Последние из нас

Ещё со времён первых песен каролинские попугаи жили здесь, питаясь и размножаясь, устраивая быт и через множество поколений протягивая связующую ниточку языковой культуры. Их нежные песни и жгучие крики взмывались к небу, шелест их крыльев дополнял мелодию древ и крики других животных американских джунглей. Все эти живые создания с чувствами и уникальным восприятием мира дополняли друг друга, двигаясь по великому течению жизни. Но однажды... Всë изменилось. Пришли они. Существа, ходящие на двух ногах и похожие на обезьян, но без шерсти и со злыми взглядами. На их тела всегда был брошен слой какого-то сделанного ими утеплителя, скрывая большую часть голой кожи. Их интересовало расширение собственных территорий, а это означало сокращение миров других. Жить становилось негде. Уходили деревья, а густые заросли, в которых всë ещë можно было бы укрыться, пали следом за ними, не вынося жизни порознь от могучих древ. Следом за лесами были унижены реки, поскольку лишились одежды в виде плотной лесистой массы вокруг себя, из-за чего почва стала малопитательной и рыхлой, а тяжëлые сооружения этих существ, подсечно-огневое земледелие, нерациональное использование ресурсов и экстенсивное (то есть фокусирующееся на расширении без внимания к качеству и бережному уходу) хозяйствование постепенно истощали землю даже в оставшихся клочках леса, из-за чего грязь вместе с выдавленной и подвергшейся деформации почвой постоянно выливалась в поток. Без сообщения друг с другом фрагменты леса перестали быть должной защитой и климатическим убежищем для обширных вод. Огни пожаров вспыхивали чаще, чем когда-либо раньше. Животные пострадали ещё сильнее. Многие уходили, некоторые в хаосе вытесняли других, просто пытаясь выжить здесь... Птичьи песни приобретали всë более тревожные оттенки, но это было понятно только самим птицам. Где-то посередине всего этого периодически раздавался гром. Не такой, какой ранее знавали жители этих великих лесов. Он был земным. И часто уносил жизни одну за другой. Охота хищных животных этих мест всегда сопровождалась риском для них же, если зверь не получил своё – то голодал или, что хуже, был травмирован. Иногда вместе с этим он возвращался к своей семье ни с чем, и семья тоже голодала. Однако эти новоприбывшие существа, чьи руки иногда удлинялись и громыхали... По всей видимости, даже без своих убийств могли жить в изобилии. Неудача для них не была синонимом тяжëлого бремени. Но при этом убивать у них получалось лучше всего. Особенно тех, кто не мог им ответить. Словно избалованные дети, они уничтожали то, что могло бы дарить им спокойствие, воздух, открытия и, в конце концов, чувство принадлежности к чему-то большему. Но они были слепы к способам сосуществовать по-другому, глухи к крикам птиц и их сердца почернели под гнëтом своей гордыни, как у маньяков. Это выглядело словно убийство собственной матери. Это ощущалось ими словно безумие. Больше всего было убито зеленокрылых попугайчиков с желто-оранжевыми головами и шеями. Из-за пропажи густых лесов они голодали, и птицам приходилось кормиться с тех же растений, что растили эти странные существа там, где ранее были деревья и густой подлесок. По сути, это был их дом, в который больше нельзя было зайти. Но незнакомцы этого, по всей видимости, не знали. Каролинским попугаям пришлось тяжелее, чем всем остальным, поскольку их связывала друг с другом мощная коллективная поддержка, которая до этого позволяла им сохранять стойкость, нежность сердец и придавала сил выживать в итак непростом мире. Но в те страшные времена это обернулось их погибелью. Раня одного, пришельцы могли забрать и других. Семья, друзья и любимые никогда не оставляли сородича. Даже если тот кричал не от боли, а умолял их лететь прочь. Некоторых они забирали живыми, и больше их никто не видел. Так продолжалось долго, пока