Unhealthy

Блять…

снова?...

Кэп судорожно сглотнул, чувствуя… как к горлу подкатывает тошнота. Он вдруг остро осознал, что до сих пор пахнет пирогом и чаем… тёплым домом Бана, где было безопасно. Этот запах... сейчас казался издевательством. Чужим, невозможным здесь. Запах дешёвого табака, которым отец дымил в машине, и чего-то ещё… металлического, острого, въевшегося в кожаную обивку сидений. Пальто висело на своём обычном месте... на крючке справа, чуть поодаль от их с Вики курток. Оно всегда висело здесь, когда отец был дома. И всегда отсутствовало, когда его не было. Он замер, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал… как пульс отдаётся в висках… в пальцах… в том самом месте под рёбрами, где расплывался сине-жёлтый синяк. Он не ожидал. Отец должен был вернутся позже… он всегда возвращался поздно по субботам. Уезжал утром, возвращался поздно вечером... когда Кэп и Вики уже ложились спать. Правило. Негласное, но нерушимое. Правило… которое позволяло Кэпу дышать хотя бы один день в неделю. Правило нарушилось.

Почему?

Мысль обожгла, паническая и липкая. Кэп заставил себя дышать… медленно, бесшумно, как учил себя годами. Вдох через нос, выдох через рот… очень беззвучно.

Не привлекать внимания.

Не шуметь.

Не существовать.

Он осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, снял кроссовки. Поставил их рядом со своими кедами… ботинки Вики уже стояли на полке, значит, она дома. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что он не один. Плохо — потому что, если отец в настроении… Кэп повесил ветровку на свободный крючок, подальше от чёрного пальто. Капюшон снимать не стал — привычка… и сейчас он был благодарен этому капюшону, скрывающему лицо. Он двинулся по коридору. Спокойно, но быстро… очень быстро для «спокойно». Ноги ступали на носки, автоматически обходя привычные скрипучие места — третья половица от входа, стык паркета возле двери в ванную. Он знал этот коридор наизусть, как карту минного поля. Из кухни не доносилось ни звука… это было неправильно. Обычно, если отец дома, слышно телевизор — новости, стекло бутылки, футбол, что угодно... лишь бы заполнить тишину. Сейчас стояла та самая тишина, которую Кэп ненавидел больше всего… та, что предшествует буре. Он почти проскочил мимо двери в гостиную, когда услышал... — Стоять. Голос низкий, хрипловатый… простуженный или от долгого молчания. Кэп замер, не дыша. Капюшон съехал на лоб, но он не посмел его поправить. — Ты где шлялся? Отец стоял в проходе между кухней и прихожей. Широкие плечи, тяжёлая фигура… заслонившая свет. Рукава рубашки закатаны до локтей, открывая толстые вены и тёмную поросль на предплечьях. Лицо его было красным, набрякшим — он пил, но немного. Глаза смотрели с той страшной, выжидающей пустотой… которая была хуже любого крика. У друга. — ответил Кэп, стараясь… чтобы голос не дрожал. Он не снял капюшон… знал, что под ним можно спрятать лицо, и это давало иллюзию защиты. — Я говорил Вики. Вики сказала. — Отец шагнул вперёд, и Кэп инстинктивно отступил на шаг назад, ударившись лопатками о дверь. — А мне не сказал. Почему? Я что, не заслуживаю знать, где ты шляешься? Каждое слово падало как камень. Кэп чувствовал запах перегара, острый, удушающий. Он не поднимал глаз… смотрел лишь в пол… только не в эти глаза. — Ты наверняка был занят. Я не хотел тебя беспокоить. Беспокоить? — другой усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме оскала. — Это ты меня беспокоишь. Всегда беспокоил. С того самого дня, как родился. Слова не ранили. Кэп слышал их так часто, что они стали привычным фоном, частью того самого серого шума… который сопровождал его жизнь. Но сейчас к ним примешивалось что-то ещё. Тяжесть и предчувствие… в воздухе висело напряжение… как перед грозой. Звонил тебе — продолжил отец, шагая ближе. — Трубку не брал. Думал, я идиот? Думал, не проверю? — Я не слышал. Прости. Прости? — Рука отца взметнулась вверх, и Кэп зажмурился, сжимаясь… привычный, рефлекторный жест, который не спасал, но давал иллюзию… что можно стать меньше, стать мишенью меньшего размера. Вики слышала, как открывается дверь. Она сидела на кровати в своей комнате, обхватив колени руками… и слушала. Каждый щелчок замка, каждый шаг в прихожей отдавался в груди глухой... ноющей болью. Она ждала Кэпа с самого вечера. А когда отец вернулся рано, её сердце будто ушло.

Почему он не брал трубку? Почему?

Она хотела встретить его у двери, увести в комнату, спрятать… пока отец не успокоится. Но она услышала голоса… сначала отца, низкий, рокочущий, потом тихий… сдавленный ответ Кэпа. И поняла: опоздала. Она выбежала в коридор и замерла. Кэп стоял, прижавшись спиной к двери, капюшон натянут на голову... лица не было видно. А напротив него — отец... красный, набрякший, с мутными глазами… которые смотрели на сына с той страшной, выжидающей пустотой.

Он опять будет молчать.

Опять будет терпеть.

А я снова буду стоять и смотреть.

Она вспомнила, как всё начиналось. Первый раз, когда отец поднял руку на сына. Не сильно… просто толкнул, за то, что Кэп не так посмотрел… не так ответил. Кэп тогда упал, ударился головой о косяк, но не заплакал. Только смотрел на отца большими голубыми глазами, в которых вместо страха было недоумение. Вики бросилась между ними. Встала перед братом, раскинув руки… и закричала: «Не трогай его!». Она была старше на год, но такая маленькая… такая смешная в своей беспомощной ярости. Отец тогда расхохотался. Схватил её за плечо, отшвырнул в сторону… и она ударилась спиной о стену, потеряв дыхание. Смотри, какая защитница выросла — усмехнулся он. — А спасти себя можешь? С того дня она пыталась. Каждый раз, когда отец срывался, она лезла вперёд… закрывая Кэпа собой. Она думала: я сильнее, я старше, явыдержу. И выдерживала… пока однажды не сломалась сама. Отец ударил её тогда впервые. Вики помнила это с почти пугающей чёткостью… короткий, резкий удар ладонью по лицу, от которого у неё потемнело в глазах и хлынула кровь из разбитой губы. Она не упала... схватилась за стену и устояла. А Кэп, стоявший за её спиной, вдруг издал странный, сдавленный звук… будто зверёк, попавший в капкан. Она обернулась и увидела его глаза. В них не было боли, только ледяная… бездонная пустота. Она поняла тогда, что не может его защитить. Что её попытки… лишь топливо для отцовской ярости. Что чем больше она лезет вперёд, тем страшнее становится потом, когда отец остаётся с ним наедине. После того случая Вики перестала бросаться между ними. Не потому, что испугалась, а потому что поняла... её жертвенность не спасает Кэпа… только усугубляет. Она научилась быть тихой, незаметной, послушной. Делать вид, что ничего не происходит. Смотреть в сторону, когда отец повышает голос. Не слышать шагов в коридоре по ночам. Она стала его союзницей в молчании, и это было страшнее… любого удара. Раньше… ещё пару лет назад, Вики бросилась бы между ними. Но сейчас она стояла как вкопанная. Потому что Кэп попросил её не лезть. Потому что в прошлый раз, когда она попыталась, он посмотрел на неё такими глазами… усталыми, взрослыми, полными мольбы… и сказал: «Пожалуйста, не надо. Я не вынесу, если он тронет тебя из-за меня». Свет в прихожей мигнул, когда широкая ладонь отца опустилась не на лицо, а на стену рядом с головой Кэпа. Глухой, тяжёлый удар... от которого старая штукатурка осыпалась мелкой пылью. Кэп вздрогнул, но не открыл глаз. Сжался ещё сильнее, вжимаясь спиной в дверь, чувствуя… как холодная ручка впивается в поясницу. — Смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю. Кэп медленно поднял веки. Пахло перегаром, дешёвым табаком и чем-то ещё… чем-то кислым, тошнотворным. Где ты был? — повторил отец, и каждое слово било по ушам, как молот. — У друга. У друга? — Губы отца искривились в усмешке, не предвещающей ничего хорошего. — Ну и какого дружка на этот раз ты завел? Хах, еще и забыл про время… забыл, чем заканчивается твое вождение с обычными и нормальными людьми? Чем закончился тот раз? Он хороший. — голос Кэпа был едва слышен. Хороший? — Отец расхохотался… грубо, отрывисто, не сводя с сына мутных глаз. — Ещё один «хороший», который потом вытрет о тебя ноги? Я смотрю, ты ничему не учишься. Каждое слово было ударом. Но Кэп не опустил взгляд... сквозь пелену страха, через тупую боль в рёбрах, он вдруг отчётливо увидел лицо Бана. Его улыбку, его глаза… его слова: «Ты тоже есть. И это главное». Он не такой — сказал Кэп, уже громче. Кулак отца, висевший вдоль туловища, сжался. Вики, стоявшая в тени коридора, замерла… боясь дышать. Она видела этот жест сотни раз. Сейчас, сейчас начнётся. Её собственное тело свело судорогой ожидания, но она заставила себя не двигаться. Кэп просил не вмешиваться… но… Ты перечишь мне? — Отец шагнул вперёд, сократив и без того ничтожное расстояние. — Ты, никчёмный, смеешь мне перечить? Он схватил Кэпа за ворот… и рванул на себя. Ткань жалобно затрещала, но выдержала. Кэп почувствовал, как его отрывают от двери, как ноги едва касаются пола. Глаза отца, красные, навыкате, были совсем близко. Дышать перегаром стало невыносимо. — Отпусти его. Голос Вики прозвучал неожиданно твёрдо. Кэп дёрнулся, но Вики уже вышла из тени. Она стояла, выпрямившись, сжимая кулаки… и смотрела на отца с той пугающей решимостью, которая делала её похожей на натянутую тетиву. — Я сказала, отпусти его. Он ничего тебе не сделал. Отец медленно повернул голову. — Ах, заговорила… защитница... спустя столько лет. — Он разжал пальцы, и Кэп, не удержав равновесия, осел на пол… хватая ртом воздух. — Смотри, как выросла. Мать в гробу перевернулась бы от такой «заботы». Вики вздрогнула... словно от пощёчины. Слова отца всегда умели ранить больнее кулаков. Она сжала губы, чувствуя медный привкус крови — прокусила изнутри, чтобы не закричать. Не доставлять ему такого удовольствия. Не смей говорить о маме. — голос её дрогнул, но она выдержала. Кэп, всё ещё сидя на полу, поднял голову. Боль в рёбрах пульсировала в такт сердцу, но он смотрел не на отца. Он смотрел на Вики. На её сжатые кулаки, на побелевшие костяшки, на то, как она дрожит... но не отступает. Он вдруг с острой, почти физической ясностью понял: она сейчас сделает то, о чём он просил её не делать. Встанет между ним и отцом. Примет удар на себя. А он не сможет на это смотреть. Что она творит?! Он был у друга. Я тебе говорила сегодня. — её голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Ты сказал «хорошо». — Я сказал «хорошо»? Я ничего не говорил. Ты просто поставила меня перед фактом, как всегда. Вы оба… всегда решаете сами. Вам плевать на меня. Папа… — слово вырвалось само, и Вики тут же пожалела о нём. Этот отец давно перестал быть «папой». Теперь он был просто… источником шума и боли. Вики аккуратно начала подходить к Кэпу, но отец перехватил её, схватив за руку… грубо. Не лезь — процедил он. — Не твоё дело. — Это моё дело! Он мой брат! — А ты его никто! Он никто! Иди в свою комнату! — Нет. — Повтори. — Я сказала нет. Я не уйду. Он повернулся к Кэпу. Тот смотрел прямо перед собой… в пол, в стену, сквозь всё. Кэп поднял голову. В тусклом свете Вики увидела его лицо… белое, как бумага, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто не спал неделю. Или… не жил. Вики рванулась вперёд, но отец перехватил её за плечо… отбросив к стене. Она ударилась спиной о косяк и замерла, глядя. Не трожь её — прохрипел Кэп — Она не… она не виновата. Ты мне указываешь? — Отец навис над ним, и в тусклом свете лампы его лицо казалось чудовищной маской. — Ты, жалкое, никчёмное существо, смеешь мне указывать? Время замедлилось. Кэп смотрел не на кулак. Он смотрел на сестру. На её глаза… полные ужаса, бессилия и той самой, знакомой до боли вины… которую она носила в себе годами. Удар пришёлся в плечо. Сильный, резкий, от которого его отбросило в сторону, и он рухнул на пол…задев головой ножку тумбы. Боль вспыхнула где-то в виске, смешиваясь с тупой пульсацией в рёбрах. Перед глазами поплыли чёрные пятна, но Кэп не закрыл их. Он смотрел на отца снизу вверх, и в этом взгляде не было страха… только… усталость. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю — повторил отец, нависая над ним. Я смотрю — голос Кэпа был ровным, почти безжизненным. — Не дерзи. Удар был сильнее. Ботинок пришёлся в спину, и Кэп рухнул лицом вниз, ударившись подбородком о пол. Вкус крови… солёный, медный… разлился во рту. Он зажмурился, прижимаясь лбом к холодному линолеуму, и считал....

Раз, два, три…

Удары сыпались не часто, но каждый был точным, выверенным… отец знал, куда бить, чтобы было больно, но, чтобы не оставалось видимых следов. В спину, в бока... под рёбра. Тело… тело всегда можно прикрыть одеждой. Он давно привык считать. Когда боль становится невыносимой, когда мир сужается до одной точки… тупой, пульсирующей, когда каждый вдох отдаётся в рёбрах глухим эхом… счёт помогает не провалиться в темноту. Не отключиться... а остаться здесь, в этом теле… которое предавало его так часто, но всё ещё цеплялось за жизнь.

Четыре… пять… шесть.

Удар в поясницу… Кэп сжался, втягивая голову в плечи… поза, которая не защищает, но даёт иллюзию, что жизненно важные органы… сердце, лёгкие… спрятаны где-то глубже. Туда, куда не достанут. — Ты никчёмный! Ты сломанный! Ты ошибка, которую я вынужден терпеть под своей крышей. И ты смеешь мне перечить? Смеешь ходить к каким-то друзьям, строить из себя нормального? Отец говорил, не повышая голоса… это было страшнее крика. Каждое слово падало тяжелее удара, разбиваясь о спину Кэпа осколками, которые впивались под кожу. Он не плакал. Слёзы уже давно кончились, высохли... превратившись в ту самую пустоту. Ту, что смотрела из голубых глаз, когда он замолкал… ту, что Вики так боялась увидеть. Папа, прошу! Прекрати! — голос Вики сорвался на крик. Не могла смотреть, как брат сворачивается в клубок на холодном полу… как его белые волосы пачкаются в пыли и собственной крови. Она рванулась вперёд, но отец, не глядя… отшвырнул её назад. Она ударилась плечом о стену и вскрикнула… коротко, сдавленно.

