Журналистка

Неделя после встречи в тумане прошла как на автопилоте. Дни были заполнены механическими действиями: интервью с дальними родственниками Беллы по телефону, наброски безжизненных фраз для статьи, унылые разговоры с Чарли, который всё глубже уходил в себя. Но под этой скучной коркой бушевал хаос. Образ Джаспера не отпускал. Он был не воспоминанием, а навязчивым синдромом. Я ловила себя на том, что ищу его лицо в толпе на заправке, в окнах проезжающих машин. В тишине ночи в душной комнате я снова слышала его голос, который проникал под кожу и оседал в костях холодной дрожью. «Будь осторожна. Лес полон неожиданностей.» Это был намёк. Я пыталась анализировать его рационально: красивый, странный парень из странной семьи, защищающий свою приватность. Но рациональность разбивалась о его глаза. О его появление из ничего. О то, как туман словно слушался его. И больше всего меня бесило то, что я хотела его снова увидеть. Этот голод был постыдным, иррациональным, как тяга к яду. Я ловила себя на фантазиях: а что, если он прав? Что если Белла и вправду была несчастной девочкой, а я лишь усугубляю боль Чарли, разрывая струпья? Его слова, отравленные, как вино с дурманом, начали казаться убедительными. Может, я и правда одержима не поиском правды, а собственным бегством от скуки Сиэтла? Но горе Чарли было реальным. Вечером на четвёртый день я пришла к нему с папкой, куда собрала обрывки: мои заметки о нервной Анжеле, о химичке, о газетной фотографии. И распечатанные отчёты о нападениях животных. Мы сидели за его кухонным столом, под жёлтым светом абажура, от которого наши тени на стене были огромными и уродливыми. — Смотри, — я ткнула пальцем в даты. — За последние полтора года — восемь случаев. Все на окраинах, в лесу. Все — мощные, быстрые атаки, жертвы теряли много крови, но выживали. Следов — минимум. А потом… — Я провела пальцем вниз по листу. — …вот. За три месяца до пожара — они резко прекращаются. Как по команде. Чарли внимательно слушал, его глаза были прищурены. — И что это доказывает? — Ничего. Но это создает… контекст. Что-то изменилось. Что-то, что охотилось, перестало это делать. Или уехало. Или… Я не решалась сказать «нашло другую добычу». — Или просто наелось, — мрачно пробурчал Чарли. Он откинулся на спинку стула, и тень закрыла его лицо. — Я звонил ребятам из отряда по дикой природе. Они сказали, что это, вероятно, стая бродячих собак или… или медведь, который потом ушёл в горы. — И ты веришь? Он посмотрел на меня. — Не верю ни во что, Алекс. Но… эти нападения. Ранения. Они были… дикими. Разорванная плоть, переломы. А у Беллы… — Он замолчал, сглотнув. — Это не похоже на зверя. Мы оба думали об одном: о странной семье в лесу, чьи дети никогда не получали синяков, не ломали костей, не болели. Которые были прекрасны и необъяснимы. И один из которых смотрел на Беллу так, что у неё леденела кровь. — Нужно поговорить с ними, Чарли. Официально. Он медленно покачал головой. — Нет оснований. Нет улик. Только подозрения сумасшедшего брата и журналистки, которая видела парня в тумане. Если я приду к ним с вопросами… это будет конец моей карьеры, которая и без того на волоске. Они уважаемы. Карлайл всех здесь лечил. У них… защита. Я подумала о Джаспере. Он и был этой защитой. Первой линией обороны. На следующий день я поехала в кафе — единственное приличное место в Форксе, где можно было работать. Я устроилась у окна, уставившись в ноутбук, на экране которого мигал курсор над пустым документом «Светлая память: Белла Свон». Сплошная, сладкая ложь, которую я должна была превратить в статью. Я так погрузилась в своё отвращение, что не заметила, как дверь кафе тихо открылась. Не почувствовала, как воздух изменился, стал прохладнее. Я лишь подняла глаза от экрана, потянулась за остывшим латте, и… Он сидел за соседним столиком. На этот раз Джаспер был одет в тёмную водолазку, подчёркивавшую мраморную бледность кожи и резкость черт. Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, на скучный пейзаж главной улицы Форкса, но каждое его сухожилие, каждый мускул в его изящно сложенных руках, казалось, были осведомлены о моём присутствии. Сердце упало куда-то в пятки, а затем рванулось в горло, дико заколотившись. Во рту пересохло. Я сделала глоток кофе, но это не помогло. Мой взгляд прилип к профилю его скулы, к линии непокорной пряди волос, упавшей на лоб. Джаспер был нереален. Как иллюстрация из готического романа, случайно попавшая в убогий интерьер провинциального кафе. Он медленно повернул голову, и наши взгляды встретились. На этот раз в его золотистых глазах не было ледяной отстранённости. Он едва заметно кивнул. Я онемела. Все заготовленные вопросы, вся журналистская бравада испарились. Я была просто женщиной, застигнутой врасплох существом из другого измерения. Он поднялся. Движение было плавным, полным скрытой силы. Он подошёл к моему столу. Не спрашивая разрешения, взял стул напротив и сел. Пространство между нами сжалось, зарядилось статическим электричеством. — Алексия, — произнёс он. — Я должен извиниться. За нашу последнюю встречу. Я был… резок. Не в себе. Эта трагедия затронула всех. Я пыталась говорить, но язык был ватным. — Ничего… ничего страшного. — Нет, страшно, — возразил он тихо, и его взгляд стал пронзительным. — Я напугал тебя. Это было неправильно. — Он сделал паузу, его пальцы слегка постукивали по дереву стола. — Ты хочешь помочь Чарли. Я это понимаю. Может быть… может быть, я смогу помочь тебе. Это был поворот на сто восемьдесят градусов. От угроз и намёков — к предложению помощи. Мои внутренние тревожные сирены взвыли. — Почему? — выдохнула я. Он отвёл взгляд. — Потому что Эдвард… он не справляется. Винит себя за то, что не был добрее к ней. За их ссору. Если бы он знал, что случится… — Джаспер вздохнул, и звук был настолько человечным, настолько уставшим, что на миг я поверила. — Наша семья раздавлена, но мы заперли своё горе внутри. И я вижу, как ты, как Чарли… вы на виду. Вам тяжелее. Возможно, если я дам тебе… контекст. Что-то, что ты сможешь положить перед Чарли, чтобы он перестал искать монстров в шкафу… Может, это даст ему покой. И тебе тоже. Это было гениально. Он предлагал мне войти в круг избранных, получить свою долю тайны. И всё это — под соусом благородного желания облегчить участь Чарли. Самый изощрённый способ обезвредить меня — сделать соучастницей. И самое ужасное, что это работало. Часть меня, измученная тупиками и страхами, жаждала поверить красивому, печальному парню, который предлагал выход из лабиринта. — Что за контекст? — спросила я, и голос мой звучал хрипло от недоверия и надежды. — Не здесь, — сказал он, оглядывая почти пустое кафе. Его взгляд скользнул по бариста, по единственной другой посетительнице. — Это… деликатно. Если ты всё ещё хочешь помочь ему, встретимся. Завтра. Я знаю тихое место. Без тумана. Он почти улыбнулся, и в этом намёке на иронию было что-то интимное, будто мы делили старую шутку. Джаспер встал, отодвинув стул без единого скрипа. — Подумай. Если решишься — будь в семь вечера на старой лесной дороге, что ведёт к маяку. Я буду ждать. Он не стал ждать ответа. Кивнул и вышел, оставив после себя не просто пустое место, а вакуум, в который с шумом ворвался привычный мир — запах кофе, тихая музыка, жужжание холодильника. Я сидела, сжимая холодную кружку, пытаясь отдышаться. Джаспер заманивал меня в глубины леса. Это было безумием. Но в его глазах, когда он говорил об Эдварде, была такая подлинная, старая боль… Или мне только хотелось это увидеть? Он манипулятор. Возможно, психопат. А возможно… возможно, он просто несчастный человек, запертый в своей странной семье, который тоже ищет способ справиться с трагедией. Я закрыла глаза. Передо мной стояли два образа: Джаспер в тумане и Джаспер за столиком. Кого из них я хотела встретить завтра в лесу? Когда я посмотрела на экран ноутбука, документ казался уже не просто ложью. Он был моей могильной плитой. У меня теперь есть возможность докопаться до чего-то настоящего. Даже если это настоящее могло меня убить. Я дрожащими пальцами закрыла ноутбук. Решение уже созрело где-то в глубине. Я пойду. Потому что страх перед ложью в конце концов оказался сильнее страха перед тем, что ждало меня на встрече с ним.