не остался последний из каролинских попугаев. Яркое оперение проскользнуло в тенистых зарослях. Это были последние клочки земли, которые оставались во владении этого древнего вида попугаев. Точнее, только одного теперь. Безымянного и оставленного. Ибо зачем имя, когда некому тебя позвать по нему? Он кормился на оставшихся участках дурнушника, ковырялся клювом в сиреневых соцветиях чертополоха и горевал. Не стало сестëр и братьев, погибли сыновья и дочери. Его любимая... Её забрали живой. Он не смог отвоевать её у странных прямоходящих пришельцев. Вся его остальная стая гнила теперь в земле. Её всю съели черви и травы. Даже птенцов. Он часто навещал то место, где погибло больше всего его соплеменников и где он потерял Еë. Тела уже не были различимы. Те существа, кстати, их даже не ели. Иногда забирали перья, но на этом всë. Семена дурнушника были ядовиты для большинства знакомых им хищников, и посему этих попугаев в родных угодьях почти никто не трогал. Но зачем убивали пришельцы? Какая может быть цель в убийстве, если не в снедении тела? Когда-то по стаям разносились слухи, что незнакомцы носят иммунитет к их ядовитой плоти, но очень скоро они все поняли, что это не так. Зачем было всë это? Он не понимал и не хотел понимать. Однако он научился выживать в опустевшем мире. Он стал тенью, которую эти твари никогда не заметят. Он иногда даже ел их растения, оставаясь незамеченным. Просто, если делать это только лишь поздним вечером, в сумерках. Да и он один – следов его пиршества они за всю свою жизнь не заметят, на таких-то огромных угодьях. Для чего им столько? От перелётных птиц, к слову, он часто слышал, что и в других местах этих угодий у длинноногих существ не меньше. А ещё в некоторых угодьях перелётные птицы замечали и других странных существ, соседствующих с длинноногими: рогатых и грузных, живущих в тесных стойлах, однако огромную часть урожая длинноногие скармливали им. Те грузные рогатые существа требовали много еды. А потом двуногие их уводили куда-то, откуда кровь проливалась ручьями. Зачем он выживал без любимой стаи – даже ему самому не было ясно до конца. Горе забирало силы и истончало душу. И ему не с кем было поделиться этим. Попугаи верили, что внутри каждого из них есть внутреннее "я", которое не уходит даже после смерти. Оно живёт в песнях других попугаев, в шелесте листьев и нашëптывании тонких течений лесного ветра. Ветер обычно глобально ходил по кругу: от опушек и разреженных участков до густых зарослей, и наоборот. А в зарослях он разбивался и распадался на отдельные тонкие дуновения, что-то шепчущие и создающие собой систему, через которую дышал весь лес. В дыхании леса жили души. Но если всë это пропало, то где же его стая сейчас? Ему хотелось верить, что их души всë ещё с ним. Но от одиночества он сходил с ума. Его жизнь потеряла краски. Начиналось утро. Он слетал с густой кроны дерева вниз, чтобы покормиться семенами дурнушника. Когда их становилось мало, он перелетал в другую часть леса. Днём он облетал места, в которых когда-то лишался самого дорогого. Он нервничал от атмосферы боли и воспоминаний, но не мог без этого. Вечером ел с окраин хозяйственных полей, нашëптывая один вопрос: "разве поэтому?". Ночью он видел счастливые моменты с семьёй, которые обрывались выстрелами, криками, и тогда он просыпался. Потом засыпал снова, безразличный к звукам вокруг, и не видел уже ничего. Он перестал получать удовольствие от ощущения потоков воздуха под крыльями, потерял чувство благодарности и любви к огромным деревьям вокруг него. Они пали. Он всë чаще в течение дня чувствовал грусть и скуку. Так повторялось из раза в раз. Луна за луной. Его мозг без общения постепенно выходил из строя. В один день он встретил кого-то. Странник, потерявший всë. Он летел один и выглядел так, словно уже не знал, зачем машет крыльями. Раньше попугай