Unhealthy

***

Алло? — голос Бана прозвучал из динамика, чуть искажённый связью домофона, но такой… свой. Это я — Кэп сказал в трубку, чувствуя… как пересохло в горле. — Кэп. На секунду повисла тишина, и он уже испугался… что Бан передумал, что его нет дома… что все пошло не по плану. Но потом раздался щелчок замка, и знакомый голос, полный облегчения и радости, произнёс — Заходи! Третий этаж, ну а квартиру ты помнишь. Я дверь открыл. Дверь подъезда глухо загудела, пропуская его внутрь. Кэп толкнул тяжёлую створку и шагнул в полумрак. В нос ударил запах, который он уже успел связать с этим местом: старой краски, кошек и… жареной картошки. Обычный подъезд обычной пятиэтажки. Но сердце колотилось так, будто он входил не в подъезд… а в кабинет к директору… или в операционную. Он начал подниматься по лестнице. Ступеньки были выщерблены, перила шатались, на стенах кто-то нацарапал что-то неразборчивое. На площадке между вторым и третьим этажом стоял детский велосипед с погнутой рамой. Обычная жизнь. Та… которую он видел только в кино или в чужих окнах, когда шёл по вечерним улицам… и сейчас он шагал прямо в неё. На третьем этаже дверь в квартиру была распахнута настежь. В проёме стоял Бан… в чёрной футболке с черепом, которая оказалась всё-таки мятой, в домашних штанах и носках. Его крашеные белые волосы торчали в разные стороны, а на лице сияла такая широкая, открытая улыбка… что у Кэпа перехватило дыхание. Пришёл! — Бан отступил на шаг, пропуская его внутрь. — Заходи быстрее, а то сквозит. Кэп переступил порог и замер. Прихожая оказалась маленькой… тесной, даже для них двоих. Слева висело старое зеркало в деревянной рамке, справа… крючки для одежды, на одном из которых уже висела куртка Бана. Та самая, которую он отдал ему тогда в парке. Кэп узнал её по потёртым рукавам и знакомому запаху, который теперь… казалось, въелся в его собственную толстовку. Пахло здесь иначе, чем в подъезде. Теплом, выпечкой… чем-то неуловимо домашним. Снимай обувь, не стесняйся — Бан уже возился в шкафу, доставая какие-то тапки. — Вот, мать купила новые, а я не ношу. Ты первый, кто их наденет. Кэп посмотрел на тапочки… тёмно-синие, мягкие, с каким-то нелепым рисунком на подошве. Он молча стянул кроссовки, поставил их аккуратно у стены и надел тапки. Они были чуть велики, но тёплые. — Спасибо. Бан махнул рукой в сторону коридора. — Мам, он пришёл! Из кухни доносился звон посуды и запах ванили. Кэп сделал шаг, потом другой… чувствуя, как под тапками скрипит старый линолеум. Рядом были фотографии в деревянных рамках, дешёвых пластиковых, а то и вовсе без рам… просто приколотые кнопками к стене. Вот Бан, совсем маленький, с огромным тортом на день рождения. Лицо перепачкано кремом, глаза сияют. Рядом… молодая женщина, которую Кэп понял, как «мама Бана». Она смеётся, прижимая сына к себе. Счастливые… настоящие. Потом Бан постарше, лет десять, с удочкой и огромной рыбой. Позади… мужчина с тёмными волосами и такими же, как у Бана, зелено-карими глазами. «Отец»… понял Кэп. Тот самый, который погиб. Кэп задержал взгляд на этом снимке дольше, чем на остальных. Мужчина улыбался открыто, по-хорошему… держа руку на плече сына. Безопасно… тепло. А дальше Бан с Вики. Они в школьной форме, стоят у доски… держат грамоту. Вики в очках, с косичками, Бан с чёлкой, которая очень небрежно лежала на лице. Друзья… уже тогда. Это мы в пятом классе — раздался голос Бана за спиной. — Грамота за лучший проект по природоведению. Вики весь доклад сделала, а я картинки рисовал. Хорошие картинки? — спросил Кэп, не оборачиваясь. — Ужасные. Но мы всё равно победили, потому что больше никто не участвовал. Кэп почти улыбнулся… он перевёл взгляд на следующую фотографию. Бан… с крашеными белыми волосами, стоит на фоне старого компьютера. Улыбается в камеру… а на заднем плане… тот самый компьютер, который по словам Бана… гудит как трактор. А это мой