Я не могу это остановить.

Я никогда не могла.

Она кричала… плакала…и умоляла. Но это было бесполезно... как всегда... но в этот раз она пыталась как раньше. Отец не слышал... или слышал… но ему было плевать… ему всегда было плевать.

Десять.

Кэп сбился со счёта… не потому, что боль стала невыносимой — нет, он умел терпеть. Просто в какой-то момент удары слились в один сплошной гулкий фон, и цифры перестали иметь значение. Он лежал, прижавшись щекой к холодному полу, и чувствовал… как кровь из разбитой губы смешивается с пылью, оставляя на полу тёмное, расплывающееся пятно. …И не смей еще и приводить сюда кого-то — голос отца доносился словно сквозь толщу воды. — Не смей позорить эту семью. Он не ответил. Говорить было нечем… только тихий, хриплый выдох вырвался из груди, когда тяжёлый ботинок в последний раз толкнул его в бок. — Ясно? Да. — слово получилось смазанным, почти неразборчивым. Но отец услышал… или сделал вид, что услышал.

***

Тяжёлые шаги удалились в сторону гостиной. Хлопнула дверь — не сильно, но с тем концом, после которого в доме воцаряется… тишина… тишина, в которой было спасение. Кэп лежал не двигаясь… глаза были открыты, но он ничего не видел — только мутные пятна перед собой, расплывающиеся в такт пульсирующей боли в виске. Кэп… — голос Вики был рядом, тонкий... дрожащий. Он почувствовал… как её пальцы коснулись его плеча... осторожно, боязливо, словно она прикасалась к битому стеклу. — Кэп, пожалуйста… скажи что-нибудь. Живой — прошептал он, и этот шепот стоил ему нового приступа тошноты. — Иди… в комнату. Нет. — Вики опустилась на колени рядом. Её лицо было бледным, глаза красными от слёз, но она не плакала… слёзы кончились ещё несколько лет назад. — Я не оставлю тебя. — Он… может вернуться. — Не вернётся. Он ушёл в спальню. Я слышала, как защёлкнулся замок. Другой закрыл глаза... где-то в груди... там, где несколько часов назад было тепло от прикосновений Бана, теперь пульсировала тупая, глухая боль. Не от ударов… а от осознания. Он позволил себе почувствовать себя почти нормальным. Позволил себе поверить, что может быть кому-то нужен. А потом вернулся сюда… в эту квартиру с запахом лекарств и страха… и реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Быть собой? Хах, вот эта мысль преследовала его, когда он уходил из чужой… чужой квартиры! Из тёплого, пахнущего пирогами убежища, где можно было сидеть на кровати… сжимать чужую руку и чувствовать, что ты — не ошибка. Где Бан смотрел на него и видел не «белого призрака», не «альбиноса», не «того странного парня, с которым лучше не связываться». А просто… Кэпа. А потом он вернулся… сюда… где «быть собой» означало стоять по стойке смирно, опустив глаза, и молчать. Где «быть собой» означало чувствовать... как ботинок отца вминает тебя в холодный пол, и не кричать. Где «быть собой» означало после всего прошептать сестре «иди в комнату», потому что если она останется, то следующей будет она. Ирония… Там, у Бана, «быть собой» было страшно, но хотелось. Потому что там «собой» можно было быть разным… громким, тихим, краснеющим, смеющимся, неуклюжим в своих первых прикосновениях. Там это было разрешено. А здесь… Здесь «быть собой» было равносильно смерти. Не физической… нет, он уже привык, что его тело ломают, как старую игрушку. А другой… той, что пряталась где-то за рёбрами, там, где несколько часов назад распустился странный, тёплый цветок под названием «меня приняли». Как можно «быть собой», если твоё «я» — это то, что отец вытаптывает каждую субботу? Если твоё «я» заученно шепчет «прости», «я больше не буду», «я виноват» ещё до того, как прозвучит вопрос? Быть собой… значит быть тем, кого бьют. Быть собой… значит прятаться в тени, извиняться за своё существование, делать себя маленьким и незаметным. Быть собой… значит врать всем, врачу, учителям… врать самому себе, что всё нормально… что это не больно....

Что он не хочет умереть каждую секунду своего жалкого, никчёмного!..

…

Он замер... мысль оборвалась, как нить, перерезанная ножом. Потому что если додумать её до конца, то следующей будет та самая… чёрная, липкая, которую он гнал от себя годами. Та, что шептала на ухо в бессонные ночи, когда боль не давала уснуть… а тишина давила. Та, что заставляла смотреть на старые шрамы на запястьях и думать: «А что, если в следующий раз получится глубже?»

Нет.

Не сейчас!

Не после того, как Бан сказал: «Ты тоже есть»! Он произнёс это так, будто само существование Кэпа было ценностью. Не подвигом, не достижением, не чем-то… что нужно заслужить. Просто… фактом…. Но если «быть собой» так больно… если «собой» можно быть только в одной-единственной квартире на всём белом свете, где пахнет пирогами и где парень с крашеными белыми волосами смотрит на тебя так, будто ты — чудо… тогда существует ли это «собой» вообще? Или это просто маска, которую он надевает для Бана, как надевает много слоев одежды, скрывающую синяки? Где грань между «быть собой» и «быть тем, кого принимают»? Он не знал. Он никогда не знал. Может быть, внутри него вообще ничего нет. Может быть, отец прав, и он… пустота. Белое пятно на фоне чужой жизни, которое можно бить, стирать, пытаться уничтожить… но оно не исчезает. Просто… есть. Как шум в ушах, как та пульсирующая боль в рёбрах, которая стала такой же частью его, как дыхание. Но Бан… Бан видел в нём что-то. Что-то… чего может не видел даже он сам… что-то, что заставило этого громкого, прямого, лезущего в драку парня замереть, когда Кэп дотронулся до его лба. Что-то, что заставило его покраснеть, смутиться и сказать: «Мне понравилось твоё прикосновение». Кэп лежал на полу в коридоре, прижимаясь щекой к полу… и чувствовал, как кровь из разбитой губы медленно застывает, превращаясь в липкую, солоноватую корку. Вики сидела рядом, прижавшись спиной к стене и обхватив колени руками. Она… смотрела на него остановившимися глазами, и в этом взгляде было столько боли, что Кэпу хотелось закрыть их своей рукой… чтобы не видеть.

А может…

Может быть, «собой» можно быть только в безопасности. Как растение, которое распускается только на определённой почве. Как тот самый цветок, который он чувствовал в груди несколько часов назад — хрупкий, неуверенный…но живой. А здесь, в этой квартире, «быть собой» невозможно! Здесь выживают… здесь надевают броню из тишины, молчания... стёртых в кровь губ и сжатых кулаков. Здесь «я»… это враг, которого нужно прятать глубоко-глубоко, в ту самую темноту, откуда нет выхода. Но если это «я» всё-таки существует… пусть слабое, пусть боящееся собственной тени, пусть состоящее из одних только трещин и шрамов… значит, у него есть шанс? Шанс… однажды выбраться из этой клетки. Не сейчас, не завтра, не через год. Но когда-нибудь… когда он сможет сказать «нет» и не получить за это ударом. Когда он сможет уйти и не оглядываться… когда он, забрав сестру… сможет прийти к Бану не на несколько часов, украденных у страха, а навсегда.

Нет… нет нет нет!

Таких мыслей быть не должно!

Он резко оборвал себя, словно споткнулся на ровном месте. Мысль о побеге была запретной. Она была опаснее любого удара, потому что если позволить ей разрастись… если начать верить, что выход существует… тогда терпеть станет невозможно. А терпеть нужно было. Всегда нужно было. Как он вообще мог о таком подумать? О каком шансе идет речь? О каком «нет»… и не получить удара… Это смешно… это наивно до тошноты! Он слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие мысли. Они заканчиваются тем, что ты лежишь на полу и считаешь трещины на потолке, потому что встать уже нет сил. Они заканчиваются тем, что ты смотришь на свои руки и не понимаешь, зачем они тебе… эти руки, которые не могут защитить, которые только дрожат и сжимаются в кулаки, когда нужно терпеть. Они заканчиваются тем… о чем он запрещал себе думать. Кэп закрыл глаза. Линолеум под щекой был холодным, шершавым… пахло очередным богатым средством для мытья полов и ещё чем-то горьким… химическим. Он вдруг подумал о Бане… о том, как тот сейчас сидит на кухне, пьёт чай, смотрит телевизор. И понятия не имеет, что здесь… что его друг лежит на полу в луже собственной крови и боится пошевелиться.

Так правильно, так и должно быть!

Стыд. Ему было стыдно… стыдно перед Баном. За то, что он такой. Сломанный, испачканный, никчёмный. Бан думает, что он «просто другой»… что его можно понять, принять, согреть. А он… он лежит на полу в собственной квартире, потому что не смог защитить себя от собственного отца, хотя блять о какой защите может идти речь?!

Какой из него друг?

Какой из него…

человек?

Кэп. — Голос Вики выдернул его из омута. Она всё ещё сидела рядом, прижавшись спиной к стене, и смотрела на него. В её глазах застыло то самое выражение, которое он ненавидел больше всего... беспомощность, смешанная с виной. — Надо… надо обработать раны. У тебя кровь. — Не сильно. — Не ври мне. Пожалуйста. Хотя бы сейчас. Он открыл глаза, и сквозь пелену боли и усталости увидел её лицо… бледное, заплаканное. Вики выглядела так, будто это её били. И, наверное… так оно и было. Потому что каждое движение отца, каждый удар, каждый выкрик… всё это оставляло шрамы не только на его теле, но и в её душе. Ладно. — Кэп медленно, с трудом приподнялся на локтях… но голова закружилась и перед глазами поплыли чёрные точки. Он замер, дыша медленно и глубоко. — Помоги… встать. Вики подскочила, обхватила его за плечи, помогая подняться. Кэп пошатнулся, но устоял… вцепившись пальцами в её руку. Ему вдруг отчаянно захотелось… чтобы это была не она. Чтобы это был Бан. Чтобы его поддерживала не тонкая, дрожащая рука сестры, а широкая, тёплая ладонь... пахнущая чаем и пирогом. Чтобы он мог опереться на кого-то, кто не рухнет под его тяжестью… кто не заплачет от того, что он опять разбит.

Но Бана здесь не было.

Не будет.

И не должно быть.

Никогда.