иногда видел этих птиц. Они бывали на территории его стаи, кормились какое-то время, затем покидали её. Общались те между собой о своих странствиях, воздушных потоках в высоком небе, хищниках и порою ворковали о любви. Их голоса... Они звучали нежно и глубоко, в отличие от прорезающих воздух окриков попугаев. Иногда они рокотали, иногда взывали. Но всегда держались стайками. Правда потом эти огромные стайки начали редеть. А сегодня прилетел только один из них. Новоприбывшая птица осела в зарослях. Опустив голову, она стала увлечëнно что-то клевать. Наружность голубя была яркой: серые крылышки с серебряным блеском и оранжево-розовая шейка, похожая на ту, что у каролинских попугаев. Летун даже не подозревал, что за ним уже несколько минут наблюдали. Наш попугай (а своё имя он предпочëл забыть), примостившись на ветке неподалёку, надëжно скрытый между листьев, лиан и веток, изучал гостя. Он долго рассматривал его, прежде чем от любопытства решил спуститься, издавая приветственный клич попугаев. Птица вздрогнула и обернулась. Их обзор был почти окружной, поэтому яркий голубь сразу заметил приближение к себе летающего существа. Он замер, а его голова повернулась в профиль к собеседнику, тем самым позволяя одному из глаз лучше вобрать в себя образ другой яркой птицы. На языке голубей это было выражение заинтересованности. Зрачки попугая сузились и расширились. Неужели хоть какой-то контакт после всего этого одинокого молчания, мучений отчуждëнности? Он впервые за долгое время был взволнован. Прошёл ли этот странник через то же самое? Потерял ли всех, кого знал и ценил? Вдруг он издал звук, нежный и мелодичный. Голос был похож на женский тембр этого вида. Это была голубка. – Привет, – ответила она на его приветствие по-своему. – Я раньше никогда тебя не видела. Ты тоже один? В ответ попугай болезненно и тихо сказал: – Да. – Меня зовут Рру'и. – представилась голубка. Её имя и правда напоминало воркование. Быть может, так и называют друг друга все голуби? Различными краткими вариациями своей излюбленной мелодии. – А меня... – попугай осëкся. Когда в последний раз его хоть кто-то звал? Надо вспомнить, чтобы звала она. Хотя вряд ли голубь сможет выговорить имя попугая. – ...я Эр'тх. Как и ожидалось, голубка не смогла произнести его имя. Но зато у неё вышло дать попугаю понять, что он ещё может быть кому-то нужен в этом мире. В этом же понимании нуждалась и она сама. Проходили дни, и гостья решила остаться. Этот попугай разделял с ней судьбу обездоленных, и они вместе могли вспоминать былое. Как выяснилось, голубка тоже потеряла любовь всей жизни и детей. Только вот её дети на момент своего ухода из жизни были не взрослыми, как у попугая, а ещё лысыми и пищащими. Двуногие разорили еë гнездо. В тот день (наутро после знакомства) они рассказали друг другу свои истории, и потом долго чистили друг другу перья в знак утешения. С того момента они начали всë делать вместе. На рассвете эти два создания, объединëнные общей судьбой, чистили друг другу пух и пëрышки в знак заботы. Пух создаёт прослойку воздуха между атмосферой и телами птиц, что даëт им не отпускать тепло сердечное; поэтому, можно сказать, они согревали сердца друг друга. Днём голубь и попугай совместно искали семена и зëрна. По вечерам они устраивались на самых высоких и закрытых ветках и засыпали рядом. Больше попугаю не хотелось есть растения с полей двуногих. Две птицы порой часами обсуждали былую жизнь, попугай пел голубке песни своего народа, на удивление, мелодичные, несмотря на обычно резко звучащий их язык, а голубка рассказывала о дальних краях, по которым путешествовала. Где-то там, оказывается, лысые пришельцы имеют больше открытых участков кожи, другой стиль поведения и своими танцами подражают движениям голубиных женихов. Но при этом они так же, как и пришельцы этих земель, убивают птиц. Попугаю и