первый комп. Мне его отец собрал за месяц до аварии. — Голос Бана стал тише. — Он работал на заводе, но в свободное время чинил всякую технику. Говорил, что я должен уметь делать что-то руками… а не только в игры играть. Другой повернулся… Бан стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на фотографию. В его глазах не было слёз, только спокойная, взрослая грусть… которую Кэп уже видел в парке. Ту самую… когда Бан рассказывал про отца. Он был хорошим человеком? — спросил Кэп, хотя знал, что вопрос глупый. Лучшим. — Бан пожал плечами, но это движение вышло каким-то… дерганым. — Он пинал меня за двойки, но всегда говорил: «Сынок, ты можешь быть кем захочешь. Просто не будь мудаком». — Он усмехнулся. — Я стараюсь. Получается. — тихо сказал Кэп. Бан поднял на него удивлённый взгляд, а потом улыбнулся… своей обычной, открытой улыбкой. — Ладно, хватит грустить. Пошли, я тебя с мамой познакомлю. Только не бойся, она не кусается. Я не боюсь. — солгал Кэп. — Врёшь. — Немного. Бан хлопнул его по плечу… осторожно, почти невесомо, но Кэп всё равно вздрогнул. Не от боли… от неожиданности. От этого простого, дружеского жеста, который в его мире был почти забыт. Идём! — повторил Бан и первым пошёл по коридору. — Хэй ма, познакомься с Кэпом! Мать Бана стояла у плиты, повернувшись к ним спиной. На ней был старый, выцветший фартук в горошек, а в руках… деревянная лопатка, которой она помешивала что-то в большой сковороде. Запах ванили смешивался с ароматом жареного лука, и от этого Кэпу стало… спокойнее… почему-то. Мам, это Кэп — Бан говорил так, будто представлял старого друга, которого знал сто лет. — Кэп, это моя мама. Женщина обернулась. У неё были тёплые и добрые глаза, такие… как у Бана, и мягкая улыбка, которая сразу располагала к себе. Кэп замер, не зная, что делать… протянуть руку? Кивнуть? Сказать «здравствуйте»? Здравствуй, Кэп — она вытерла руки о фартук и шагнула к нему. — Бан много о тебе рассказывал. Хорошего, не бойся. Здравствуйте — ответил он, стараясь звучать уверенней. Она не протянула руку для пожатия… просто улыбнулась и кивнула на стол. — Ручки помой, и за стол. Кэп кивнул и прошёл за Баном в ванную. Маленькая комнатка, где пахло мылом и чем-то мятным. На полке стояли две зубные щётки в одном стаканчике… розовая и зеленая. Рядом — мамина помада, тюбик крема, который Бан, видимо… никогда не использовал, судя по слою пыли на крышке. Кэп открыл кран, подставил ладони под холодную воду. В зеркале отразился он сам… бледный, с тёмными кругами под глазами, которые он так старательно замазал. Вода стекала по пальцам, и он смотрел, как капли падают в раковину, разноцветную… с трещиной. Мыло вон там — Бан кивнул на мыльницу в форме лягушки. — Оно не кусается. Он молча намылил руки, тщательно, между пальцами, под ногтями… привычка, оставшаяся от частых больничных процедур. Потом смыл и вытерся полотенцем, висящим на крючке. Тоже зеленое, мягкое… домашнее. Пойдём — Бан дождался его и повёл на кухню. На столе уже стояли тарелки с пирогом… румяным, посыпанным сахарной пудрой. Рядом — две кружки с чаем, и третья, пустая, для мамы. Кэп сел на стул, который Бан отодвинул для него, и замер… не зная, куда смотреть. Мать Бана поставила на стол тарелку с нарезанными фруктами и села напротив, сложив руки на столе. — Ну, рассказывай, Кэп. Бан говорит, вы в одном классе учитесь? — спросила она просто, без давления. Да. — ответил он. — Но я… не всегда могу приходить. Болеет часто — вставил Бан, жуя пирог. — Мам, помнишь, я говорил. Мать кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание, но не жалость. Только спокойное принятие. Это бывает. — сказала она. — Главное, что ты пришёл. Бан очень ждал. Все утро убирался, между прочим. Мам! — Бан покраснел, наливая себе ещё чая. — Я всегда убираюсь! — Конечно. И носки под кроватью всегда сами находят дорогу в стирку. Кэп почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Он