Вики помогла ему дойти до ванной. Шаги были неровными, Кэп опирался на её плечо сильнее, чем хотел бы, но ноги слушались плохо… дрожали в коленях, подкашивались на каждом шагу. В ванной горел тусклый свет… лампочка над зеркалом давно мигала, раздражая своим неровным пульсом. Кэп сел на край ванны, чувствуя, как холодный фаянс проникает сквозь ткань джинсов, и закрыл глаза. Девушка молча открыла аптечку. Звук — пластик, звяканье пузырьков, шуршание бинтов — был почти таким же знакомым… как собственное дыхание. Она достала все без слов… всё автоматически… ведь слова были лишними. Они проделывали это столько раз, что каждое движение отточено до рефлекса. — Вики. — Молчи. — Вик, посмотри на меня. Она подняла голову. Глаза её блестели, но она не плакала. Она давно перестала плакать над его ранами. Над его ранами она просто… работала... как автомат. Включила воду, смочила вату, протянула руку к его лицу. — Больно будет. — Я привык. — Знаю. Прикосновение ваты к разбитой губе заставило его вздрогнуть, но он не отстранился. Вики действовала быстро, профессионально... за годы практики она научилась обрабатывать раны не хуже медсестры. Сначала кровь, потом антисептик, потом мазь. Полоска пластыря, чтобы не расходилось. Кэп сидел, не двигаясь, и смотрел, как в зеркале напротив отражаются их лица... два бледных пятна в тусклом свете. Сними, пожалуйста — сказала Вики, выбрасывая использованную вату в мусорное ведро. — Не надо. — Кэп. — Синяки. Новые. Ты не должна на них смотреть. Она замерла на секунду, потом медленно опустилась на корточки перед ним, заглядывая в лицо снизу вверх. — Я смотрела на них всю жизнь. И продолжу смотреть… потому что я твоя сестра. Снимай. Кэп закрыл глаза. Пальцы слушались плохо… дрожали, когда он подцепил край тёмно-синей кофты. Та самая, которую он надел специально для Бана… мягкая, уютная. Теперь она была испачкана пылью, а на рукаве… тёмное пятно, похожее на кровь. Он стянул кофту через голову, и боль в рёбрах отозвалась такой резкой вспышкой, что перед глазами поплыли чёрные круги. Вики молчала… она смотрела на его тело… бледное, худое, покрытое синяками разной степени свежести. Жёлто-зелёные… старые, недельной давности. Сине-фиолетовые… вчерашние, расплывшиеся по рёбрам. И совсем свежие, только начавшие проступать… багровые, почти чёрные… следы сегодняшнего вечера. Её руки дрожали, когда она взяла тюбик с гелем. Та же медь на языке, та же горечь во рту. Она нанесла гель на ладонь и начала осторожно втирать в синяки… туда, где кожа была особенно горячей. Кэп не вздрагивал… только иногда прерывисто выдыхал, когда её пальцы касались особо чувствительных мест. Что ты сказал ему? — спросила она тихо, не поднимая глаз. — Отцу, до того как я пришла? Обычно он не так… долго. — Сказал, что друг хороший. И что он не такой, как тот. Вики замерла. Пальцы застыли на его ребре, и она вдруг почувствовала, как под ними бешено колотится сердце… не её, его. Бан? — спросила она. — Да. — Ты защищал его перед отцом? — Я не защищал. Я просто… сказал правду. Она отвернулась, делая вид... что вытирает руки бумажным полотенцем. На самом деле ей нужно было скрыть слёзы. — Вики. — Что? — Ты не должна была вступаться. Я просил. — Я знаю. Он мог ударить тебя сильнее. Не в плечо, а в лицо… или хуже. Он не тронет тебя — сказал Кэп тихо. — Я сделаю так, чтобы не тронул. — Кэп… — Я серьёзно. Вики подняла на него глаза. В них, в этих глазах, было столько всего… и любовь, и боль, и та самая вина, которую она носила в себе годами. Это неправильно — прошептала она. — Ты не должен защищать меня. Я старшая. Я должна была… — Ты делаешь всё, что можешь. Она вздохнула, бросила комок ваты в ведро и села на край ванны напротив него. — Помнишь, когда мне было тринадцать? Я сказала ему, что он не имеет права так с тобой обращаться. Он разбил мне губу. Ты тогда плакал. Не от боли… а от того, что я все же влезла. А потом три дня не разговаривал со мной, потому что считал себя виноватым. — Я и был виноват. Нет. — она резко выпрямилась. — Ты никогда не был виноват. Ни тогда, ни сейчас. Это он… больной, жестокий человек, который не заслуживает называться отцом. И чем быстрее ты это примешь, тем легче нам будет. Легче не будет. — Кэп посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Он медленно поднёс левую руку к глазам и провёл пальцами правой по внутренней стороне запястья. Там, где под тонкой, почти прозрачной кожей, белели старые шрамы… тонкие, серебристые линии, которые были почти незаметны, если не знать, куда смотреть. Кэп смотрел на них долго, не моргая… и думал о том, как появился самый первый. Ему было 12? Он уже не помнит. Отец тогда особенно старался… после того, как Кэп получил грамоту на олимпиаде. «Думаешь, ты умный? Думаешь, ты чего-то стоишь? Ты — ничто. Ты — ошибка. И эти награды ничего не меняют». Боль была невыносимой не физически… морально. И он хотел просто сделать так, чтобы она исчезла. Чтобы внутренняя боль стала внешней, чтобы он мог её увидеть, потрогать, понять… что она реальна… это была лишь проба. После… уже три года назад… А потом, три года назад… Он зажмурился, не желая туда возвращаться… но память была сильнее. Три года назад случился… тот парень. Тот, кого Кэп считал другом. Единственным, кто, казалось, принимал его таким, какой он есть. Смеялся над его шутками, слушал его глупые вопросы, говорил... что белые волосы… это круто, что он «особенный». А потом… потом началось. Сначала мелкие подколы, которые Кэп не понимал… потом насмешки при других… легкие удары… а после… «Ты бесишь меня. Ты вообще не умеешь общаться. С тобой невозможно». Слова, которые падали тяжелее отцовских кулаков, потому что он верил… верил, что это он виноват. Что он правда странный, неудобный… сломанный. И когда тот друг окончательно ушёл, растоптав всё… что было, Кэп не выдержал. Та ночь была самой тёмной в его жизни. Отец напился и уехал куда-то, хлопнув дверью. Вики спала. А он сидел на полу в ванной, сжимая в руках то… что нашёл в аптечке. И резал… уже по-настоящему… пробуя всерьёз. Глубже, чем в первый раз… но не так, чтобы умереть. Кровь текла по пальцам, капала на белый кафель, и ему казалось… что вместе с ней уходит и боль… Он не помнил, как Вики открыла дверь. Помнил только её крик… такой, от которого закладывает уши. И её глаза… полные такого ужаса, что он испугался сильнее, чем когда-либо боялся отца. Она не звонила в скорую. Она сама перетянула его запястья, прижимая к ранам полотенце... плача... прося... умоляя. Тогда он возможно не рассчитал силу… и крови было много, он не помнил. Он посмотрел на неё… на её глаза, полные ужаса и любви… и пообещал, что больше не повторится. Но шрамы остались... и иногда, когда становилось совсем темно, он проводил по ним пальцами и вспоминал ту грань… за которую чуть не переступил. Как же на это среагировал его отец… хах… конечно, какой поддержки он ожидал от такого человека? Отец тогда… не бил… не кричал… он вообще никак не отреагировал. Просто посмотрел на перебинтованные запястья сына, скривился, как от неприятного запаха, и сказал: «Слабаки так делают. Ты ещё больший позор, чем я думал». И ушёл... хлопнул дверью своей спальни, и Кэп остался сидеть на краю ванны, слушая… как Вики плачет. Она взяла на себя всё… убрала кровь, спрятала лезвия, нашла врача, который не задавал лишних вопросов. Отец просто выписал чек и сказал: «Чтобы больше этого не было. Не позорь семью… от тебя даже добрые люди уходят». Кэп. — голос Вики вырвал его из воспоминаний. — Хватит. Он вздрогнул, но не отвёл взгляда от запястья. Только медленно поднял глаза на сестру. Что? Что такое? — голос был ровным, почти безразличным. Как будто он не понимал, чего она так разволновалась. Вики смотрела на него, и в её глазах смешивались гнев, боль и что-то ещё… тоска по тем временам, когда он не был таким закрытым. Когда он приходил к ней в комнату ночью, садился на край кровати и плакал, уткнувшись в её плечо. Когда она гладила его по белым волосам и шептала: «Всё будет хорошо, Кэп. Я рядом. Я всегда рядом». А он верил. Потому что тогда «всегда» ещё имело значение. Что такое? — повторила она с горечью. — Ты сидишь и смотришь на свои шрамы, как на карту, по которой можно уйти из жизни. И спрашиваешь… что такое? — Я просто смотрел. — Ты не «просто смотрел». Ты делаешь это каждый раз, когда тебе становится слишком больно. Или слишком страшно. Или слишком… пусто. Я знаю тебя, Кэп. Раньше я знала лучше, чем саму себя. А теперь… теперь ты даже не смотришь на меня, когда я пытаюсь тебя... Она замолчала, вытирая глаза… она после поняла, что её брат, который когда-то делился с ней каждым страхом, теперь предпочитает молчать… поняла, что между ними выросла стена, которую она сама не заметила. Ты помнишь, как было раньше? — спросила она тихо. — Когда мы были маленькими. Ты просыпался ночью от кошмаров и бежал ко мне. Я включала ночник, и мы сидели на полу, обнявшись. Ты говорил: «Вики, мне страшно. Почему папа такой?». А я придумывала сказки про то, что он просто устаёт на работе, что он нас любит… просто не умеет показывать. Это были глупые сказки. — голос Кэпа был пустым. — Ты и сама в них не верила. Но ты верил. — Вики придвинулась ближе. — Ты смотрел на меня своими огромными голубыми глазами и улыбался. Говорил: «Ты самая лучшая сестра». А потом… потом ты перестал приходить. Ты перестал плакать… ты перестал вообще что-либо говорить. Я видела, как ты закрываешься, но ничего не могла сделать. Кэп опустил голову. Его пальцы снова нащупали шрамы на запястье… старые, серебристые полоски, которые были с ним дольше, чем любая дружба. — Ты не могла помочь. Никто не мог. — Я могла быть рядом. Но ты не пускал. Потому что тебе не нужно было на это смотреть. — Он резко поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, напоминающее гнев. — Ты и так слишком много видела. Помнишь, когда отцу показалось, что ты слишком громко разговариваешь по телефону? Он вырвал его у тебя из рук и разбил об стену. А потом схватил тебя за волосы и прошептал: «Ещё раз пискнешь — запру в подвале». Ты не плакала. Ты смотрела на меня, и в твоих глазах было столько страха… за меня. Ты боялась не за себя. Ты боялась, что я побегу к тебе и он ударит нас обоих. Вики замерла... она помнила этот день. Помнила, как отец пах перегаром, как осколки телефона разлетелись по всему коридору. Помнила, как её сердце колотилось где-то в горле, но она не издала ни звука… потому что знала: если закричит, он переключится на Кэпа. А тот раз, когда он запер тебя на всю ночь? — продолжил Кэп, не давая ей опомниться. — За то, что ты случайно разбила его любимую кружку. Ты стучала в дверь, пока не разбила костяшки. А я стоял под дверью и слушал... и ничего не мог сделать. Потому что… если бы я попытался открыть, он бы… — Кэп запнулся, сглотнул. — Он бы сделал с тобой что-то похуже. Кэп, хватит. — голос Вики дрогнул. — Нет, ты хотела поговорить. Ты хотела вспомнить, как было раньше. Так давай вспомним… как отец каждый раз, когда возвращался с работы, сначала проверял мои оценки, потом мои руки… не прячу ли я что-то под длинными рукавами в этот раз. Как он говорил: «Твоя сестра старается для тебя, а ты даже спасибо не можешь сказать нормально». Как ты после этого плакала в подушку, чтобы я не слышал. Но я слышал. Я всегда слышал… и до сих пор. Вики прислонилась спиной к стенке ванны и медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Она вдруг почувствовала себя маленькой… такой же маленькой, как в тот день, когда отец поднял руку на брата. Она стояла в коридоре и смотрела, как Кэп падает на пол, и ничего не могла сделать. Потому что… если бы она вмешалась, отец бы разозлился ещё больше. Мы были другими — прошептала она. — Помнишь, как мы сидели на полу в гостиной и смотрели мультики? Ты прижимался ко мне, и я чувствовала твоё дыхание на своей щеке. Ты был тёплым. А потом… потом ты стал холодным. Как лёд… и я перестала чувствовать тебя даже когда ты был рядом… как сейчас. Потому что чувствовать было больно. — Кэп провёл рукой по лицу, потемневшему от усталости. — Если бы я оставался тёплым, я бы не выжил. Я бы сломался окончательно. А так… я просто заморозил всё внутри. И это помогло. Помогло? — Вики резко выпрямилась. — Посмотри на себя, Кэп! Ты ходишь в школу в кофтах с длинными рукавами даже летом. Ты вздрагиваешь, когда кто-то повышает голос. Ты не спишь по ночам, а если и спишь… тебе снятся кошмары. Ты боишься отца так, что готов врать всем подряд. Где здесь помощь? Я жив. — Кэп посмотрел на неё спокойно, и в этом спокойствии было что-то страшное. — Я жив, Вики. Это главное. Если бы я не заморозил себя, я бы уже давно бы…