голубю вместе было легче переносить тяготы скорби. И обе социальные птицы наконец-то перестали чувствовать себя одинокими в огромном мире. Так могло бы продолжаться вечно, если бы в один день голубка не решила улететь. Ей казалось, что все их песни спеты друг другу, все истории рассказаны, и ей хотелось пуститься в путешествие, чтобы рассказать своему другу больше. Тот отговаривал еë, но она не собиралась лететь туда, где их чаще всего убивали; наоборот, хотела посмотреть что там, за бескрайними полями двуногих. И сразу же вернуться. Ей просто нужно было путешествовать, чтобы чувствовать контроль над окружающей средой. Это была черта многих представителей её вида. Свободолюбивые и выносливые. Они редко надолго оседали на одном месте. Попугай по своей натуре был осëдлой птицей. Ему были непривычны долгие миграции. И в его памяти слишком сильно отпечатались мëртвые тела его соплеменников. Когда-то многие погибли, пытаясь спасти его. Он был тем, кого люди ранили, и своими криками он заставил своих родных и близких заплатить слишком высокую цену за его спасение. Тогда, в общей суматохе, убийцы не заметили, как одна крохотная раненая птичка ускользает из поля зрения и прячется в густых зарослях. Он выжил лишь по "удачному" стечению обстоятельств и потому, что его рана была не слишком серьёзной, скорее оглушающей и болезненной. Он не хотел повторения этого сценария. Вдруг в него выстрелят, он упадëт, а его подруга ринется к нему на помощь и будет сама убита? И он снова будет вынужден смотреть. Как-никак, одна она не будет так сильно выделяться. Возможно, для неё это будет безопаснее. – Ты обещаешь вернуться? – спрашивал попугай вечером, когда обе птицы удобно устраивались среди мягкой листвы на гибкой веточке с множащимися и повторяющими себя концами. – Обещаю, – искренне отвечала ему голубка. На следующее утро она улетела. Попугай смотрел на её удаляющийся силуэт из кроны самого высокого дерева. Почему-то в этот момент что-то в его сердечке болезненно ëкнуло. Он так переживал за неё? После того дня он её больше не видел. Начались дожди, и ему пришлось часто прятаться под большими листьями, потому что он не любил дождь. Капли с неба и пасмурная погода напоминали ему о горе. Иногда в эти моменты он произносил имена своих детей и любимой. Но сквозь всë это он ждал своего друга. Дни и ночи сменяли друг друга, а голубка всë не возвращалась. Без неё к попугаю снова пришла грусть. В один день пришло время для первого снега в этом году. Закончился сезон производительности семян чертополоха и дурнушника, поэтому попугаю пришлось искать чем заменить их. В этом участке леса зимней еды едва хватало, чтобы прокормить себя: кипарис был редок, бука здесь не росла, упавших осенью фруктов, которые бы заморозились в зимнюю стужу – почти не было, омела – редкое лакомство. Но тем не менее попугай всю зиму отказывался перелетать в другой участок леса, а как двуногие называют – ближайший штат. Он нашëл себе одно из немногочисленных оставшихся пустых дупел и за несколько дней обустроил себе сухое и тëплое гнездо из прелой травы. И всë равно, даже когда он находился в убежище, ему было холодно. Зимы с семьëй ощущались теплее. Попугай надеялся, что голубка вернëтся и с ней он разделит зимовку. Пока зима набирала обороты, усиливалась и его грусть. Он теперь не только горевал о стае, но и скучал по единственному другу. Но она же обещала вернуться! Ему нужно только дождаться еë. Однажды ночью была сильная вьюга. Попугай ютился в своëм дупле. Он долго не мог уснуть, и вдруг ему почудилось, что сквозь завихрения белых точек он видит её. Свою подругу. Голуби известны своей лояльностью, так почему бы ей не сдержать обещание и не вернуться? Однако её сдувал сильный ветер, пока она летела сквозь снежную бурю. Вынужденно она приземлилась недалеко от дерева, в котором прятался попугай. Радостный, он