***

Я не верила ему. Каждая клетка моего тела, каждый синапс кричал о ловушке. Но была и другая часть — та самая, что в детстве заглядывала под кровать, чтобы проверить, нет ли там монстра. Жажда знать, даже если знание сожрёт тебя. Я припарковалась у начала пешеходной тропы. Заброшенный маяк виднелся вдалеке на утёсе. Семь вечера. Сумерки сгущались преждевременно, пожираемые низкими свинцовыми тучами. Я вышла из машины и в руке сжимала карманный фонарик, жалкое оружие против этого мрака и против того, что могло в нём скрываться. Джаспер ждал на краю тропы, прислонившись к стволу гигантской пихты. Когда я приблизилась, он оттолкнулся от дерева, и я снова поразилась его бесшумности и хищной грации. На нём был длинный тёмный плащ, воротник поднят. Он выглядел как призрак из викторианского романа, заблудившийся во времени. — Ты пришла. — Ты сказал — без тумана. На его губах появилась лёгкая улыбка. — Сегодня туман ведёт себя прилично. Пойдём. Здесь не очень… уютно. Джаспер повернулся и пошёл по тропе, не оглядываясь, уверенный, что я последую. Я сделала глубокий вдох, впуская в лёгкие запах гниющих водорослей, соли и влажной хвои, и пошла за ним. Мы шли молча. Он вёл меня не к маяку, а в сторону, к небольшой скалистой бухте, скрытой от глаз. Там, среди валунов, поросших скользким мхом, стояла одинокая, полуразрушенная хижина рыбака. Окна были выбиты, дверь висела на одной петле. — Здесь нас не услышат, — сказал Джаспер, останавливаясь перед входом. Его золотистые глаза в полумраке казались светящимися изнутри, как у ночного зверя. — И не увидят. Это была последняя черта. Я стояла на пороге не хижины, а его территории. Но отступать было поздно. Джаспер зажёг старую керосиновую лампу, стоявшую на сгнившем столе. Дрожащий жёлтый свет осветил клочья паутины, грубые стены и его резкое, прекрасное и нечеловечески спокойное лицо. — Сядь, пожалуйста, — сказал он, указывая на единственный относительно целый табурет. Я осталась стоять, прислонившись к косяку. — Контекст, Джаспер. Ты обещал. Он устало вздохнул. — Да. Начну с самого трудного. Эдвард… он не такой, как все. У него… состояние. — Состояние? — я выдавила из себя. — Психическое. Официального диагноза нет. Карлайл… он лечит его как может. Но суть в том, что у Эдварда случаются эпизоды. Обостренное восприятие, почти паранойя. Он чувствует угрозу там, где её нет. И… и его тянет к опасности. К риску. — Джаспер говорил медленно, подбирая слова, его взгляд был прикован к язычку пламени в лампе. — Новая ученица. Тихая, замкнутая Белла… для него она стала триггером. Он чувствовал в ней… я не знаю, отражение собственной изоляции, может быть. Но его реакция была патологической. Он не испытывал к ней симпатии. Он видел в ней угрозу своему хрупкому равновесию. Их «ссора», о которой, я уверен, ты уже слышала… это была не ссора. Это была вспышка. Он сказал ей ужасные вещи. Приказал держаться подальше. Запугал её. Я слушала, и лёд нарастал у меня внутри. Это было логично. Слишком логично. Это покрывало все факты человеческой, понятной болезнью. — И что случилось потом? — Она убежала в пустой кабинет. Эдвард не преследовал её. Он ушёл в лес, чтобы остыть. А потом… потом начался пожар. — Джаспер поднял на меня глаза. В их золотистой глубине плескалась искренняя, страдальческая мука. — Он вернулся, когда уже было поздно. Увидел огонь. И… и он убеждён, что это его вина. Что его слова, его энергия… что-то спровоцировали. Может, она в отчаянии что-то сделала с оборудованием. Может, это было совпадением. Но он несёт этот груз. И мы несём его с ним. Он сделал паузу, давая мне переварить. Лампа потрёскивала. Где-то за стеной шумел прибой. — А нападения животных? — выпалила я, ловя его на противоречии. — Причем здесь они? Он не моргнул. — Эдвард… в моменты срыва он бывает опасен. Не для людей, никогда! — Джаспер резко поднял руку, словно