убил себя

Он не договорил… но не потому, что испугался. А потому… что увидел её лицо. Его сестра смотрела на него остановившимися глазами… не плакала… не кричала, а просто… перестала. Перестала дышать, перестала моргать, перестала быть здесь. Она смотрела сквозь него… туда, где три года назад нашла его в ванной, на холодном кафеле, с окровавленными запястьями и пустыми глазами. Она смотрела и не видела. А потом медленно… очень медленно, закрыла лицо руками. Плечи дрожали, но она не издала ни звука. Тишина. Она была другой, чем обычно. Не той… в которой они прятались от отца. Не той, которая наступала после удара. Эта тишина была… пустой. Как будто Вики вдруг исчезла, а на её месте осталась только оболочка. И Кэп понял... понял, что перегнул. Сильнее, чем когда-либо. Сильнее, чем в тот раз… когда он говорил как отец. Он сказал то, что нельзя говорить. Не потому, что это было неправдой. А потому, что правда убивает. А он только что вонзил нож в самое больное место сестры… и даже не заметил, как это сделал. Вики… — голос его дрогнул, но она не отняла рук от лица. Кэп вдруг понял, что пустота бывает разной. Та, что была у неё после больницы… спасительная. А та, что появилась сейчас… убийственная. — Вик, прости. Я не… я не хотел. Она медленно убрала руки. Глаза её были сухими, красными… но сухими. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ни гнева, ни обиды. Только… усталость. Та самая, которую он видел в зеркале каждое утро. Ты правда думаешь, что я не знаю? — спросила она тихо. — Что я не понимаю, о чём ты не договариваешь? Я знаю, Кэп. Я знаю, что ты каждую ночь смотришь на эти шрамы и думаешь: «А что, если бы я тогда не остановился?». Я знаю, потому что я сама думаю об этом, каждый день, каждый час, каждую минуту. — Вики… Я знаю, что ты не спишь по ночам. Я знаю, что ты притворяешься, когда тебе больно. Я знаю, что ты ненавидишь себя за то, что не можешь защитить меня. — Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало тяжелее отцовских ударов. — Но знаешь что, Кэп? Я тоже ненавижу себя. За то, что не могу защитить тебя. За то, что стою в коридоре и смотрю, как он тебя бьёт, потому что ты меня попросил. За то, что я… я стала такой же. Молчаливой и холодной. Ты не такая. — прошептал Кэп. Вики выпрямилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Я перестала с тобой разговаривать. Перестала спрашивать, как ты. Перестала заходить в твою комнату. Потому что… если бы я вошла, я бы увидела, что ты разваливаешься на части. А я не могла на это смотреть. И знаешь, что мне помогло? Вики замолчала, и в этой паузе было столько всего, что Кэп невольно сжал пальцы на коленях, ожидая… чего? Очередного удара? Очередного «всё будет хорошо», в которое никто не верит? Но она не ударила. Она просто смотрела на него, и в её глазах, сквозь усталость и боль, вдруг проступило что-то тёплое и живое. Знаешь — голос её уже не дрожал, а звучал ровно, как тогда, когда она объясняла ему сложные формулы. — Последние недели… я думала, что схожу с ума. Не из-за отца, нет. К нему я привыкла. А из-за тебя. Из-за вас обоих. Из-за нас? — Кэп нахмурился. Из-за тебя и Бана. — Вики поправила очки, хотя они и так сидели идеально. — Я так боялась, что ты снова… что он окажется таким же, как тот парень. Что ты будешь стараться ему угодить, закроешься от меня, а потом он уйдёт... и ты разобьёшься вдребезги. Поэтому я и устроила сцену в коридоре. Наговорила ему… — она горько усмехнулась. — Сказала, что он слишком яркий, что врывается в жизнь и меняет всё. Что если он уйдёт… ты не выдержишь. Я так боялась… за тебя... и за себя. Потому что… если бы и он ушёл… я бы не простила себе, что позволила ему приблизиться. Кэп хотел возразить, сказать, что Бан не такой, что он сам это знает. Но Вики перебила его, не давая и слова вставить. Я говорила с ним… я не говорила тебе… о примирении, о ссоре… — Она вдруг отвела взгляд в сторону, на потрескавшуюся плитку под ногами. — Как я вообще подумала о том, что мой лучший друг… сделает тебе больно? Я его совсем не знала! Но подсознательно все равно хотела сделать вас друзьями… дала номер… и каждый раз думала, что возможно… это будет еще одной ошибкой. Кэп замер... он не знал этого. Бан не рассказывал, а Вики молчала. Он думал, что они просто помирились, обменявшись парой фраз, и всё. Оказывается, был разговор... нстоящий. А что он сказал? Ну примирение… — спросил Кэп, и в голосе его проскользнуло что-то, похожее на любопытство. Вики усмехнулась… не горько, а как-то… светло, будто вспомнила что-то тёплое. Он сказал, что не уйдёт — ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжить. — Сказал, что я его знаю, и что… если я могла бы сделать больше… сделала бы. А если не могу… значит, это не моя вина… и не твоя. Другой слушал, не двигаясь. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожали. Там, внутри, под рёбрами... где пульсировала тупая боль от ударов… вдруг разлилось что-то тёплое… странное, почти незнакомое. Бан сказал это… понял то, что Кэп сам не мог объяснить годами. Что Вики не виновата. Что она и так делает всё, что может. Он… правда так сказал? — спросил Кэп, и голос его сел. Правда. А потом рассказал про самолётик в пятом классе. — Вики улыбнулась сквозь слёзы. — Сказал, что специально сложил его плохо… чтобы я подошла. Кэп закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Бана… улыбающееся, с покрасневшими ушами, взлохмаченными волосами. Тот самый, который час назад сжимал его руку в полумраке комнаты… с которым он играл вместе… которому он рассказал про друга… тот самый, который врезался в него в коридоре и не испугался. Который отдал куртку, который пил с ним чай в парке, который… который просто был рядом. Знаешь… — сказал Кэп, открывая глаза и глядя в потолок ванной, где трещина на плитке напоминала извилистую реку — Я думал, что после того парня… я больше никогда не смогу никому доверять. Что все друзья… сначала хорошие, а потом… не выдерживают. — Кэп… я могу продолжить обрабатывать? Пальцы дрожали… она вдруг поняла, что боится прикасаться к нему сейчас… не потому… что он был чужой или страшный. А потому, что если она коснётся… то почувствует, как сильно он болит. И тогда, возможно, её сердце не выдержит. Давай. — Кэп произнёс это тихо, почти беззвучно. Она выдохнула… медленно, как перед прыжком в холодную воду. Её пальцы, всё ещё дрожащие, взяли новый тампон, смочили его в антисептике. Запах спирта ударил в нос, смешиваясь с лекарственным запахом ванной. Она осторожно коснулась края ссадины на его скуле… там, где лицо встретилось с полом. — Больно? Нет — соврал Кэп. — Врёшь. — Ммм… немного. Она работала молча, сосредоточенно, но Кэп чувствовал… тишина давит на неё так же, как и на него. Каждое движение ваты, каждое прикосновение к разбитой коже отдавалось где-то в груди. Не физической болью — той, которую он умел терпеть. А другой — той, что заставляла слова рваться наружу. — Вики. — Мм? — Мне… сегодня было хорошо. Она замерла на секунду, но потом продолжила обрабатывать… теперь уже плечо, где багровел свежий синяк. У Бана? — спросила тихо. — Да. Кэп смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы… бледные, с выступающими костяшками… казались чужими. Но они помнили… помнили, как Бан накрыл их своей ладонью… тёплой, шершавой, пахнущей чаем и пирогом. Он показал мне…свои игры на компьютере — продолжил Кэп, и голос его звучал иначе... не ровно, как обычно… а с какими-то… новыми нотками. — Кубические миры, где можно строить дома, сажать морковку… и летать. Звучит знакомо… вроде бы он мне тоже показывал, но… летать? — Вики подняла бровь, но не отрываясь от работы. В режиме… ммм… креатива. Он включил его для меня. Мы поднялись над лесом, над рекой… и я… — Кэп замолчал, подбирая слова. — Я почувствовал себя свободным. Хотя это была всего лишь игра. Вики слушала, не перебивая… она аккуратно наносила гель на синяк под рёбрами… там, где удар отца пришёлся особенно сильно. Кэп вздрогнул, но не прекратил говорить. — Он сказал, что рад, что врезался в меня тогда в коридоре. Сказал, что я не холодный, не чужой, не неправильный. Что я просто другой… и это не плохо. Он прав — тихо сказала Вики. Хах… наверное… но слышать это от него… — Кэп провёл рукой по лицу, на мгновение закрывая глаза. — Понимаешь, он не жалеет меня. Он не смотрит на меня как на… проблему. Он просто… видит… и принимает... я не могу в это верить... Кэп… — голос Вики дрогнул. Я… — Кэп замолчал, не закончив. Слова застряли в горле, потому что объяснить то, что он чувствовал, было невозможно даже самому себе. Как рассказать сестре, что Бан одним своим существованием заставил его поверить… в возможность «после»? После отца, после того парня, после всех этих лет пустоты и боли... Но Вики не торопила… она продолжала обрабатывать синяки, но ее движения стали мягче, почти невесомыми. Пальцы скользили по бледной коже, втирая, и Кэп вдруг почувствовал... как его горло сжимается. Он не понимал зачем рассказывает это сестре. Потому что слова были лишними… потому что она и так всё знала… знала, что он никогда не умел говорить о важном… знала, что его молчание — не стена, а крик о помощи, который он давно перестал издавать. Я… — выдохнул он в тишину ванной. — Я прикоснулся. Вики замерла… а вата застыла в сантиметре от его ребра. К… чему? — переспросила она осторожно, будто боялась спугнуть. К его лбу. — Кэп смотрел на свои руки, на бледные пальцы, которые всё ещё помнили то тепло. — Я подумал, что он заболел. У него горели уши, и лицо было красным. Я хотел проверить температуру. Он замолчал, чувствуя… как к щекам приливает жар. Странное, почти забытое ощущение… краснеть. Не от боли... не от смущения перед чужими взглядами, а от… воспоминания. От того, как Бан смотрел на него тогда, в полумраке комнаты. Как его зелено-карие глаза расширились, как дрогнули ресницы. И что? — голос Вики был тихим, но в нём звучало любопытство. Он… отшатнулся. — Кэп провёл ладонью по лицу, пряча глаза. — Сказал: «Ты в своём уме?». Я подумал… я подумал, что напугал его. Что ему противно. Что я снова… сделал что-то не так. Вики молчала… её пальцы, державшие ватный тампон, замерли… и только спустя несколько долгих секунд она медленно выдохнула… не облегчённо, а скорее… принимая что-то. Она опустила руку и посмотрела на брата. В полумраке ванной его лицо казалось вырезанным из белого мрамора… бледное, с тёмными кругами под. Но в уголках губ, в том, как он сжимал пальцы на коленях, было что-то… живое. Что-то, чего она не видела… очень давно. Он отшатнулся… — повторила Вики тихо, не спрашивая, а скорее утверждая. — А потом? Потом… — Кэп запнулся, провёл ладонью по лицу, пряча глаза. — Потом… я… я идиот! Она замерла, не понимая. Её пальцы сжимали тюбик с гелем, и она не решалась ни спросить, ни продолжить обработку... она просто ждала. Я решил, что он меня боится… что ему противно, что я снова… сделал что-то не так. И я собрался уходить. — Голос Кэпа был ровным, но в нём прорезалась та хрупкая, почти детская интонация, которую Вики не слышала годами. — А он… он схватил меня за запястье. Сказал: «Ты не холодный. Ты не чужой. И ты не неправильный». И… не отпускал. Сказал, что испугался не меня. А себя. Потому что… ему… понравилось моё прикосновение. Ему… понравилось? — переспросила она шёпотом. — Да. — Кэп… это… Её глаза, широко распахнутые за очками, вдруг сузились… в них мелькнуло что-то, похожее на догадку. Медленное, почти детективное осознание, от которого бровь поползла вверх… а уголки губ дрогнули в странной, полу испуганной... и полу радостной усмешке. Оу — выдохнула она. Кэп нахмурился... он ждал вопросов, советов, может быть… очередного «будь осторожен», но вместо этого сестра смотрела на него так, будто он только что решил задачу по физике, которую никто в классе не мог понять. Её ухмылка была мягкой, почти загадочной… и это пугало больше, чем если бы она заплакала. Что… «оу»? — спросил он осторожно. Ничего — Вики быстро покачала головой, но уголки её губ так и остались приподнятыми. Она снова взяла тампон, но теперь движения её были какими-то… другими. Не механическими, а почти нежными, с лёгкой дрожью в пальцах. — Продолжай. Ты странно смотришь — не отставал Кэп. — И улыбаешься. Я всегда странно смотрю, я же твоя сестра. И я не улыбаюсь — соврала она, хотя щёки её всё больше розовели. — У тебя просто… синяк на губе, мне кажется, что ты улыбаешься в ответ. Кэп машинально коснулся разбитой губы… он не понял, при чём здесь это, но спорить не стал. Ладно — буркнул он и продолжил, стараясь не обращать внимания на её странный взгляд. Она опустила взгляд на его руки. На то самое запястье, которое сейчас сжимал Бан… там, в воображении… но которое сейчас лежало неподвижно, испещрённое старыми шрамами и свежими синяками. Она вдруг поняла, что её брат… которого она привыкла считать застывшим, нечувствительным, почти неживым… он краснеет. Прямо сейчас, в тусклом свете ванной, на его бледных щеках проступает едва заметный румянец. Я испугался, что он пожалеет меня. Или… или что я ему противен. А он… — Кэп замолчал, сглотнул. — Он сказал, что я тоже есть… и это главное. Она аккуратно положила руку на плечо. Кэп замер на секунду, как всегда… замирал от прикосновений, а потом медленно, неуверенно расслабился. Ты не идиот — прошептала она. — Ты просто… не привык, что кто-то может быть добрым без причины. Кэп опустил голову, пряча глаза. Белые волосы упали на лицо, скрывая эмоции… пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки… Я рассказал ему… — голос его был таким тихим, что Вики пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Про… «друга»… Вики замерла… вата выпала из её пальцев и упала на кафельный пол, но она не заметила. Она смотрела на брата, и в её глазах смешивались ужас, боль и что-то ещё… что-то, похожее на облегчение. Рассказал… — сказала она шёпотом, убрав руку с плеча. Не всё. — Кэп поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что-то, напоминающее… стыд. — Я не мог… всего. Слишком… — он запнулся, провёл ладонью по лицу. — Слишком много. Но главное… я сказал. Вики молчала. Её пальцы, всё ещё сжимавшие тюбик с гелем, замерли... и только спустя несколько долгих секунд она медленно выдохнула... не облегчённо, а скорее… принимая что-то. Как он отреагировал? — спросила она, и голос её был ровным, но Кэп чувствовал под этой ровностью... дрожь. Сказал, что тот человек… кусок дерьма. — Кэп усмехнулся, коротко, безрадостно. — И что я не виноват. — Он прав. Наверное. Но… — он замолчал, провёл пальцами по краю ванны — Слышать это от него… было... по-другому. Вики кивнула, не спрашивая, что значит «по-другому». Она знала. Потому что сама говорила Кэпу эти слова сотни раз... «ты не виноват», «это не твоя вина», «ты хороший». Но он не слышал. Или слышал, но не верил. А Бан… Бан сказал... и что-то сдвинулось. Я сказал, как он толкал… может иногда бил… — Кэп запнулся, сжал пальцы. — Я сказал, что это я его провоцировал. Что он просто… не выдержал. Потому что я бесил. Вечно с вопросами, с переспросами… — Кэп. А Бан сказал, что я не виноват. Сказал, что это манипуляция… что тот человек сломал меня словами раньше, чем руками. И что… когда я защищаю его даже сейчас… — голос Кэпа дрогнул, и он замолчал, чувствуя… как к горлу подкатывает ком. Вики смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Не те, которые он боялся увидеть… полные ужаса или жалости. А другие… светлые, почти облегчённые. Будто она ждала этого момента годами… когда кто-то другой скажет Кэпу то, что она сама не могла до него достучать. И что ты ответил? — спросила она тихо. Ничего. — Кэп поднял голову, и в его глазах, в этих голубых, прозрачных глазах… плескалось что-то новое. Не пустота, не страх, а… растерянность. — Я не знал, что ответить! Я сказал… потому что… если этот человек не прав, тогда всё, во что я верил все эти годы… ложь! Тогда я не виноват! Тогда я просто… жертва! Но я не хочу ей быть! Ты не жертва. — Вики шагнула ближе, опустилась на корточки перед ним, заглядывая в лицо. Кэп смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Он не кивнул, не сказал «да», но что-то в его лице изменилось. Та стена, которую он строил годами… дала ещё одну трещину. — Вики. — Что? Я… хочу ему верить. — голос его был тихим, почти детским. — Но боюсь. Боюсь, что если поверю, а он потом… уйдёт… я не выдержу... или, что я сломаю его сам... как обычно делаю... Вики взяла его руку… ту самую, со старыми шрамами и свежими синяками... и сжала её в своих ладонях. Он не уйдёт. — сказала она, и в голосе её была такая уверенность, что Кэп невольно поднял на неё глаза. — Я знаю Бана. Я знаю его с пятого класса. Он не из тех, кто бросает. И если он сказал, что ты ему не безразличен… значит, это правда. Кэп молчал... его пальцы, сжатые в ладонях Вики, медленно разжались. Он смотрел на их сплетённые руки… её… с аккуратными ногтями, и свою, бледную, с тонкими, дрожащими пальцами… и думал о том, что, возможно… возможно, он действительно не один. А ещё он… — Кэп запнулся, чувствуя, как лицо заливает жаром. Ему вдруг стало неловко, хотя он не понимал причины. — Он сказал, что… что хочет, чтобы я прикасался. Просто… предупреждал. Чтобы я говорил: «сейчас я дотронусь до тебя» или что-то вроде того. Вики ухмыльнулась… открыто, уже не скрывая. Кэп нахмурился, чувствуя, как розовеет ещё сильнее. Что? — спросил он почти сердито. Ничего — она развела руками. — Просто… ты очень подробно рассказываешь. Даже про то, как он хочет, чтобы ты его предупреждал о прикосновениях. Это важно! — сказал Кэп, не понимая, почему она смеётся. — Чтобы человек был готов. А то он пугается. А если он пугается, то может отшатнуться… а если отшатнётся, то подумает, что я ему неприятен, а это не так, потому что ему… Понравилось — закончила за него Вики. — Я помню. Ты говорил. — Вот именно. Поэтому важно. Она посмотрела на него долгим, тёплым взглядом и покачала головой. Он был таким серьёзным, таким… наивным в своей попытке всё объяснить рационально. И от этого становилось одновременно смешно и больно… потому что он действительно не понимал, что его смущение, его румянец, его запинающиеся слова говорили громче любых признаний. Кэп — сказала она мягко. — Что? — Ты… ты очень смелый. — Нет. Я трус. Я испугался его реакции и чуть не убежал. — Но ты остался. Ты остался и рассказал ему. И сейчас рассказываешь мне. Это не трусость. Кэп хотел возразить, но запнулся. Опустил взгляд на их сцепленные пальцы и вдруг резко, почти испуганно поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то острое… не гнев, нет, скорее мольба…