крикнул ей, а потом выбрался из гнезда и пулей метнулся к путнице, сел рядом. Она выглядела тощей и сонной. – Видишь, – задыхаясь от усталости, сказала она, – я же говорила, что вернусь. Зрачки попугая исполняли при этом танец радости и волнения. Он наконец дождался! Приблизившись к ней, он клювом очистил её оперение от снега и мотнул головой в сторону своего гнезда наверху. Дупло было достаточно просторное, там должно было хватить места на них двоих. – Я... Не могу... Тут такая сильная метель, – сообщила голубка. Голос её был слабым. – Давай лучше ты один... Я подожду... – Нет! – воскликнул верный друг, толкая её лбом в крыло. – Ты сможешь! Голубка ничего не ответила, только грустно улыбнулась глазами, словно говоря: "Я рада видеть тебя, но посмотри на меня: я слаба". Вдруг её черты начали размываться, заметаемые бушующей снежной бурей. Попугай впал сначала в ступор, думая, что ему чудится, но потом запаниковал. – Стой, не исчезай! Мне столько всего нужно сказать тебе! – взревел он, пытаясь клювом коснуться оперения подруги. Но оно уже начало ускользать от него, он не чувствовал мягкости голубиных пëрышек. Наконец на месте голубки оказалось лишь пустое белое полотно снега. Попугай в растерянности таращился на него, пока вокруг завывал холодный ветер. Очнулся он уже в дупле на сухой щепе и соломе. Через много дней холода ушли, пришла оттепель. Чертополох и дурнушник снова начали давать семена, но голубка так и не появилась вновь. Попугай не мог с этим смириться, потому что он не видел тела. Что, если она где-то там, живая, и нуждается в его помощи? Может быть, двуногие забрали её живой? Он – осëдлая птица, но ему казалось, что он должен проверить. Но с другой стороны... Путешествия странствующих голубей могут занимать весьма много времени. Как минимум, зиму. А что она сказала в их последнюю встречу? Что вернëтся. Она ведь обещала. В итоге попугай прождал ещё одну зиму. Весна, лето и осень перед этим пролетели словно в бесконечном омуте тревоги и ожидания. Каждый день он садился на то самое дерево, с которого она улетела когда-то. Но не решался взмыть в воздух по её следу. Она не вернулась. Так он и решил подняться в воздух и лететь в ту же сторону, куда улетела подруга. Он пролетел несколько полей двуногих и пустующих после вырубок участков. Когда-то там были ещё поля этих высоких существ, но они истощились и люди нашли новую кормушку. И так происходило много раз. По пути ему был густой лесной массив. Другой штат. Лес выглядел более густым и плотным, чем тот фрагмент, в котором попугай зимовал до этого. И оттуда доносились вкусные запахи. Может быть, голубка именно там? Он опустился в густую зелень и впервые за долгое время плотно и вкусно поел. Подлесок был щедр на угощения. Здесь также было множество животных, сбежавших с других лесных угодий, которые долгое время активно уничтожались чужаками. И много птиц, особенно певчих. Но ни одного странствующего голубя. Яркий попугай решил поискать. Он искал долго и по всему лесу. Безрезультатно. Не нашёл даже её костей... Во время его поисков на лес опустилась новая зима. Он скрывался в тесном дупле, ел то, что ему предлагал зимний стол. Он потерял счëт времени и перестал осознавать сезоны. Он думал только о том, чтобы найти друга. И так он продвигался всë глубже в этот неизведанный для него лес. Он не знал, что лес Флориды был одним из последних пристанищ его вида ещё до того, как он прибыл сюда. И из-за своей труднодоступности он манил различного рода исследователей среди двуногих. Этого попугай тоже не мог знать. Так, в неведении и неустанных попытках найти хоть какой-то след улетевшей птицы, который говорил бы "посмотри на меня, она должна быть где-то рядом" или "она была здесь", он встретил ещё одно лето. И ещё одну зиму. Зимы во Флориде были лишены снега, в отличие от родной его Северной Каролины. В