отсекая саму мысль. — Но он уходит в лес, и его присутствие… оно приманивает диких зверей. Волков, медведей. Они сходили с ума, нападали на всех подряд. Карлайл нашёл способ… медикаменты, терапия. Приступы стали реже. Нападения прекратились. Но затем появилась Белла. И всё пошло по новой. Боже, как же все было гладко. Как красиво сшито. Психически нестабильный юноша, семья, скрывающая его позор, цепочка трагических совпадений. Это была история, которую можно было подать Чарли. Не о сверхъестественных монстрах, а о человеческой трагедии, болезни, стечении обстоятельств. История, после которой можно было поставить точку. Захлопнуть крышку гроба с юной девушкой. — Почему ты рассказываешь это мне? — прошептала я. — Почему не полиции? Не Чарли? Джаспер горько усмехнулся. — Ты видела, как здесь относятся к «другим». К странным. Если это станет известно… Эдварда сломают. Нашу семью растерзают. Карлайл, который столько для этого города сделал… его репутация. — Джаспер подошёл ближе. — Но Чарли заслуживает правды. Или той её части, которая не убьёт его окончательно. Если он будет думать, что его сестра стала жертвой чудовища… он не переживет. А если он узнает, что это была цепь несчастных случайностей, спровоцированных больным мальчиком… может, у него появится шанс на прощение. Или хотя бы на понимание. Он смотрел на меня с такой мучительной, ранящей искренностью, что мне захотелось поверить, чтобы сбросить этот невыносимый груз подозрений. Принять эту удобную, горькую правду. — А что ты хочешь от меня? — спросила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Чтобы ты помогла мне донести это до Чарли. Не всю правду. А… смягчённую версию. Что Эдвард был влюблён в неё, но они поссорились. Что он винит себя в её смерти, потому что не был с ней в тот момент. Что пожар — несчастный случай, который навсегда останется на его совести. Дать Чарли кого-то, кого можно винить, но кто уже наказан больше любой тюрьмы — собственной вечной мукой. — Джаспер говорил страстно, убедительно. — Это закроет дело. Для него. Для тебя. Для всех. Он протянул руку. — Помоги мне закончить это, Алексия. Помоги нам всем обрести покой. Я смотрела на его бледную, идеальную ладонь, на его лицо, искажённое искусно сыгранной (или настоящей?) болью. Это был самый опасный момент, потому что его версия была соблазнительной. Она сулила конец. Она была человечнее и проще, чем леденящие душу догадки о чём-то нечеловеческом. И именно поэтому я не могла в неё поверить. Слишком гладко. Слишком вовремя. Он не просто давал ответ — он предлагал мне роль в своем спектакле. Предлагал стать соавтором лжи. Он хотел не просто заткнуть мне рот, а заставить меня петь его песню. Я отступила на шаг, нащупывая спиной холодную, сырую стену. — Мне нужно подумать, Джаспер. Это… это слишком трудно. Его рука опустилась. — Конечно. Подумай. Но помни — каждый день, который Чарли проводит в неведении, съедает его по кусочку. И каждый твой шаг в сторону от этой версии… приближает тебя к краю, с которого нет возврата. Для тебя. И для него. Это было уже не предложение. Это было предупреждение. Я кивнула и выскользнула из хижины в наступающую ночь. Холодный дождь хлестал мне в лицо, но я почти не чувствовала его. Внутри меня бушевала война между жаждой покоя, которую он сулил, и острой, режущей уверенностью, что он лгал. Лгал так мастерски, что сама ложь казалась милосердием. Я бежала по тропе к машине, спотыкаясь и не оборачиваясь. Я знала, Джаспер не пойдет за мной. Ему не нужно было. Он посеял семя и теперь ждал, вырастет ли из него послушный, удобный цветок или ядовитый сорняк, который придётся выполоть. За рулем, дрожа от холода и шока, я смотрела в темноту. У меня не было доказательств его лжи. Были лишь рефлексы, кричащие о том, что меня только что обвели вокруг пальца, предложив не правду, а красивую, удобную клетку.