Есть кое что… что не давало покоя…

Правда

Да, Вики как и он никогда не рассказывала про дом… но если…но если Бан узнает? Если он увидит? Если поймёт, что за «всё нормально» и «я просто устал» скрывается этот кошмар? Кэп сжал пальцы сестры, чувствуя, как холодная дрожь пробирается под кожу… не от температуры в ванной, а от той ледяной, липкой волны… которая накатывала всякий раз, когда он подходил слишком близко к этой мысли. Вики… — голос его сел, превратившись в хриплый шёпот. — Он не должен знать. Никогда. Не говори, никогда… о том, что происходит дома. — Кэп… Никому! Ни учителям, врачам… особенно Бану. Никому. — Он сжал её пальцы с неожиданной силой. — Пожалуйста. Девушка смотрела на него, и внутри у неё всё переворачивалось. Она хотела возразить, хотела сказать, что так больше нельзя… что он и она не должны жить в этой лжи, что кто-то должен знать. Но его глаза…голубые, прозрачные, полные такого отчаянного страха… заставили её проглотить слова. Хорошо — после долгой, тяжёлой паузы ответила она. — Я не скажу. Никому. — Обещаешь? — Обещаю. Он выдохнул… с облегчением, от которого у неё самой защемило в груди. Потом снова опустил взгляд на их руки, и в его голосе, когда он заговорил снова… не было ничего, кроме глухой, выжженной решимости. И ещё… — Кэп замолчал и сглотнул. — Даже если мне будет… пиздец как плохо. Даже если я буду лежать и не вставать… ты всё равно не говори. Никому… и никогда. Кэп! — Вики отдёрнула руку, словно обожглась… ее лицо побелело. — Не смей так говорить! Я серьёзно. — Он поднял на неё глаза… пустые, усталые, без капли надежды. — Обещай мне. Что бы ни случилось… ты молчишь… ты будешь молчать. Это… это неправильно — прошептала она, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Ты не должен… не имеешь права заставлять меня обещать такое. — Тогда я сам никому ничего не скажу. И если однажды не выйду из комнаты… ты просто скажешь, что я заболел… как всегда. Кэп, прекрати! — она вскочила, не в силах больше сидеть на месте. — Ты… ты не можешь так со мной и с собой! Он молчал… просто смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде не было вызова… только тихая, бесконечная усталость. Вики стояла, прижимая кулак ко рту… и пыталась справиться с дыханием. Она хотела закричать, разбить что-нибудь, вытрясти из него эти дурацкие… самоубийственные обещания. Но она знала его... знала, что если сейчас не согласится, он просто замкнётся снова. Перестанет говорить… перестанет доверять… и стена между ними вырастет выше, чем когда-либо. Чёрт бы тебя побрал, Кэп — выдохнула она, опускаясь на корточки перед ним. Глаза её были красными, щёки мокрыми, но голос, когда она заговорила снова, стал твёрже. — Ладно. Обещаю. Никому не скажу. Даже если ты будешь… если будет совсем дерьмово. Но только при одном условии. — Каком? — Если тебе станет настолько плохо, что ты не сможешь даже дойти до моей комнаты… ты позвонишь мне. Позвонишь или хотя бы стукнешь в стену. Я услышу. Я всегда слышу. Договорились? Кэп посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом… потом медленно кивнул. — Договорились. Она выдохнула… вытерла лицо тыльной стороной ладони и снова взялась за аптечку. — Тогда… давай заканчивать. Потому что если я ещё минуту на тебя посмотрю, то, кажется, поседею раньше времени. Ты и так бледная — заметил Кэп, и в его голосе на секунду мелькнуло что-то, отдалённо похожее на попытку шутки. — Ага… Она продолжила обрабатывать раны, и в ванной снова стало тихо. Но теперь Кэп не просто терпел… он думал. О том, почему сестра смотрит на него с такой болью. О том, что она, кажется… ненавидит его обещание. И от этого на душе становилось ещё тяжелее. Но другого выхода не было. Совсем. Кэп смотрел на сестру, которая аккуратно заклеивала пластырем последнюю ссадину на его ребре, и не мог понять выражения её лица. Она не плакала… не кричала… не спрашивала, почему он заставил её дать такое обещание.

Она злится?

Мысль пришла неожиданно и застряла где-то под рёбрами, смешиваясь с тупой болью от синяков. Кэп попытался прочитать её мысли… не буквально, конечно, он не умел читать мысли, несмотря на то… что Бан иногда на это намекал. Но он научился угадывать настроение Вики по мелочам: по тому, как она поправляет очки, как сжимает губы, как дышит. Сейчас она дышала ровно… слишком ровно.

Злится.

Но почему? Он же сделал всё правильно… он попросил её молчать… он защитил её от большой необходимости врать. Он взял всё на себя… так почему она смотрит на него так, будто он… будто он сделал что-то ужасное?

Может, она злится, что я заставил её обещать?

Кэп перебирал варианты, как старые фотографии в альбоме… одно воспоминание за другим. Вики, которая закрывает его собой от отца. Вики, которая обрабатывает его раны. Вики, которая плачет в подушку, чтобы он не слышал. И сейчас … Вики, которая сидит на корточках перед ним, смотрит на его избитое тело и молчит. Она не злилась. По крайней мере... не на него. Кэп вдруг понял это с пугающей ясностью. Вики злилась на ситуацию, на отца… на себя, на мир, который позволил этому продолжаться. Но не на него… никогда не злилась на него. Даже когда он отталкивал её… даже когда говорил холодно и жестоко. Даже когда заставил пообещать молчать о том, что нельзя молчать.

Тогда почему мне так хреново?

— Ты злишься? Девушка замерла... её пальцы, державшие ватный тампон, чуть заметно дрожали. Нет — ответила она после паузы. — Не злюсь. Тогда почему ты… такая? — Кэп не знал, как описать её состояние. Сердитая? Расстроенная? Её лицо ничего не выражало… привычная маска, которую она научилась носить не хуже него… но он чувствовал. Где-то под рёбрами, там, где обычно прятался чужой страх, сейчас пульсировало что-то другое. Я просто… — Вики запнулась, потом резко выдохнула и отложила тампон. — Я не злюсь, Кэп. Я боюсь. Твои слова… про «пиздец как плохо»… «про ничего не говори» они меня пугают. Хорошо? Она сказала это с вызовом, будто ожидала, что он начнёт спорить. Но Кэп молчал… смотрел на неё, хмурясь, и пытался понять. Боится? Чего? Он же не сказал ничего нового. Ничего такого, чего она не знала. Но ты же знала — наконец произнёс он. — Всегда знала. Разве нет? Знала — Вики кивнула, и её голос стал тише. — Но слышать это вслух… это другое. Это делает всё… реальным. А я не хочу, чтобы это было реально. Я хочу, чтобы ты… Она не договорила, махнула рукой и снова взялась за обработку. Кэп смотрел на её склонённую голову, на карамельные волосы, выбившиеся из хвоста… и чувствовал, как внутри поднимается странное, непривычное чувство… что-то вроде… вины? Я не хотел тебя пугать — сказал он тихо. — Я просто… хотел, чтобы ты знала. Чтобы не лезла. Чтобы… Чтобы я молчала, даже если ты умираешь — закончила Вики горько. — Я поняла. Ты уже сказал. — Вики… Всё, хватит. — Она выпрямилась и посмотрела на него устало, но уже без той острой боли, что была минуту назад. — Обработала. Иди спать. Завтра рано вставать. Кэп кивнул, поднялся. У двери он обернулся… Вики сидела на краю ванны, обхватив себя руками, и смотрела в пол. Вики — позвал он. — Что? — Я правда не хотел. Просто… ты спросила. Про обещание. Я ответил. Она подняла голову. В её глазах, покрасневших от слёз… мелькнуло что-то тёплое, несмотря ни на что. — Знаю — сказала она. — Иди уже. А то замёрзнешь. — Ты тоже не сиди здесь. — Я сейчас.

***

Кэп вышел в коридор. За спиной щёлкнул выключатель… Вики погасила свет в ванной. Он постоял секунду, прислушиваясь к тишине, и пошёл в свою комнату. Не оглядываясь… потому что если бы он оглянулся, то увидел бы, как сестра стоит в дверях ванной и смотрит ему вслед. И в её взгляде, сквозь усталость и страх… всё ещё теплилась надежда. Та самая, которую он, кажется... начал терять... но не до конца. В комнате было темно... шторы задёрнуты плотно... он редко их открывал. Кэп не стал включать свет. Прошёл на ощупь, опустился на кровать, потом лёг, уставившись в потолок, где в сером полумраке угадывались знакомые трещины. Рука сама потянулась к телефону на тумбочке. Экран засветился, и он увидел сообщение от Бана — последнее, которое они обменялись несколько часов назад. «Спокойной ночи. Завтра увидимся. Если сможешь. Надеюсь, сможешь». Кэп смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри… там, где сегодня распустился тот странный, тёплый цветок… снова становится пусто. Не холодно — пусто. Как будто всё, что он получил сегодня — улыбку Бана, его прикосновения, его «ты тоже есть», его смущение — всё это было из другого мира. Мира, в который он вернётся завтра, если сможет. Если отец позволит... если не будет слишком больно... хотя врядли он сможет прийти из-за этого. А Вики останется здесь. В этом мире. В этой квартире с запахом лекарств и страха. Он закрыл глаза и вдруг осознал: тепло, которое он почувствовал сегодня к сестре... оно было настоящим. Но оно было другим... не таким, как в детстве... безусловным, всепоглощающим, спасительным. Теперь оно было… горьким. Потому что каждый раз, когда он смотрел на неё, он видел не только сестру, но и её жертву. Её молчание... её сломанную жизнь... её глаза, которые разучились смеяться. Вроде бы снова стало тепло… а вроде бы и снова нет. Мысль пришла неожиданно, и Кэп замер, обдумывая её. Да, они говорили... по-настоящему, не односложными «всё нормально» и «я в порядке». Она держала его за руку, смотрела в глаза, плакала. Он рассказывал про Бана... то, что никогда никому не рассказывал. Это было похоже на… на то, как в детстве, когда он бежал к ней в комнату ночью от кошмаров. Только теперь кошмары были другими, и они оба уже не были детьми. Но между ними снова была стена. Только теперь Кэп понял, что эту стену построили не они... её построил отец. Каждым ударом, каждым криком, каждой ночью, когда они прижимались друг к другу в темноте и боялись дышать. А потом просто… перестали прижиматься. Потому что прикосновения напоминали о боли. Мы оба лжём. Я... отцу, учителям, врачам. Вики... себе. И мне. А теперь я заставил её дать обещание... молчать. Всегда молчать. Даже если мне станет настолько плохо, что… Он не договорил... даже мысленно. Перевернулся на бок, подтянул колени к груди Одеяло пахло тем же порошком, что и всегда, но ему казалось... что от него до сих пор пахнет пирогом и чаем. Или это просто память? Она сказала, что боится. Что мои слова про «пиздец как плохо» её пугают. А я… я не хотел её пугать. Я хотел, чтобы она была в безопасности. Чтобы она не лезла. Чтобы, если однажды… — он сжал пальцы на одеяле — если однажды я не выйду из комнаты, она просто скажет, что я заболел. Как всегда. И всё. Никаких вопросов. Никакой скорой. Никаких… расследований. Мысль была липкой, тошнотворной, но он не мог от неё избавиться. Потому что это был план... запасной... тот, о котором Вики не должна знать, но который всегда был у него в голове. Чёрный выход, который он держал открытым на случай, если однажды терпеть станет невозможно.

Но сегодня… сегодня Бан сказал: «Ты тоже есть. И это главное». И я вдруг подумал: а что, если не открывать этот чёрный выход? Что, если попробовать… остаться.

Он зажмурился, чувствуя, как глаза щиплет. Не от слёз... а просто от усталости. От того, что сегодня случилось слишком много всего. Хорошего и плохого... и они смешались в один ком, который остался в горле. Вики теперь знает про Бана. Знает, что я ему рассказал. И она… она улыбалась. Когда я рассказывал... несмотря на всё... несмотря на то, что я сидел перед ней в синяках и с разбитой губой. Она улыбалась... потому что, наверное, тоже почувствовала это тепло. Чужое тепло, которое принёс Бан. Которым она может не обладать, но которое согревает её, потому что согревает меня. Мысль была странной, почти невыносимой. Он не хотел, чтобы Вики жила его жизнью. Не хотел, чтобы она радовалась его маленьким радостям вместо своих собственных. Но у неё не было своих... и Кэп наврал Бану о том, что раньше Вики была другой. У нее есть только школа, учебники, забота о нём и страх перед отцом.

Я украл у неё всё.

Детство, друзей, смех. А она всё равно улыбается, когда я говорю... что какой-то парень с крашеными волосами назвал меня «не холодным, не чужим, не неправильным.

Кэп медленно выдохнул, чувствуя... как боль в рёбрах пульсирует в такт сердцу. Тепло. Но не такое, как раньше. Раньше мы были одной командой... Вики и я. А теперь… теперь мы два человека, которые выживают в одной камере. И иногда, очень редко, нам удаётся вспомнить, что мы когда-то были братом и сестрой. Не сокамерниками. Он открыл глаза и посмотрел на дверь. За ней... коридор, потом комната Вики. Он знал, что она не спит. Сидит на кровати, обхватив колени руками, и смотрит в одну точку. Думает о нём... о Бане... о отце... о том, что делать завтра. И о том обещании, которое он заставил её дать. Мы снова стали ближе сегодня... снова говорили... снова касались друг друга... не механически, когда обрабатывали раны, а по-настоящему. Но, между нами, всё равно есть что-то. Как будто мы разучились быть по-настоящему близкими. Как будто язык, на котором мы говорили в детстве, забыт. И мы учим новый... с ошибками, с паузами, с неловкостью. Но... учим. Он подумал о Бане... о том, как легко с ним. Как слова приходят сами... как не нужно думать, «правильно — неправильно». Просто быть. Может быть, потому что Бан не знает всей правды... может быть, потому что с Баном он может притворяться, что он — нормальный. Что у него есть дом, а не тюрьма. Что отец — просто строгий, а не жестокий. Что синяки — от слабых сосудов, а не от ботинок. А с Вики я не могу притворяться. Она знает всё. Она видела меня в луже собственной крови. Она знает, что я лгу врачам. Что я боюсь засыпать. Что я смотрю на старые шрамы и думаю… — он оборвал мысль, не давая ей закончиться. — Не сегодня. Сегодня было слишком много всего. И хорошего, и плохого. Пусть оно уляжется». Телефон всё ещё был зажат в руке. Кэп поднял его, посмотрел на сообщение Бана. Написал: «Спокойной ночи.». Отправил, не дожидаясь ответа... потом положил телефон на грудь и закрыл глаза. Тепло с Вики... было. Но оно было другим... горьким... смешанным с виной и болью за то обещание, которое он вырвал у неё силой. А тепло с Баном... оно было чистым. Как тот самый свет, который не обжигал... а согревал. И Кэп вдруг понял, что эти два тепла не могут существовать отдельно. Они смешиваются внутри него, делая его одновременно и живым... и разбитым. И, может быть... когда-нибудь они перестанут разрывать его на части. А может быть... он научится жить с этим разрывом. Может быть, когда-нибудь я перестану быть двумя разными людьми — одним для сестры, другим для друга. И стану просто… собой. Но это было слишком смелой мыслью для сегодняшней ночи. Поэтому он просто лёг, натянул одеяло до подбородка и попытался уснуть, прислушиваясь к тишине... той, в которой больше не было шагов отца. Тишина была. И это было уже… почти хорошо.