посмотрел на Бана… тот сидел, уткнувшись в кружку, и уши его горели. И вдруг Кэпу стало… легко. Не так, как в парке, когда темнота укрывала его. А по-другому… будто кто-то снял с него тяжёлый камень, который он носил так долго… что перестал замечать его вес. Пирог вкусный — сказал он тихо. Спасибо. Рецепт от моей бабушки. Бан его обожает, хотя больше любит котлеты, которые у него вечно подгорают. — Мать Бана улыбнулась. Не подгорают, а имеют хрустящую корочку! — запротестовал Бан, но беззлобно. Кэп сидел, сжимая в ладонях горячую кружку, и смотрел… как Бан с матерью перебрасываются лёгкими… привычными фразами. Их голоса переплетались в какой-то свой, давно отлаженный ритм… бытовой, тёплый, живой. Мать Бана смеялась над его оправданиями про «хрустящую корочку», а Бан, смущаясь… пил чай и делал вид, что это его обычное состояние… сидеть вот так, за столом, с пирогом и фруктами… и спорить о котлетах. «Котлеты». Он никогда не спорил о котлетах. В их доме не спорили о еде. Еду просто ставили на стол, и нужно было есть. Молча… не поднимая глаз… хотя в основном, им не готовили… надо готовить самим. Быстро мыть свою тарелку, и уходить… потому что если ты остаёшься на кухне… ты привлекаешь внимание. А внимание было опасно. Он перевёл взгляд на пирог. Румяный, посыпанный сахарной пудрой. Мать Бана испекла его специально для него. Для Кэпа… человека, которого она видела в первый раз. Просто потому, что её сын сказал: «Он придёт». Кэп сделал маленький глоток чая. Обжёгся, но не подал вида. Чай здесь был с лимоном. И с мёдом. Бан, наверное, сам положил… пока мать отвлеклась. Потому что запомнил… в парке, тогда, Кэп пил чай с лимоном и, кажется, добавил мёд. Или не добавил? Он не помнил. Но Бан… запомнил. Отец не запоминал таких вещей. Отец не запоминал вообще ничего, что касалось Кэпа. Ни какой чай он пьёт… ни когда у него день рождения… ни сколько ему лет. Иногда Кэп думал, что отец видит в нём не сына… а пятно. Белое пятно на идеально чистой, вылизанной поверхности своей жизни. Пятно, которое нельзя оттереть. Которое не исчезнет, сколько ни три. И которое он поэтому… пытался стереть другими способами. Кэп поставил кружку на стол, чувствуя… как внутри поднимается тошнота. Он не хотел думать об отце. Не сегодня… не здесь… не в этом доме, где пахнет пирогами и где мать Бана смотрит на него без тени любопытства или жалости… просто с теплом. С простым, человеческим теплом, которое Кэп привык получать только от Вики. И то… раньше. Чаще раньше. А что, если бы моя мать была жива? — вдруг подумал он. Она умерла… Кэп не помнил её лица. Только голос… очень далёкий… как будто звучащий из-под воды. И руки… тёплые, мягкие руки, которые гладили его по голове перед сном. А потом руки исчезли… остался отец… и холод… и тишина… и правила, которые нужно было запоминать с первого раза… потому что за ошибку следовало наказание. Мать Бана тем временем встала, убрала пустую тарелку из-под фруктов и положила ему новую… с пирогом — Ешь, Кэп, ты слишком бледный. Бан, налей ему ещё чаю. И положи мёд, вон он, в шкафчике. Бан кивнул, уже потянулся за чайником. Его движения были быстрыми, немного небрежными, но в этой небрежности чувствовалась забота. Такая… которая не требует слов. Просто «налей ему чаю» … просто «положи мёд»… просто будь рядом. Кэп вдруг подумал… а что, если бы он родился в этой семье? В этой маленькой квартире, где на стенах висят фотографии, где в ванной стоит мыльница в форме лягушки, где мать печёт пироги и не боится, что гость что-то сломает или испачкает? Что, если бы его отец был похож на того мужчину с фотографии… с тёплыми глазами и рукой на плече сына? Что, если бы он мог сидеть за таким же столом, спорить о котлетах, краснеть, когда мать рассказывает гостю, как он убирал комнату?

Что, если бы он был нормальным?

Он сильно сжал кружку…

Нет. Не надо об этом. Нельзя об этом.