Джаспер

Она выскользнула из хижины, как испуганная лань, её дикое сердцебиение ещё долго висело в воздухе, смешиваясь с шумом прибоя. Я сжал кулаки, вдавливая ногти в непробиваемую кожу ладоней, чтобы сфокусироваться на чём-то, кроме этого безумного, сладкого гула, что проникал сквозь стены, сквозь расстояние, прямо в самую глубь того, что когда-то было моей душой. Её кровь пахла не просто человеческим теплом. Она пахла решимостью. Дымом и солью, упрямством и страхом, смешанными в интригующий, невыносимо соблазнительный коктейль. С первой встречи в тумане этот запах сводил меня с ума. Но не так, как сводила с ума Эдварда его певица. Это было тоньше. Опаснее. Это был зов не просто к еде, а к… чему-то иному. К тому, что я давно похоронил в себе под слоями дисциплины и вековой тоски. Я потушил лампу, погрузив хижину в кромешную тьму. Мои глаза мгновенно приспособились, выхватывая каждый осколок лунного света на гниющих досках. Темнота была моей стихией, но сегодня она не приносила успокоения. Она была полна её образа: широкие, подозрительные глаза цвета тёмного шоколада, напряжённая линия губ, не желавших принимать удобную ложь. Она не поверила мне. Острая гордость неожиданно кольнула меня. Чертовски умная женщина. Я выложил перед ней идеальную трагичную историю. Историю, которую жаждет принять любой, кто устал от необъяснимого ужаса. А она учуяла подвох. Я вышел наружу. Дождь ледяными иглами бил мне в лицо, но его холод не помогал потушить внутренний пожар. Голод, разожженный её близостью, и это новое, тревожное восхищение. Она была заданием. Обезвредить. Увести от истины. Защитить семью. Эдвард, раздавленный горем и виной, был не более чем тенью в своём крыле дома. Карлайл смотрел на меня с молчаливым, тяжким ожиданием. Элис видела вспышки, туманные сцены возможного будущего, где эта женщина-журналистка стояла над обрывом, заглядывая в пропасть наших тайн. Надо было остановить её. Любой ценой. Изначальный план был прост: запугать, сбить с толку, направить по ложному следу. Но она не из тех, кого легко запугать. Страх в ней был, да. Я чувствовал его острый, металлический привкус, когда она смотрела на меня. Но за страхом горело любопытство, чувство долга. Честность. Какое-то древнее, забытое слово. Поэтому я сменил тактику и предложил партнёрство. Ложь, приправленная долей правды, — лучший яд. И я почти добился своего. Я видел, как её рассудок цеплялся за моё объяснение, как усталая душа жаждала поверить в простую, человеческую трагедию. Но она колебалась. И в этом была та неукротимая воля, которой я не видел веками. С тех самых пор, как я стал холодным, вечно жаждущим крови монстром. Я помнил её взгляд, когда я говорил об «эпизодах» Эдварда. Не сострадание, а анализ. Она взвешивала, искала трещины в фасаде. Это было восхитительно и смертельно опасно. Я двинулся сквозь лес обратно к дому, оставляла позади лишь смутный ветер и распуганных животных. Её машина уже исчезла, но её аромат ещё висел в воздухе. Я остановился на том месте, где она стояла, закрыл глаза и глубоко вдохнул. Кожа, слегка потная от нервозности. Шампунь с запахом каких-то цитрусов. Мой рот наполнился ядом голода. Клыки набухли, желая проткнуть эту кожу, её пульсирующую артерию, и напиться до дна этой неукротимой жизненной силы. Превратить этот вызов в тишину. Я вогнал клыки в собственную нижнюю губу. Непробиваемая плоть лишь онемела от давления. Ни