарь, миссис Доннелли, смотрела на меня без страха. Ей, казалось, было уже нечего терять. — Газеты? За последний год? Конечно, дорогая. Тут у нас всё есть. Никто их не читал, кроме меня да краеведческого кружка, который развалился в девяностых. Она принесла стопку подшивок местной газеты «Форкс Спотлайт». Я листала страницы, заставленные объявлениями о ярмарках, отчётами о заседаниях горсовета, фотографиями с рыболовных турниров. И вдруг — словно удар током. Свежий номер, за месяц до пожара. Репортаж с благотворительного медицинского осмотра в клинике. На фото — улыбающийся доктор Карлайл Каллен в белом халате, а вокруг него его семья. Подпись: «Доктор Каллен и его приёмные дети: (слева направо) Эдвард, Элис, Джаспер, Эммет и Розали всегда готовы помочь нашему сообществу». Я уставилась на фотографию. Анжела говорила о ненависти, о страхе. Миссис Клей — о странном интересе к химикатам. А на снимке они были... идеальными. Безупречно красивыми, с правильными, почти скульптурными чертами лиц. Улыбки, подобранные, как аксессуары. Но не это заставило мурашки побежать по моей спине. Дело было в их глазах. Даже на плохой газетной бумаге, даже в чёрно-белом изображении, в них было что-то... несоответствующее. Слишком тёмные. Слишком глубокие. Лишённые блика жизни, случайной искорки, которая бывает у живых людей. Они смотрели в объектив с холодной, отстранённой грацией инопланетян, изучающих чужой мир. Особенно один — тот, что подписан как Джаспер Хейл. Он стоял чуть в стороне, его улыбка была тоньше, почти ироничной. Взгляд, даже застывший на плёнке, казалось, пронизывал бумагу и упирался прямо в меня. В нём читалась не благородная готовность помочь, а... бдительность. Я вынула телефон и сфотографировала статью. Рука дрожала. Каллены. Они были не просто свидетелями или участниками школьной драмы. Они были... явлением. Аномалией. И Эдвард, с его ледяным взглядом и интересом к летучим соединениям, стоял в эпицентре этой аномалии. Выйдя из школы, я вдохнула полной грудью. Воздух был влажным и холодным, но не очистил лёгкие. Внутри всё горело от тревожного возбуждения. У меня не было доказательств, только обрывки: испуг в глазах Анжелы, нервный лепет учительницы, мёртвые глаза на газетной фотографии. И контур мелом на полу в отчёте Чарли. Я села в машину, но не сразу завела мотор. Какое-то время просто смотрела на кирпичный фасад школы, на окна того самого крыла, теперь затянутого полиэтиленом. Здесь что-то случилось. Что-то, что заставило целую школу замолчать. Что-то, что оставило на теле девочки странные, необъяснимые следы. И в центре этого «чего-то» стояла неестественно прекрасная, холодная семья, которая, казалось, наблюдала за городом из-за стекла аквариума. Мне нужно было поговорить с ними, пока они не придумали, что сказать назойливой журналистке. Я тронулась с места и направилась к лесной дороге, ведущей, как я помнила по слухам, к их дому. Дому, который, как говорили, стоял особняком, в самой глуши, там, куда даже солнце пробивалось с трудом.