«Нормальный». это слово не про него. Никогда не было… и не будет. У него альбинизм. У него куча болячек, из-за которых он пропадает в больницах. У него отец, который… у него нет матери. У него сестра, которая тащит на себе этот кошмар и улыбается, когда нужно улыбаться. Он никогда не будет сидеть вот так… спокойно, в тепле, с пирогом и чаем, и чувствовать, что всё в порядке. Потому что для него «всё в порядке» … это когда никто не кричит, когда дверь в его комнату закрыта… когда отец уехал, когда… темно. — Кэп? Ты чего? Голос Бана выдернул его из омута мыслей. Кэп моргнул, посмотрел на него. Всё нормально. — автоматически ответил он. — Не похоже. Бан смотрел пристально, своими зелено-карими глазами… в которых отражался тёплый свет кухонной лампы. Кэп почувствовал, как что-то внутри него… там, глубоко, за всеми стенами, которые он выстроил… дрогнуло. Просто… вы очень вкусно готовите. — сказал Кэп, посмотрев на женщину впереди. Мать Бана улыбнулась… той мягкой, понимающей улыбкой, которая не требовала ответа. — Спасибо, Кэп. Ты очень милый. Бан фыркнул, но в его голосе не было насмешки, только какое-то… тепло. — Он вообще вежливый, просто иногда его переклинивает. Переклинивает? Бан! — Кэп выглядел обиженно, но в его голосе проскользнула едва заметная нотка, которую Бан уже научился распознавать как «Кэп пытается шутить». Вот! — Бан ткнул в него пальцем. — Слышишь, мам? Он уже огрызается. А ты говорила, что он тихий и скромный. Мать Бана перевела взгляд с одного на другого — Ну так… ты тот самый мальчик, который пишет ему вечером каждый день? Кэп замер, чувствуя... как внутри всё сжимается. Он не знал, что Бан рассказывал матери. Не знал, сколько именно она знает. И главное… что она думает. Её голос был мягким, без тени осуждения, но Кэп всё равно напрягся. Слова застряли в горле, и он только кивнул... опустив глаза в кружку. Да. — выдохнул он тихо. — Это… я. Женщина улыбнулась ещё шире, и в этой улыбке не было ни подкола, ни желания смутить гостя… только тёплая, искренняя радость. Очень приятно познакомиться наконец. — сказала она просто. — Бан о тебе хорошо говорит. Кэп кивнул, не зная, что ответить… и снова уставился в кружку. А вот Бан… Бан вдруг почувствовал, как его собственные уши начинают гореть. Сначала кончики, потом всё ухо целиком, потом жар перекинулся на щёки и шею. Он сидел, уставившись в свою тарелку с недоеденным пирогом, и проклинал себя за то, что вообще завёл этот разговор.

Тот самый мальчик, который пишет ему вечером.

Мать сказала это так обычно… но для Бана эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Он вдруг остро осознал, что Кэп сейчас сидит напротив его матери, которая только что публично объявила… что её сын каждый вечер ждёт сообщений от этого беловолосого парня. И что она, видимо, считает это чем-то… милым? Или забавным? Или… боже, о чём она вообще думает?! Мам — выдавил он, стараясь… чтобы голос звучал ровно, но получилось скорее жалобно. — Ну зачем ты… Что? — мать приподняла бровь с видом абсолютной невинности. — Я просто сказала правду. Ты же сам рассказывал, что он пишет ровно в девять. И что ты ждёшь этих сообщений. Я не говорил, что жду! — Бан покраснел ещё сильнее, если такое вообще было возможно. — Не говорил, но я видела, как ты смотришь на телефон… когда остается 10 или 5 минут. Кэп поднял глаза от кружки и перевёл взгляд с матери на Бана. Его лицо ничего не выражало — обычная маска спокойствия… но Бан готов был поклясться, что заметил, как уголки губ Кэпа чуть дрогнули. Ты… смотришь на телефон? — спросил Кэп с таким видом, будто уточнял расписание уроков. Нет! То есть… ну, иногда… просто проверяю, не пропустил ли чего… — Бан запустил руку в волосы и взъерошил их, отчего они встали дыбом. — Мам, ты меня позоришь! Я тебя люблю, поэтому имею право — овтетила она, поднимаясь из-за стола. — Ладно, оставлю вас. Пирог в холодильнике, чайник на плите. Я буду в зале… ну кинцо посмотрю, если что. Она вышла, и Бан остался сидеть напротив Кэпа, чувствуя, как его лицо всё ещё горит. Твоя мама… хорошая — тихо сказал Кэп, когда шаги затихли в коридоре. Да, она… такая. — Бан выдохнул, пытаясь унять сердцебиение. — Иногда слишком… прямая. Извини, если что. За что? — Кэп наклонил