крови, ни облегчения. Только пустота и вечный, неутолимый зов. Она была слабой. Хрупкой. Смертной. Одно неверное движение — и от неё останется лишь воспоминание и пятно на лесной подстилке. Эта мысль должна была успокаивать. Упрощать. Но она вызывала во мне что-то вроде… паники. Если она продолжит копать, если она найдет хоть одну ниточку, ведущую к истине… Карлайл будет настаивать на отъезде. Снова бегство. Вечное скитание. Или… или придётся принимать другие меры. Окончательные. Образ её бездыханного тела, её умных глаз, потухших навсегда, её остановившегося сердца, внезапно вызвал во мне не голод, а нечто похожее на тошноту. Пустоту, куда более страшную, чем жажда. Это было неприемлемо. Я должен был контролировать ситуацию. Контролировать её. И чем дольше я наблюдал за ней, тем больше понимал, что старые методы не сработают. Запугивание только разожгло её. Ложь — заставила насторожиться. Оставалось только одно. Втянуть её глубже. Стать для неё не угрозой, а союзником. Если она почувствует, что я на её стороне, что я тоже ищу ответы (те, что я сам же и приготовил), она начнёт доверять. А доверие — самая прочная цепь. Я снова увидел её лицо в хижине, освещённое дрожащим светом лампы. В нём было отражение внутреннего огня. Тот, который я сам потушил в себе так давно, что забыл, как он выглядит. И снова это щемящее, острое чувство в груди, где когда-то билось сердце. Притяжение к этой силе. К этой хрупкой человечности, которая, кажется, могла обжечь даже меня. Это было бы слабостью. Эта смертная, со своим блокнотом и подозрениями, не могла значить ничего. Но почему же тогда, вернувшись в холодное, беззвучное совершенство нашего дома, я стоял у окна своей комнаты, глядя в сторону города, где она сейчас была, и вылавливая эхо её пульса сотен других, слабых, незначительных ударов? Выделял его, как единственную чистую ноту в фоновом шуме. Я почти чувствовал шевеление её мыслей, жужжание аналитического ума, который отказывался закрыться. Она была там, в своём номере мотеля или в доме скорбящего Чарли, и работала. Против меня и моей семьи. И вместо того чтобы наполниться холодной яростью солдата, чью миссию ставят под угрозу, я почувствовал азарт. Эммет и Розали смотрели внизу телевизор, беззвучные вспышки света освещали их безупречные лица. Элис сидела, уставившись в пространство, её пальцы нервно перебирали края дивана — она что-то видела. Карлайл был в своём кабинете, погруженный в вечную тишину размышлений. Эсме снова выбрасывала продукты, чтобы сходить в местный магазин за новыми. Эдварда не было видно — он был в своем личном аду. Я находился среди своей семьи, но чувствовал одиночество острее, чем когда-либо. Проклятая упрямая женщина проделала в моей броне трещину. И теперь сквозь неё дул ветер из мира, который я должен был ненавидеть. Ветер, пахнущий жизнью и риском. Завтра я найду её снова. Покажу, что я не боюсь её расследования. Что я готов помочь. Стану её тенью, её… кем бы то ни было. Я прикоснулся пальцами к стеклу, оставляя на нём не отпечаток, а лишь холод. Она думала, что играет в детективную игру. Она и не подозревала, что стала центром другой, более древней и опасной игры на выживание. Игры, в которой я, Джаспер Хейл, уже не был уверен, хочу ли я выиграть привычным способом… или проиграть, вкусив запретного плода под именем «Алексия». Это было безумием, но впервые за десятки лет безумие это было сладким.