***

Дорога к дому Калленов была настоящей полосой препятствий. Сначала появились выбоины, заполненные мутной, радужной от нефти водой. Потом асфальт сменился укатанным гравием, который злорадно хрустел и отскакивал щебнем в днище. Наконец, и гравий сдался, уступив место узкой лесной тропе, петлявшей меж стволов, как в кошмаре. Солнца здесь не было. Его заменял зеленоватый полумрак, пробивавшийся сквозь сплетённые на головокружительной высоте кроны древних елей и пихт. Воздух стал ледяным, стерильным, с густым ароматом хвои, влажного мха и тления. Я ехала медленно, сердце колотилось в такт работе дворников, сгонявших со стекла не дождь, а оседающую с веток влажную пыль. Древний инстинкт кричал развернуться. Но внутри горел другой огонь — настырный, журналистский, смешанный с долгом перед Чарли. Я должна была увидеть их логово. И вот оно возникло. Огромный, современный дом из стекла и тёмного дерева. Он был красив в том же смысле, в каком красив идеально отточенный клинок. Безжизненно, отстранённо, угрожающе. Ни одного огонька в окнах, ни намёка на движение. Машин во дворе не было, словно дом был мёртв или ждал, затаившись. Я заглушила двигатель. Тишина обрушилась на меня тотальной, давящей волной. Ни птиц, ни жужжания насекомых. Я вышла из машины. Холод мгновенно пробил тонкую куртку, впился в плечи. Я сделала несколько шагов по мокрой траве, глазами выискивая хоть какой-то признак жизни. И не нашла. Разочарование начало подтачивать острый край решимости. Пусто. Я приехала в никуда. Может, они уехали? Сбежали? Мысль была горькой. Я уже повернулась к машине, когда мой взгляд упал на землю у края леса. Там, на сыром, тёмном грунте, отпечатался чёткий след. Не оленя, не собаки. Он был длинным, узким, явно от человеческой обуви, но... слишком лёгким, как будто человек, оставивший его, не весил ничего. И направлен он был не в сторону дома, а в лес. Безрассудство — это не вспышка, а тихое, ледяное решение. Я не думала. Я действовала. След вёл в самую чащу, где ели стояли так плотно, что их ветви сплетались в непроглядный кровельный свод. Свет угас полностью. Я шла, спотыкаясь о переплетённые корни, чувствуя, как влага сочится сквозь ткань моих кроссовок. Страх был теперь не фоновым шумом, а физическим давлением на грудную клетку. Я сходила с ума. Зачем я здесь? Что я надеюсь найти? И тогда туман съел дорогу назад. Он будто вытек из-под земли — густой, молочно-белый, непроницаемый. В течение нескольких секунд мир сжался до радиуса в два метра. Деревья превратились в серые, размытые призраки. Я замерла, сердце вжалось в горло, стуча дико и беспорядочно. Паника полезла в глотку. Я крутанулась на месте, но все направления стали одинаковыми — белая, немая стена. — Заблудилась? Голос возник из ничего. Не спереди, не сзади — он повис в тумане вокруг меня. Низкий, бархатный, с лёгким южным растягиванием гласных. В нём не было ни капли удивления. Я вскрикнула, отпрыгнув в сторону, спиной наткнулась на шершавый ствол ели. Из тумана, прямо передо мной, материализовалась фигура. Сначала — просто более тёмное пятно. Потом оно обрело форму, края. И я узнала Джаспера Хейла. Он стоял без пальто, в тонком сером свитере, и казалось, холод его не касался вовсе. Он был выше, чем на фотографии. Его красота вблизи была не фотогеничной, а сокрушительной. Резкие скулы, бледная, идеальная кожа. Глаза не были тёмными, как на снимке. В этом полумраке они казались светлыми, почти золотистыми, как отблеск старого, холодного золота на дне глубокого колодца. И они смотрели на меня с такой неподвижной, бездонной интенсивностью, что у меня перехватило дыхание. — Я... я искала дом Калленов, — выдавила я. — Для статьи. О пожаре. Он не шевельнулся. Не моргнул. — В такой туман? Смелое решение. — Его губы тронула едва уловимая, ничего не значащая улыбка. Она не достигла глаз. — Алексия, верно? Чарли