***

Вечер после ухода Кэпа тянулся бесконечно! Бан сидел на кухне, сжимая в ладонях уже остывшую кружку… и смотрел на дверь, за которой скрылся Кэп почти час назад. Мать давно ушла в свою комнату смотреть какой-то старый фильм, предварительно поцеловав его в макушку и сказав: «Ты сегодня молодец, сынок». Он не спросил, за что именно. Молодец… значит молодец. Мать редко разбрасывалась такими словами просто так. В квартире было тихо. Только холодильник гудел где-то на кухне, да за стеной приглушённо смеялись герои телепередачи. Обычная суббота... обычный вечер... но всё внутри было необычным! Бан провёл ладонью по лицу и уставился в потолок. Перед глазами снова стоял Кэп. Как он сидел на кровати, сжимая край одеяла побелевшими пальцами. Как смотрел на свои руки, когда рассказывал про того парня. Как его голос… всегда ровный, спокойный… вдруг дрогнул, когда он сказал: «Я не хочу быть жертвой».

Чёрт…

Бан резко встал, прошёлся по кухне... потом обратно. Мысли метались, как загнанные звери. Он прокручивал в голове каждое слово… каждый жест… каждый взгляд… брошенный в тот вечер. Как Кэп сначала отшатнулся от него, а потом… когда Бан схватил его за запястье и сказал «Ты не холодный», вдруг… замер… и не ушёл. Не ушёл, хотя собирался. Это было важно. Бан чувствовал это кожей, каждым нервом, каждой чёртовой клеткой, которая сейчас, кажется... горела огнём! А могла ли гореть им? Он заставил Кэпа остаться. Не силой — нет. Просто словами... просто тем, что не отпустил, когда тот пытался сбежать.

А если бы я отпустил?

Мысль пришла неожиданно и застряла под рёбрами, как заноза. Бан представил: Кэп выходит из его комнаты, натягивает капюшон... спускается по лестнице. Идёт домой... в ту самую квартиру, о которой он так не хотел говорить. Где пахнет лекарствами... где его ждёт… что? Бан не знал. И это бесило больше всего! Он снова плюхнулся на стул, чувствуя, как ноги становятся будто ватными. Он не рассказал мне всего. Я знаю. Я видел, как он замолкал, как подбирал слова, как сжимал пальцы, когда подходил к опасной теме. Но он рассказал главное. Про того парня. Про то, как тот его… бросил. Просто говорил, что он "относился к нему хорошо". Просто заставлял чувствовать себя виноватым за то, что он есть! Он сильно сжал кулак. — Кусок дерьма! Слово вырвалось не просто шёпотом… это был хриплый, почти звериный выдох... от которого у самого Бана зазвенело в ушах. Он не привык ненавидеть. Злиться... да. Легко, быстро, с кулаками и разбитыми губами обидчика. Но ненависть… ненависть была липкой, тяжёлой, она оседала где-то в груди и мешала дышать. Сейчас он дышал... с трудом. Ты не знаешь его — прошептал Бан, передразнивая голос Кэпа, тот самый, каким он защищал своего мучителя. — Он был хорошим. Просто со мной не справился. Бан стукнул ладонью по столу… не сильно, но кружка подпрыгнула, и остатки чая расплескались по клеёнке. Хорошим?! — Голос сорвался на фальцет, и Бан сам испугался этого звука. Он никогда не говорил так громко в пустой кухне. — Хорошие люди не бьют тех, кто слабее! Хорошие люди не заставляют других думать, что они виноваты за своё существование! Он вскочил, отодвинув стул, и заметался по маленькой кухне... как зверь в клетке. Три шага к холодильнику, три обратно к столу. Тесное пространство давило, но он не хотел уходить в комнату. Там, на кровати, ещё оставался смутный, едва уловимый запах Кэпа… лекарства, чистота, холод. А сейчас Бан боялся этого запаха. Потому что под ним, под этой стерильной чистотой, скрывалась боль... которую Кэп носил в себе годами. И которую Бан только начал понимать. «Он не бил меня. Не сильно. Просто толкал». Просто толкал! — Бан остановился, вцепившись в спинку стула… стараясь говорить уже шепотом — Просто говорил, что он бесит! Просто смеялся при других! Просто заставлял чувствовать тебя ничтожеством! Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встала картинка, от которой заныли зубы: Кэп... ещё младше, ещё более беззащитный, сжимается в комок, а над ним стоит этот… этот... ублюдок! Улыбается! Говорит что-то ласковым голосом, полным яда! А Кэп верит...потому что ему сказали, что он странный, что он не умеет дружить, что его можно только терпеть! Кто так говорит? Кто вообще использует слово «просто» по отношению к ударам? Только тот, кто привык. Только тот, кому внушили, что это норма. Только тот, кому сказали, что он сам виноват, и он поверил. Бан медленно опустился на стул, чувствуя, как ноги подкашиваются. Ладони дрожали, когда он сжал их в замок перед собой. В голове, как заезженная пластинка... крутилась одна и та же фраза, которую Кэп произнёс сегодня в полумраке его комнаты: «Если бы я был другим… он бы не ушёл». Блять… — прошептал Бан, уставившись в столешницу. — Блять, Кэп… Он представил… и его замутило. Представил, как Кэп, ещё ребёнок, с этими огромными голубыми глазами и белыми волосами, сжимается от каждого резкого жеста. Как он учится улыбаться, когда хочется плакать. Как он говорит «прости» за то, что дышит. Как он верит, что «просто толкают» все друзья. Как он защищает того, кто его предал... потому что иначе придётся признать… мир несправедлив, и никто не придёт на помощь. А я… — Бан провёл ладонью по лицу, чувствуя, как щиплет глаза. — Я отшатнулся от его прикосновения. Я сказал: «Ты в своём уме?». А он просто хотел проверить, не заболел ли я. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова встало лицо Кэпа в тот момент. Не обида... не злость... просто… понимание... будто Кэп ждал этого отшатывания. Будто он привык, что люди отшатываются. И его реакция — «прости, я не подумал» — была не извинением за вторжение, а извинением за само своё существование! Идиот… — прошептал Бан, уже не понимая, кого имеет в виду… Кэпа или себя. — Идиот, идиот, идиот… а Кэп еще потом сказал: «Прости. Я не подумал». Как будто это он был виноват! Как будто это он сделал что-то не так! Бан еще раз ударил кулаком по столу. Тарелка на подставке жалобно звякнула, но он не обратил внимания.

В следующий раз… если будет следующий раз… я не отшатнусь. Я не…

Он не знал, что именно сделает. Но знал, что сделает по-другому. Потому что, чёрт возьми, когда Кэп коснулся его лба... Бану понравилось. Эта мысль, которую он гнал от себя весь вечер, снова вынырнула на поверхность, и он почувствовал, как лицо заливается краской. Понравилось. Мне понравилось его прикосновение. Холодное, осторожное, какое-то… правильное, что ли. Как будто он делал это не в первый раз. Как будто он знал, где и как нужно коснуться, чтобы… чтобы что?» — Бан закрыл лицо руками. Мысли путались, смешивались с образами, и он не мог понять, откуда берётся этот жар в груди и почему сердце колотится... когда он вспоминает, как Кэп сидел на его кровати, как их плечи почти соприкасались...

Стоп.

Стоп-стоп-стоп!

Он резко выпрямился, чувствуя, как уши горят. Он что, сейчас… покраснел? Сидя на кухне, в одиночестве, просто от воспоминаний о том, как Кэп смотрел на него? Это ненормально. Это… это… Бан сидел на кухне, чувствуя, как лицо горит, а в голове шумит. Он попытался собрать мысли, но они разбегались... как тараканы от света. Что это было? Почему он вообще покраснел? Подумаешь, Кэп сидел на его кровати. Подумаешь, они касались друг друга. Подумаешь, он сказал, что ему понравилось прикосновение. Это… это нормально. Друзья так делают. Друзья могут… могут… Он не знал, что могут друзья. У него не было такого друга, как Кэп. С Вики всё было иначе. Она была подругой... надежной, тихой, понятной. Они могли сидеть молча часами, и это было нормально. Они могли обниматься при встрече, и это было нормально. Но с Кэпом… с Кэпом всё было не так. Каждый его взгляд, каждое слово, каждое случайное прикосновение заставляло сердце биться быстрее. А сегодня, когда Кэп коснулся его лба... Бан почувствовал такое, чего не чувствовал никогда. И это пугало! Может, я заболел? — подумал он, прикладывая ладонь ко лбу. Нет, температуры вроде нет. Просто… жарко. И душно. И почему-то хочется, чтобы Кэп вернулся. Сел напротив, обхватил кружку с чаем и смотрел своими прозрачными глазами. Говорил что-то тихим голосом, а Бан слушал бы и чувствовал... как внутри разливается то самое тепло. Не то, что было от прикосновений, а другое... уютное, спокойное. Как от пирога, который печёт мама. Как от старого пледа, в который кутаешься холодным вечером.

Красивый.

Мысль вернулась, и Бан уже не пытался её отогнать. Он просто сидел, сжимая край стола, и думал о том, что Кэп... самый красивый человек, которого он когда-либо видел. Не потому, что у него белые волосы и голубые глаза. Не потому, что он «необычный» или «загадочный». А потому, что он — это он. Со своими шрамами, со своей болью, со своей неуклюжей попыткой быть нормальным. Со своим «прости», которое он говорит даже тогда, когда не в чём извиняться.

Что за чушь лезет в голову?!

Бан встряхнул головой, словно пытаясь вытряхнуть лишние мысли, и посмотрел на телефон. Кэп не написал... обычно в девять вечера приходило «Привет. Как дела?». А сейчас половина десятого, а тишина. Бан взял телефон, проверил... сообщений нет. Может, у него сел аккумулятор? Или он уснул? Или… или что-то случилось? Тревога снова поднялась откуда-то из груди, липкая, тошнотворная. Бан вспомнил, как Кэп смотрел на часы в парке. Как спешил домой... как боялся опоздать... кто вообще так боится опоздать домой? Только тот, кого дома ждёт не ужин и тёплая постель, а… а что? Бан не знал. Но от этих мыслей становилось не по себе. Напишу сам. — решил он. Бан: Привет. Ты как? Добрался? Ответ пришёл не сразу. Минута, две, пять. Бан уже начал нервничать, когда на экране загорелись три точки. Кэп📃: Да. Всё нормально. Извини, что поздно. Уснул немного. Бан выдохнул, почувствовав, как напряжение отпускает. Уснул... ну, конечно... устал, наверное. День длинный был. Бан: Ничего страшного. Я тоже скоро спать. Слушай… про завтра. Ты придёшь? Снова пауза. Долгая... тяжёлая. Бан смотрел на экран и чувствовал, как сердце снова начинает колотиться где-то в горле. Почему он молчит? Почему не отвечает? Кэп📃: Завтра не смогу. Прости. Три слова. Коротких, сухих. Бан перечитал их несколько раз, надеясь, что он ослышался. Но нет. «Завтра не смогу». Он смотрел на экран, перечитывая сообщение снова и снова, будто надеялся… что буквы изменятся. Что Кэп напишет что-то ещё… объяснит, скажет, что случилось. Но экран оставался неизменным, и три точки, обозначающие, что собеседник печатает, даже не появились. Чёрт… — прошептал Бан, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Что случилось? Почему он… Пальцы сами забегали по экрану, набирая: Бан: Почему? Что случилось? Кэп📃: Ничего. Просто… не смогу. Семейные дела. Семейные дела... Бан нахмурился. Эти слова звучали как-то… неправильно. Слишком официально. Слишком… пусто. Как будто Кэп спрятался за ними, как за стеной. Бан: Ладно. Тогда в понедельник? В школе увидимся? Кэп📃: Да. В понедельник. Если смогу. «Если смогу». Эта фраза снова. Она всегда была, когда речь заходила о будущем. Бан привык к ней, но сегодня она прозвучала особенно тревожно. Бан: Хорошо. Тогда в понедельник. Кэп📃: Спокойной ночи. Спокойной ночи… — повторил Бан вслух, чувствуя, как эти слова звучат пусто. Он хотел написать что-то ещё — «береги себя», «если что, я здесь», «ты не один». Но остановил себя. Кэп не любил... когда его жалели. И Бан уже понял: иногда лучшее, что можно сделать... просто принять его «не могу» без лишних вопросов. Бан: Спокойной ночи. Жду. Бан отложил телефон и уставился в потолок. Что-то было не так. Он чувствовал это кожей, но не мог понять, что именно. Кэп сказал «семейные дела». Может, у них правда что-то случилось? Может, Вики заболела? Или родители… хотя о родителях Кэп почти не говорил, но по словам Вики они добры.

***

Ночь тянулась бесконечно. Бан ворочался в кровати... сбивая простыни в комок, и никак не мог найти положение, в котором мысли перестали бы терзать его. Телефон лежал на тумбочке, безмолвный и тёмный. Кэп написал «Спокойной ночи»... и всё. Обычно он ещё спрашивал... или отвечал на вопросы Бана, если тот их задавал. Но сегодня... коротко, сухо, будто поставил точку в конце длинного разговора, который не хотел продолжать. «Семейные дела». Что это значит? Он никогда не видел их родителей. Никогда не слышал, чтобы Кэп или Вики о них говорили, ну может Вики коротко... что-то по типу "хорошие". В школьных анкетах они, наверное, что-то писали... но Бан не читал чужих анкет. Он вообще не привык лезть в чужую жизнь. Но сейчас… сейчас ему казалось, что он стоит перед закрытой дверью, за которой кто-то плачет... и он не знает, имеет ли право войти. «А если не имею? Что тогда? Просто стоять и слушать?» Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку. Подушка пахла тем же порошком, что и всегда, но Бану чудилось в этом запахе что-то чужое... лёгкое, холодное, как дыхание Кэпа, когда тот наклонился к его лбу. Он зажмурился, чувствуя... как от этого воспоминания по телу разливается странный жар.

Стоп. Не надо об этом.

Но мысли не слушались. Они сворачивали на запретные тропы... как только он отпускал контроль. Голубые глаза Кэпа в полумраке... его бледные пальцы, сжимающие край одеяла. Его голос... когда он сказал: «Мне никто раньше не говорил, что моё прикосновение может быть хорошим». А я сказал. Я сказал это ему. И он… он поверил? Хотя бы на секунду? Бан не знал. Он вообще мало что знал о Кэпе, хотя сегодня узнал больше... чем за всё время знакомства. Про того парня... про удары, которые были «не сильными»... про «дружбу», которая была пыткой. Кусок дерьма. — снова подумал Бан о том незнакомце, и эта мысль уже не вызывала гнева. Только глухую, тяжёлую... тоску. Потому что ненависть ничего не меняла. Тот человек, где бы он ни был, наверняка даже не вспоминал о Кэпе. А Кэп… Кэп нёс его в себе, как осколок стекла под кожей. И каждый раз, когда кто-то новый приближался... этот осколок начинал двигаться, напоминая: «Будь осторожен. Доверие опасно. Ты — проблема. Ты — обуза». А что, если я тоже когда-нибудь сделаю ему больно? Нечаянно. Скажу что-то не то, не так посмотрю, не так промолчу. И он подумает, что я такой же... что я его брошу... что он снова виноват. От этой мысли Бану стало дурно. Он сел на кровати, обхватив голову руками, и попытался дышать глубже... как учила мать в детстве, когда у него случалась паника. «Вдох — раз, выдох — два». Не помогало... Ладно. Не буду додумывать. Скажет сам, если захочет. Бан решил не лезть. Кэп сам обещал, что будет говорить... если что-то не так. Или хотя бы пытаться. А Бан, в свою очередь, пообещал не задавать лишних вопросов. Взаимное доверие, мать её… Он вздохнул, закрывая глаза, чувствуя, как где-то в груди ещё долго пульсирует тревога, смешанная с чем-то тёплым и незнакомым.