песнях певчих птиц он не слышал никаких новостей о своей пропавшей подруге. Однажды он ел ягоду, держа её в одной лапе и цепляясь за ветку дерева другой. Тонкая ветвь чуть прогнулась под его весом. Лес был тихим. Попугай не наслаждался вкусом еды уже давно, ел только механически. Когда оставалось совсем немного, он задумчиво посмотрел на свои серые лапы, по которым стекал яркий сок. Дожëвывая последний кусочек, оранжево-зелëная птичка спорхнула вниз, чтобы отведать свежей росы с тонких травинок. Её клювик раскрылся, язычок слизал сладковатую воду. Вдруг вдали послышался тихий, но подозрительный щелчок. Все мелкие птицы вокруг разлетелись, а грызуны разбежались, чтобы юркнуть в свои безопасные норы. Кто-то из них издал предупреждающий звук, желая спасти остальных, возможно и самого попугая, который сейчас уже поднял голову, озираясь. Казалось, что его старый кошмар ожил. Почувствовав невообразимую волну страха, попугай поднялся в воздух и быстро, словно молния, устремился в спасительные кроны деревьев. Там высоко, никто не должен достать! Но на полпути его сбила внезапная боль. Крылья, нëсшие его вверх сильными взмахами, теперь вдруг остановились. Попугай упал, так и не достигнув желанных им зелëных крон. Снизу, с мягкой травы, они казались недостижимой красотой и гармонией густых листьев да бесконечно повторяющих себя тонких веток. Для древесной птицы никогда нет ничего красивее деревьев. Он тяжело дышал. Его силы были на исходе. В притихшем лесу раздался душераздирающий крик, полный боли и отчаяния. Но никто на него не явился. Уже не было сородичей, что кружили бы вокруг него, желая помочь. Их давно не было. И он уж точно не увидит снова взгляд своей единственной подруги-голубки. Ему остаётся только... Представить её. Как бы она на него посмотрела сейчас? Обеспокоенно. Еë голос бы лился звучной мелодией призывного воркования, мимолëтной радости встречи и последующей за этим горечи. Возможно, вместе с этим она бы вытянула шею и повернула голову к нему в профиль, рассматривая получше, впитывая каждую его черту. Ох... Неужели... Это правда она? Тяжело дыша, он встрепенулся. Из клюва на зелень травы пролилась струйка крови, но это ничего. Он попытался встать, но почему-то не получилось. – Всë в порядке, – сказала голубка. Она смотрела на него спокойно. Он рвано вздохнул. – Как... Твоë странствие? – едва дыша, спросил он то, что давно хотел спросить. Но всë не мог. – Знаешь... – задумчиво прогудела она, – думаю, лучше я тебе покажу. Несмотря на то, что ты осëдлая птица, даже тебе не повредит увидеть мир! Там, где я была, птиц вроде меня и тебя не убивают. А ещё... В тех местах невероятно красиво. Особенно если с воздуха. Знаешь, это словно... Словно песни о любви. И там много вкусных семян. Я представляла, как расскажу тебе всë это. Попугай вздохнул снова. Он стремительно терял жизнь, но забылся. Он увидел ту, кого долго ждал и давно искал. – Ты полетишь со мной исследовать этот мир? – призывным воркованием спросила голубка, затем поднялась с земли, зависнув над попугаем в воздухе. Она издала ещё один зов. – Да, – ответил он. Его зрачки сузились и расширились. Он вздохнул ещë. И поднялся в воздух, сбросив с себя так долго давивший на него груз скорби. А на земле его пушистое тельце окоченело в руках очередного коллекционера. *оба этих вида существ считаются вымершими на сегодняшний день. Странствующий голубь был истреблён всего за несколько десятилетий, точно так же как каролинский попугай. Это были весьма умные и социальные птицы с уникальными природными чертами и адаптациями. Например, каролинский попугай – один из немногих попугаев, способных переносить холодные зимы. странствующий голубь: Последняя дикая особь предположительно была убита в 1901 году. каролинский попугай: Последняя известная дикая особь была убита в округе Окичоби, штат Флорида, в 1904 году.