говорил о тебе. Он знал моё имя. Правда ли его сказал Чарли? Или он знал его раньше? Мои мысли путались, спотыкались об этот гипнотический взгляд. — Я просто хотела... выразить соболезнования. Ваша семья... вы знали Беллу. — Мимоходом, — ответил он слишком быстро. Его взгляд скользнул по мне, и я почувствовала это как физическое касание. — Ужасная трагедия. Весь город в шоке. — Он произнёс это с правильной интонацией, но за ней сквозила пустота. — Да, — пробормотала я, пытаясь собраться. Его присутствие высасывало из меня волю, оставляя только смущение и какой-то животный страх. — Вы... вы здесь живете? Кажется, дома никого нет. — Мы иногда уходим в лес в походы. Чтобы побыть наедине. — Он сделал шаг ближе. Туман за его спиной заклубился. — А тебе не кажется, что копание в этой ране... жестоко? Особенно по отношению к Чарли? — Я пытаюсь помочь ему найти покой, — возразила я, и звук собственного голоса придал мне крупицу твёрдости. — Покой приходит от принятия, а не от вопросов, на которые нет ответов, — сказал он мягко, и теперь его голос обволакивал, как туман вокруг. Он снова приблизился. — Белла была несчастной девочкой. Новой в городе. Одинокой. Иногда... такие люди ищут выход в тёмных местах. Даже непреднамеренно. На что он намекал? Что она сама что-то натворила? Самоубийство? Несчастный случай по неосторожности? Злость пробилась сквозь страх. — Что вы хотите сказать? — Только то, что некоторые истины... они как огонь. Чем ближе к ним подходишь, тем сильнее обжигаешься. И обжигаешь тех, кого пытаешься защитить. — Его золотистые глаза приковали меня к месту. В них было что-то убаюкивающее. Мой гнев начал таять, замещаясь странной, тяжёлой апатией. Может, он прав? Может, я просто причиняю Чарли боль? Мысль была не моей. Она пришла извне, мягкая и убедительная, как его голос. — Мне... мне пора, — прошептала я, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Машина... — Позволь мне помочь, — это был приказ, задрапированный в бархат. Он жестом указал направление, и туман перед ним будто расступился, открывая слабый контур тропы. — Твоя машина там. Я провожу. Он шёл рядом, не касаясь меня, но его присутствие было осязаемым давлением. Шаг его был бесшумным, изящным, как у крупного хищника. Я шла, как во сне, мой разум был затуманен, заполнен эхом его слов: несчастная... одинокая... не копай... Мы вышли к поляне. Моя машина стояла там, серая и жалкая. Он подошёл к водительской двери, и я почему-то ждала, что он её откроет. Вместо этого он положил ладонь на холодное стекло. — Алексия, будь осторожна. Лес полон... неожиданностей. А некоторые тропы лучше не исследовать в одиночку. Он отступил. Его взгляд в последний раз скользнул по моему лицу, и на миг мне показалось, что в глубине тех золотистых озёр промелькнуло что-то вроде... голода? Или сожаления? Но это было мгновение. Затем он просто растворился. Он будто стал частью тумана, и через секунду я уже не могла сказать, было ли это видение реальным. Я вжалась в сиденье, дрожа всем телом от шока. Завела машину. Грохот двигателя был дико неприличным после той тишины. Я дала газу, колёса зарылись в грязь, и я рванула прочь от этого места, от этого леса, от этого... существа. Его ядовитые слова висели в моей голове. Несчастная девочка. Одинокая. Он пытался направлять. Манипулировать. Закрыть тему. Но в этом была и другая правда — он знал, что я что-то ищу. И он вышел мне навстречу в тумане не случайно. Страх отступал, уступая место новому, леденящему чувству — абсолютной, кристальной ясности. Джаспер Хейл что-то охранял, и это было здесь, в Форксе. И это имело прямое отношение к тому, что случилось с Беллой. Я смотрела в зеркало заднего вида на съедаемую туманом лесную дорогу. Я не нашла ответов. Я нашла нечто гораздо более опасное — того, кто эти ответы скрывает. И этот кто-то теперь знал обо мне.