***

Воскресенье тянулось бесконечно. Бан проснулся с тяжёлой головой и сразу потянулся к телефону. Новых сообщений не было. Он смотрел на вчерашнюю переписку, перечитывая «Завтра не смогу» и «Спокойной ночи», и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение... не на Кэпа, нет. На себя... на свою беспомощность... на то, что он не может просто взять и приехать, не может убедиться, что с Кэпом всё в порядке. Потому что Кэп никогда не приглашал. Потому что между ними всё ещё были границы, которые Бан боялся нарушить. Мать заметила его состояние за завтраком. Она поставила перед ним тарелку с оладьями, села напротив и, прищурившись, спросила — Кэп не придёт сегодня? Откуда ты знаешь? — Бан вздохнул, ковыряя оладью вилкой. — Потому что ты ходишь с таким лицом, будто мир рухнул. И потому что он не звонил в дверь в два часа дня. Он написал вчера. Сказал, что не сможет. — Бан хмыкнул, но улыбнуться не смог. — Причины? — Не особо сказал. Мать помолчала, потом кивнула, не задавая лишних вопросов. — Завтра увидитесь в школе? — Надеюсь. Не «надеюсь», а «увидитесь». — Она накрыла его ладонь своей, тёплой, пахнущей мукой и ванилью. — Если он сказал тебе... что придёт. Значит, придёт. Бан поднял на неё глаза и спросить то, о чём думал всю ночь… но что-то не дало ему это сделать, так как… как формулировать такой вопрос, если даже в голове ничего не укладывается? Он открыл рот, потом снова закрыл. Слова застряли где-то в горле, потому что вопрос, который он хотел задать, был слишком… странным… слишком личным… слишком… он даже не знал, каким. Не смог... не нашёл слов... просто кивнул, доел оладьи и ушёл в комнату. День он провёл перед компьютером, но даже любимые игры не приносили удовольствия. Он бродил по пиксельному лесу, заходил в свою пещеру... смотрел на дом, который строил так долго… и всё это казалось плоским, ненастоящим. Без Кэпа, который сидел рядом... щурился в экран и неуклюже нажимал на клавиши, игра потеряла половину своей магии. Телефон он проверял каждые полчаса... сообщений не было... тишина. К вечеру он не выдержал и написал Вики. Бан: Привет. Как дела? Вики💜: Нормально. А что? Бан: Да так. Просто спросить. Твой брат… с ним всё нормально? Ответ пришёл не сразу. Сначала три точки, потом пауза, потом снова точки. Вики💜: Да. Всё нормально. Просто… семейные дела. Ты же знаешь. «Семейные дела». То же самое слово. То же самое уклончивое «нормально». Бан сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. Бан: Ладно. Если что… я здесь. Вики💜: Знаю. Спасибо, Бан. Она не добавила смайлик... не сказала «спокойной ночи». Просто поставила точку... Бан смотрел на экран и чувствовал, как где-то глубоко внутри разрастается то самое тяжёлое, липкое чувство… бессилие. Он мог разбить нос любому, кто обзовёт Кэпа. Но он не мог заставить Кэпа говорить. Не мог войти в его дом... не мог защитить от того, о чём Кэп молчал.

***

В понедельник утром Бан встал ни свет ни заря. Не потому, что выспался... он почти не спал. А потому, что хотел прийти в школу пораньше, до того, как Кэп появится. Или, наоборот, чтобы Кэп появился раньше него. Он не знал. Просто… ему нужно было его увидеть. Убедиться, что с ним всё в порядке. Увидеть эти голубые глаза... услышать спокойный голос, почувствовать его присутствие. Его мама, увидев его на кухне в половине седьмого, только подняла бровь. — Рановато ты. — Дела. Угу. — она налила ему чай, положила бутерброд. — С Кэпом всё нормально? Откуда ты… откуда я знаю? — он откусил кусок, но не почувствовал вкуса. — Увидимся — спрошу. — Ты волнуешься. — Не волнуюсь. — Ага… — Ну ладно, волнуюсь. Мать покачала головой, но улыбнулась. — Иди уже. И не забудь куртку, сегодня холодно.

***

Он вышел из дома за час до первого урока. Город только просыпался... редкие прохожие, сонные дворники, мокрый асфальт после ночного дождя. Бан шёл быстро, почти бежал, сам не зная... зачем. Кэп… всё равно раньше восьми... не придёт? Вики тоже? Ну наверное. А он… он просто не мог сидеть дома. Школа встретила его запахом хлорки и тишиной. Охранник у входа удивлённо поднял бровь, но промолчал — Бан часто приходил пораньше, когда нужно было доделать уроки или просто побыть одному. Сегодня... просто побыть одному. Он прошёл в класс, сел на своё место и уставился на парту впереди... ту, где обычно сидел Кэп. Пусто... тишина... только утренний свет пробивался сквозь высокие окна, ложась длинными полосами на пол. Бан смотрел на эти полосы и думал о том, как Кэп всегда избегает солнца. Как садится в тени, как щурится, когда свет слишком яркий. Как говорил: «Сейчас безопасно. Света почти нет». «Безопасно». Это слово не выходило из головы. Что для Кэпа безопасно? Темнота, углы, тишина... места, где его никто не видит. А небезопасно... свет, люди, вопросы... и дом? Дом — это безопасно или нет? Бан не знал... и это незнание сводило с ума. Он ждал... смотрел на дверь, в которую они должны были войти. На часы над доской объявлений. Минуты тянулись медленно, как патока. Где-то за стеной гремели стульями — готовился к урокам актовый зал. Где-то смеялись девочки, обсуждая вчерашнюю вечеринку. Обычное школьное утром... но для Бана оно было каким-то… ватным. Он уже хотел выйти сам, пройтись по этажу, когда в приоткрытую дверь класса увидел знакомую фигуру в серой толстовке. Кэп стоял в коридоре, чуть поодаль от входа, а напротив него... учитель биологии. Мужчина с приятной улыбкой и мягким голосом, которого в школе уважали и ученики, и коллеги. Всегда спокойный, тактичный, никогда не повышал голоса. Бан сам относился к нему хорошо… биология была одним из немногих предметов, которые он понимал без зубрежки… хотя… все же нет, не понимал. Кэп стоял, опустив голову, руки спрятаны в карманах. Учитель что-то говорил, улыбаясь, и Бан видел, как Кэп кивает… механически, коротко. Ничего необычного. Обычный разговор: наверное, спросил про домашнее задание или про самочувствие… Кэп часто болел, все знали. …поправился? Тебя не было на неделе — донёсся мягкий голос. Да, спасибо. Всё нормально — ответил Кэп, не поднимая глаз. — Ну и хорошо. Если нужна будет помощь с материалом... обращайся. Учитель похлопал Кэпа по плечу… обычный, дружеский жест. Кэп на секунду замер, потом кивнул и быстро, почти незаметно отступил на шаг. Учитель ничего не заметил, улыбнулся и пошёл дальше по коридору, перекинув через плечо сумку с тетрадями. Бан не придал этому значения. Ну, поговорил с учителем, ну, неловко себя чувствует... Кэп всегда так: любой разговор с взрослым даётся ему с трудом, даже с теми, кого он уважает. Просто стеснительный. Бан и сам в его возрасте… да и сейчас… иногда плавился от вопросов учителей. Кэп повернулся к двери класса, и их взгляды встретились. Бан махнул рукой, стараясь выглядеть бодрым. Кэп на секунду задержался, потом шагнул внутрь. Привет. — сказал Бан, чувствуя, как отлегло от сердца. — Ты пришёл. Привет. — Кэп сел на своё место, привычно отодвинувшись от окна, за которым уже пробивалось утреннее солнце. — Я же обещал. Если смогу. «Если смогу». Снова... но Бан сейчас был слишком рад его видеть, чтобы вдумываться. Он смотрел, как Кэп достаёт тетрадь, как поправляет рукава толстовки. Вроде обычный... только лицо чуть бледнее обычного, и под глазами залегли тени. Всё нормально? — спросил Бан тихо, пока класс ещё не заполнился. Да. — Кэп поднял на него глаза. — Правда. Всё нормально. Утро в классе тянулось вязко, как холодный кисель. Бан сидел за своей партой и смотрел в спину Кэпа, но видел не её... видел их субботний вечер. Как Кэп сидел на его кровати, как рассказывал про того парня... как его голос дрожал... когда он говорил «я не хочу быть жертвой». А потом... прикосновение. Прохладные пальцы на лбу... и его собственная дурацкая реакция «Ты в своём уме?!» от которой до сих пор горели уши, стоило только вспомнить. Бан отвёл взгляд, уставился в окно. За стеклом моросил мелкий дождь, серый и унылый. Обычный осенний день... но внутри всё было не обычно. Внутри всё кипело, смешиваясь в странный коктейль из неловкости, смущения и какой-то новой, пугающей нежности... которую он не умел назвать. «Мы не говорили об этом с субботы. Вообще не говорили. Ни слова про то, как он держал меня за руку. Ни слова про то, как я сказал, что мне понравилось его прикосновение. Ни слова про… про всё остальное». Бан снова украдкой посмотрел на Кэпа. Тот сидел ровно, как всегда, с идеальной прямой спиной, и что-то писал в тетради...аккуратно, без помарок. Белые волосы чуть падали на лоб... выбиваясь из уложенной прически, и Бан поймал себя на мысли... что хочет их убрать. Просто так. Не потому, что они мешают, а потому, что это… это было бы правильно, что ли? Прикоснуться. Так же, как Кэп коснулся его.

Бред. Полный бред.

Он заставил себя отвернуться и уставился в свою тетрадь, где за пол-урока не появилось ни одной записи. Только кривые каракули на полях... какие-то квадратики, стрелочки, имя «Кэп», написанное печатными буквами и тут же зачёркнутое. Бан! — голос учительницы прозвучал резко. — Ты с нами? А? Да, конечно! — он выпрямился, делая вид, что очень внимательно слушает, хотя понятия не имел, о чём речь. — Так что ты думаешь по поводу формулы? Формула… это… — Бан замялся, лихорадочно соображая. — Она… работает? Класс захихикал. Учительница вздохнула, покачала головой и отвернулась к доске. Бан почувствовал... как к щекам приливает жар. Он покосился на Кэпа... тот не обернулся, но его плечи чуть дрогнули. Смеётся, что ли? Или просто… дышит? На перемене Бан хотел подойти к Кэпу, но не решился. Не потому, что боялся... а потому, что не знал, что сказать. Все обычные слова... «как дела», «что по домашке»... казались сейчас нелепыми, пустыми. Слишком маленькими для того, что случилось между ними. Он так и просидел, тупо уставившись в одну точку, пока не прозвенел звонок с первого урока. Класс ожил, задвигал стульями. Бан подскочил, чувствуя... что сейчас или никогда, но Кэп уже встал и, не глядя на него, направился к выходу. — Кэп, подожди! Тот остановился у двери, обернулся. И Бан вдруг растерял всю свою решимость, потому что в голубых глазах Кэпа была та же самая неловкость... что и у него самого. Кэп стоял, чуть склонив голову, и смотрел на Бана с тем выражением, которое трудно было описать... будто он одновременно и хотел подойти, и боялся. Ты чего? — спросил Бан, подходя ближе. — Мы… мы же нормально в субботу всё обсудили. Ну, в смысле… Я помню. — Кэп опустил взгляд на свои кроссовки. — Просто… я не знаю, как теперь… обычно. — В смысле, «обычно»? — Ну… как раньше. Когда мы просто… болтали. Без всего этого. Слова повисли в воздухе. Бан смотрел на Кэпа, стоящего в дверях, и чувствовал... как его собственное горло сжимается от странного, почти болезненного стеснения. «Без всего этого». Без прикосновений? Без разговоров про… про то, что никто никогда не слышал? Без того, как Кэп смотрел на него в полумраке комнаты? Без того, как он, Бан, сказал... что ему понравилось? А если я не хочу «как раньше»? — вырвалось у Бана прежде, чем он успел подумать. Другой замер... его пальцы, лежавшие на дверном косяке, чуть заметно дрогнули. Он медленно поднял глаза... и Бан увидел в них то, чего раньше не замечал: растерянность. Не ту, за которой пряталась пустота, а живую, почти детскую растерянность человека, который не понимает правил новой игры. В смысле? — тихо спросил Кэп. Бан шагнул к нему, сокращая расстояние. Коридор за спиной Кэпа шумел... одноклассники спешили на перемену, кто-то смеялся, кто-то спорил. Но здесь, у двери... будто образовался маленький пузырь тишины. В смысле, я не хочу делать вид, что этого дня не было. — Бан говорил тихо, чтобы никто не услышал, но в голосе его звучала та самая прямота... которая иногда пугала даже его самого. — Ты рассказал мне такое, что, наверное, никому не рассказывал. А я… я сказал тебе, что мне понравилось твоё прикосновение. И теперь мы стоим и делаем вид, что ничего не случилось. Это глупо! Слушай… — начал он и замолчал, подбирая слова. — А может… это и есть наше «обычно»? Ну, мы же не всегда были… как раньше. Мы вообще сначала были никак. Ты сказал «не ищу знакомств», помнишь? Потом парк... потом… вся эта история. И каждый раз было не как раньше. Каждый раз было по-новому. Кэп молчал, и Бан заметил, как его пальцы перестали теребить рукав... а просто замерли. Просто… — голос Кэпа был тихим, почти шёпотом. — Ты прав... я никогда никому не рассказывал. Про того парня... про… всё. А тебе рассказал. И теперь я… Он снова опустил взгляд, и Бан понял. Понял, какого это... впервые открыться кому-то после стольких лет молчания. Как страшно смотреть в глаза человеку, который знает твою самую тёмную тайну. Как хочется спрятаться, стать невидимым... лишь бы не увидеть в его глазах жалость или, что хуже... подтверждение твоей собственной никчёмности. Его белые ресницы дрожали, и Бан вдруг понял, что Кэп не просто растерян… он напуган… так, как боятся сделать первый шаг на тонком льду… потому что неизвестно, выдержит ли. Я не умею… — Кэп запнулся, сжал пальцы в кулаки. — Я не умею делать вид. Я вообще не умею… это всё. Ты же знаешь. Я всегда говорю, что думаю. Или молчу. А сейчас… я не знаю, что правильно.

Я не знаю, что правильно.

Эти слова отозвались в груди Бана чем-то тёплым и горьким одновременно. Он вдруг с острой ясностью осознал, что Кэп не притворяется. Он правда не понимает...как теперь себя вести. Потому что раньше никто не говорил ему «мне понравилось твоё прикосновение». Потому что его опыт дружбы... это боль и предательство. Потому что он впервые впустил кого-то так близко, и теперь не знает, куда девать это тепло. А давай не будем думать, что правильно — предложил Бан, чувствуя, как его собственные уши начинают гореть. — Давай просто… будем как есть. Если тебе неловко... скажи. Если я сделаю что-то не так... тоже скажи. А если захочется снова… ну, прикоснуться… предупреди. Как я просил. Другой поднял голову... в его глазах, в этих голубых, прозрачных глазах, мелькнуло что-то... отчего сердце Бана пропустило удар. Не благодарность... не облегчение... а что-то более хрупкое — надежда. Ты правда не хочешь «как раньше»? — переспросил Кэп, и в голосе его прозвучало такое осторожное... любопытство, что Бану захотелось его обнять. Правда. — Бан шагнул ещё ближе, так что их разделяло лишь несколько сантиметров. — Раньше ты был просто братом Вики. А теперь ты… — он запнулся, подбирая слово. — Ты мой друг. Настоящий. Который знает про меня всё. И я знаю кое-что про тебя. И это… это не отменяется только потому, что нам неловко. Кэп молчал... его дыхание стало чуть глубже, и Бан заметил, как на бледных щеках проступил едва заметный румянец. Кэп краснел... Кэп, который всегда был белым, как бумага, сейчас розовел на глазах — от смущения, от неловкости, от того, что Бан сказал «ты мой друг» так, будто это было чем-то большим... чем просто слово. Ты тоже краснеешь — вдруг сказал Кэп, и в его голосе мелькнуло удивление. — Как тогда, в субботу. Когда я дотронулся до твоего лба. Я не… — начал Бан и осекся, потому что врать было бесполезно. Он чувствовал, как горят щёки, как жар разливается по шее. — Ладно, краснею. И что? Кэп смотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом уголки его губ дрогнули... не в привычной полуулыбке, а в чём-то более живом, более настоящем. Ничего — сказал он тихо. — Просто… я раньше не замечал, как это… красиво. Бан замер... сердце ухнуло куда-то вниз, потом взлетело и заколотилось где-то в горле. Кэп сказал «красиво». О нём... о том, как он краснеет... это было так неожиданно, так… неправильно и правильно одновременно, что Бан не нашёл слов. Ты… — выдавил он наконец. — Ты не имеешь права так говорить. Почему? — Кэп наклонил голову, и в этом движении было столько искреннего недоумения, что Бан почти рассмеялся. — Потому что я тогда вообще ничего не смогу ответить. И буду стоять как дурак. — Ты и так стоишь как дурак. — Кэп! Тот чуть улыбнулся… той самой робкой, ещё неловкой улыбкой, которую Бан уже начал коллекционировать про себя. Прости — сказал Кэп. — Я не умею говорить… как надо. Я просто сказал, что подумал. Вот и говори, что думаешь. — Бан выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. — Только предупреждай, а то у меня сердце останавливается. У тебя пульс участился — заметил Кэп серьёзно. — Я слышу. — Ты и это слышишь?! — Не словами. Просто… чувствую. Бан закрыл лицо руками. Сквозь пальцы он пробормотал — Ты невыносим. Знаю. — спокойно ответил Кэп. Бан убрал руки... Кэп стоял перед ним, такой же бледный, с лёгким румянцем на щеках, и смотрел с тем самым выражением... внимательным, тёплым, от которого хотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли, наоборот... шагнуть ещё ближе... хотя куда еще ближе?! Ладно — сказал Бан, чувствуя, как внутри разливается что-то новое... пугающее и желанное одновременно. — Давай так... мы больше не делаем вид, что субботы не было. Мы помним, что я сказал... и что ты сказал. И если нам снова захочется… ну, прикоснуться… мы просто делаем это. Идёт? Кэп посмотрел на него долгим взглядом, а после медленно кивнул. — Идёт. — И не надо говорить «прости», когда ты ничего плохого не сделал. Прости… — начал Кэп и осекся. — То есть… хорошо. Я попробую… но не обещаю. — Попробуй. Они стояли друг напротив друга, и коридор за спиной Кэпа постепенно пустел... — Кэп. — Мм? Суббота… она была… — Бан замолчал, подбирая слово. — Важной... для меня... не только для тебя. Кэп поднял на него глаза. В них, в этих голубых, прозрачных глазах, отражался тусклый свет коридорной лампы, и Бану показалось, что он видит там себя... красного, взлохмаченного, улыбающегося. Для меня тоже — тихо сказал Кэп. — Очень. Они так и стояли бы, наверное, до звонка, если бы из-за угла не вынырнула Лайк. Кэп дёрнулся, но Бан успел схватить его за запястье… не сильно, просто чтобы остановить. Всем привет! — Лайк остановилась в двух шагах, переводя взгляд с одного на другого. — О, а вы тут… мило беседуете? Как всегда, у нее были светлые волосы, которые на концах розовели… собранные сегодня в два небрежных хвоста, и яркая помада, которая делала её похожей на куклу. Но глаза — хитрые, живые — смотрели с прищуром, за которым читалось: «Я всё вижу». Привет — буркнул Бан, отпуская запястье Кэпа. — Чего тебе? Иду мимо, слышу голоса. Дай, думаю, загляну. — Лайк скрестила руки на груди и наклонила голову, разглядывая Кэпа так, будто видела его впервые. — А ты, оказывается, ничего такой, когда не прячешься в тени. Лайк! — рыкнул Бан. Что? Я комплимент сделала! — она подняла руки в примирительном жесте. — Слушай, а ты что мне на сообщения не отвечал? — спросила она, уперев руки в бока. — Я тебе вчера вечером написала, а ты молчишь. Бан замялся... он действительно видел её сообщение… какое-то видео с котами, кажется и какие-то вопросы о школе… но тогда он ждал ответа от Кэпа и был не в настроении. — Занят был — буркнул он. — Потом отвечу. Угу, занят — Лайк многозначительно посмотрела на Кэпа, который застыл в двух шагах, не зная, куда деться. — Вижу. Кэп, почувствовав на себе её взгляд, слегка кивнул. — Спасибо за комплимент. — сказал он ровно, но Бан уловил в его голосе ту самую нотку… смесь вежливости и желания поскорее закончить этот разговор из-за неловкости. Пожалуйста, — усмехнулась Лайк. Кэп перевёл взгляд на Бана, потом на дверь класса, потом снова на Бана. — Я пойду — тихо сказал он. — Вики, наверное, ждёт. Да, давай — Бан кивнул, чувствуя, как внутри шевельнулось сожаление. Ему не хотелось, чтобы Кэп уходил. Не хотелось оставаться с Лайк, которая сейчас смотрела на него с таким выражением, будто нашла новую игрушку. Кэп развернулся и скользнул в класс, бесшумно... как призрак. Бан проводил его взглядом и только потом повернулся к Лайк. Чего тебе на самом деле? — спросил он устало. Да так... — Лайк пожала плечами и, взяв его под локоть... потащила к подоконнику, подальше от двери. — Поговорить надо. — О чём? — Об экзаменах, например. Ты готовишься вообще? Бан выдохнул с облегчением. Экзамены… это безопасно. Это то, о чём он мог говорить, не краснея и не запинаясь. — Не особо — признался он. — А надо. Ага — согласилась Лайк. — Говорят, в этом году задания сложнее будут. Вики не поделится шпаргалками? — Вики шпаргалки не делает. Она всё сама учит. — Скучная она. Не скучная, а правильная — огрызнулся Бан, хотя в душе согласился. Вики иногда была слишком правильной. Но сейчас, после их примирения... он не хотел о ней плохо говорить. Лайк закатила глаза, но спорить не стала. — Ладно, я к репетитору записалась. По алгебре. Если хочешь, приходи, там ещё места есть. — Дорого? — Терпимо. Я тебе скину контакты. Скинь — кивнул Бан, хотя понимал, что вряд ли воспользуется. Репетиторы… это для тех, у кого есть лишние деньги. А у них с матерью лишних денег не всегда было. Повисла пауза... Лайк смотрела в окно, на мокрый асфальт и голые деревья, и Бан видел, как она о чём-то напряжённо думает. Её профиль... идеальный, кукольный... вдруг показался ему не таким уж беззаботным. Слушай — она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло то самое... любопытство, смешанное с кокетством. — А ты, я смотрю, ничего себе красивого парня отхватил. Чего?! — Бан поперхнулся воздухом. Ну, этого — Лайк кивнула в сторону класса. — Беленького. Бан закашлялся и уставился на Лайк так... будто она только что предложила ему прыгнуть с крыши. Бляять... — выдохнул он, чувствуя, как лицо заливается предательским румянцем. — Ты… ты с дуба рухнула?! Ой, да ладно, — Лайк отмахнулась, но в её глазах плясали знакомые чертики. — Я ж не вслух при всех сказала. Мы же друзья, типа. Могу и пошутить. — Это не смешно! А кто смеётся? — она вдруг стала серьёзнее, поправила розовый локон, выбившийся из хвоста. — Я, между прочим, наблюдательная. И видела, как ты на него смотришь. И как он на тебя. Так что не надо. Бан открыл рот, чтобы возразить, но Лайк перебила, кивнув на дверь класса, за которой скрылся Кэп. Слушай, Бан. Я, может, и... стерва иногда... по твоим словам все делаа... но не дура. Вы оба… вы какие-то другие, когда вместе. Он перестаёт быть «белым призраком», а ты... вечным драчуном. — Она помолчала, потом добавила тише — Я, кстати, слышала, что ты за него вступился тогда. Разбил нос тому придурку. Все в школе только об этом и говорили. Бан напрягся. — И что? Правильно сделал. Он не имел права называть Кэпа… Знаю, знаю — Лайк подняла руки. — Я не осуждаю. Даже уважаю. Не каждый полезет в драку за того, кого все считают странным. — Она усмехнулась, но в усмешке не было злости. — Знаешь, я в этих ваших школьных раскладах разбираюсь. Кто популярен, кто изгой, кому подставить подножку, а кого лучше не трогать. Это как игра, Бан. И твой Кэп в этой игре был на самом дне... пока ты не влез. Он не «мой» — буркнул Бан, но почему-то это прозвучало совсем не убедительно. Конечно, не твой — Лайк закатила глаза, но беззлобно. — Ладно. Я о чём. Ты за него заступился... и это изменило правила. Теперь на него меньше пялятся, меньше шепчутся. Потому что все знают: тронешь его... получишь от тебя. А ты, знаешь, авторитет в драках, хоть и не популярный в обычном смысле. Бан хмыкнул, чувствуя странную смесь гордости и смущения. Он никогда не думал о себе в таком ключе. Просто… делал то, что считал правильным. Но будь осторожен... — продолжила Лайк, и в её голосе вдруг проскользнула непривычная серьёзность. — Даже если ты один раз вмажешь обидчику, они не исчезнут. Просто спрячутся. Будут ждать момента, когда ты не рядом. И тогда… — она запнулась, отвела взгляд в сторону. И тогда? — переспросил Бан, чувствуя, как внутри закипает тревога. — Тогда ему может достаться ещё сильнее. За то, что ты его защищаешь. За то, что он «связался с таким, как ты». Ты же знаешь, как оно работает. Ты это о чём? — Бан нахмурился, чувствуя, как внутри шевелится что-то нехорошее. Лайк говорила слишком серьёзно, слишком… зная. Я о том, что такие, как твой Кэп, всегда становятся мишенью. — Она вздохнула, поправляя прическу. — А когда у них появляется защитник, обиженные звереют. Не трогают тебя... трогают того, кто слабее. Исподтишка. Чтобы ты не узнал. — Откуда ты… Лайк пожала плечами, но в её глазах, обычно насмешливых, сейчас была та непривычная серьёзность, которая пугала больше любых слов. Я же сказала… наблюдательная. И в школе не первый год. Видела, как таких, как он… — она кивнула в сторону класса — …затирают. Как прячут в туалетах, как поджидают после уроков. Как они приходят с синяками и говорят, что упали. Как никто не задаёт вопросов, потому что спрашивать... это проблемы. А проблем никому не нужно. Бан почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Холодный, липкий страх... который он гнал от себя все эти дни, наконец добрался до него. Ты хочешь сказать, что Кэпа… — он не смог закончить фразу. Я не знаю про Кэпа — быстро сказала Лайк. — Я не следила за ним. Никто не следил. Он был… невидимкой. Белое пятно на сером фоне. Таких не замечают… ни учителя, ни ученики. — Она помолчала, потом добавила тише — Кроме того парня, с которым он дружил. Помнишь, был такой? Два года назад, кажется... или больше. Бан нахмурился, пытаясь вспомнить. Три года назад… Он тогда учился в восьмом? Или уже в девятом? Воспоминания были смутными, размытыми… как старые фотографии. Он помнил Вики… она всегда была рядом. Помнил школу, драки, вечные проблемы с домашкой. Но Кэпа… Кэпа он помнил... смутно. Я… не очень помню — признался он. — Он редко приходил. И я… я был с Вики. Мы с ней всё время тусили. А Кэп… он где-то... был? В другом кла… Нет. — Лайк покачала головой. — Он был в вашем. Всегда был. Просто ты его не замечал. Никто не замечал, пока он не появился с тем парнем. Помню, что они постоянно были вместе. И что потом он куда-то ушёл… то ли в другую школу перевёлся, то ли вообще уехал. А Кэп опять стал невидимкой. Бан слушал, и в голове у него что-то щёлкало, складывалось в пугающую картинку. Тот самый парень, о котором Кэп рассказал в субботу. Тот, кто «просто толкал» и «просто говорил, что он бесит». Тот, кого Кэп защищал даже сейчас. Он ведь… они дружили, да? — спросил Бан, хотя уже знал ответ. Дружили — кивнула Лайк. — По крайней мере, со стороны так казалось. Я тогда ещё удивилась: «Белый призрак» нашёл себе друга. Думала, может… он не такой уж и странный, раз с ним кто-то общается. А потом… — она пожала плечами. — Потом его друг ушёл, и по школе поползли слухи… не сильные, но ужасные. Что Кэп странный, что с ним невозможно дружить, что он сам всё испортил. Я не вникала… честно. У меня свои заморочки были. А Вики? — Бан почти не заметил, что перешёл на шёпот. — Что Вики тогда говорила? Вики молчала, как обычно. — Лайк вздохнула. — Она вообще молчаливая. Я… — начал Бан, но прозвенел звонок. Осторожнее... — Лайк ушла, оставив Бана стоять посреди коридора с тяжестью в груди и тысячей вопросов, на которые не было ответов.