голову, и в этом движении было столько искреннего непонимания… что Бану стало почти стыдно за свою неловкость. — Ну… она сказала про сообщения… и про то, что я жду… — А ты не ждёшь? Бан открыл рот, закрыл, снова открыл. Слова застряли где-то в горле, потому что ответить «нет» означало солгать. А врать Кэпу… почему-то не хотелось. Даже в таких мелочах. Ну… — протянул он, отводя взгляд в сторону. — Наверное… жду. Привык уже, что ли. В девять часов тишина, а потом «привет». И как-то… спокойнее становится, что ли? Он не смотрел на Кэпа, но чувствовал его взгляд на своей щеке. Тяжёлый, внимательный, от которого хотелось то ли провалиться сквозь землю, то ли, наоборот… выпрямиться и сказать что-то важное. Но нужные слова, как назло, не приходили. Мне тоже… спокойнее — вдруг сказал Кэп, и его голос был таким тихим, что Бан едва расслышал. — Когда ты отвечаешь. Он поднял глаза… Кэп сидел, сжимая в ладонях кружку, и смотрел куда-то в стол. Его бледное лицо казалось ещё бледнее на фоне тёмно-синей кофты, а белые ресницы отбрасывали крошечные тени на щёки. Он выглядел… уязвимым. Не так, как обычно… спокойный, отстранённый, почти нереальный. А по-настоящему. Живым. Ну… — Бан прочистил горло, чувствуя, как жар с щёк переползает куда-то в грудь. — Значит, мы друг друга… успокаиваем? Типа как… успокоительный чай? Только в виде сообщений? Кэп поднял на него взгляд, и в голубых глазах мелькнуло что-то, от чего у Бана перехватило дыхание. Не холод, не лёд… а что-то тёплое, почти невесомое, как те пылинки, что танцевали в закатном свете вчера в классе. Наверное — сказал Кэп. Бан кивнул, чувствуя, что ещё чуть-чуть… и он скажет какую-нибудь глупость. Про то, как Кэп выглядит в этом свете. Про то, как он смотрит на него. Про то, что… нет. Не надо. Ладно — он резко встал, чуть не опрокинув кружку. — Хватит сидеть. Пойдём, я тебе свои «Миры» покажу. Только не смейся над моими постройками, ладно? Я не умею смеяться над тем, что сделано с душой — серьёзно ответил Кэп, поднимаясь. Бан снова покраснел. Почему Кэп говорит такие вещи с таким невозмутимым лицом?! Это же… это же… он не специально, наверное. Просто… такой. Идём уже — буркнул Бан, делая вид, что не заметил, как уши горят. Он повёл Кэпа в свою комнату, чувствуя его присутствие за спиной. Каждый шаг отдавался в сердце глухим… неровным стуком. Он знал, что комната сейчас выглядит… ну, более-менее прилично. Мать позаботилась. Но когда они переступили порог, Бан вдруг увидел её глазами Кэпа. Маленькая… и тесная. Окно выходит во двор, поэтому даже днём здесь полумрак… то, что нужно для Кэпа. На стенах… постеры с группами, которые Бан уже почти не слушает, но снимать жалко. На полках… фигурки персонажей из игр, диски, какие-то старые журналы. В углу… тот самый системник, гудит как рассерженный кот, и монитор с потёртой рамкой. Кровать застелена новым одеялом — мать постаралась. На стуле… чистая футболка, которую он так и не убрал в шкаф. О… — Кэп остановился в дверях, оглядываясь. Что «о»? — Бан напрягся, пытаясь угадать, понравилось или нет. Уютно — сказал Кэп, и это прозвучало так искренне, что Бан выдохнул с облегчением. — Небольшая… но в ней… тепло. Другой почувствовал, как по спине пробежал странный холодок, смешанный с жаром. «Тепло». Кэп сказал «тепло». О его комнате, о его доме, о месте, куда Бан никогда никого не боялся приглашать… но сейчас почему-то это слово отозвалось внутри чем-то особенным. Ну, да… — Бан прошел к компьютеру и плюхнулся на вращающийся стул, который жалобно скрипнул. — Мать говорит, что я живу в пещере. Но мне нравится. Тени много, солнца мало. Тебе, наверное, должно понравиться. Кэп медленно прошёл вперёд, останавливаясь рядом со стулом. Его пальцы скользнули по спинке, по вытертому дереву… и Бан заметил, как он смотрит на монитор… на темный экран, в котором отражались они оба: один взлохмаченный, красный после чая и маминых откровений, другой — бледный, почти сливающийся с серым светом из окна. Тебе правда нравится? — спросил Бан, сам не зная, о чём именно спрашивает. О комнате? О доме? О том, что он, Кэп, вообще здесь? Правда. — Кэп опустил взгляд на клавиатуру, на потёртые кнопки, на мышку с облезшим боком. — Здесь… пахнет по-другому. — Чем? Он молчал так долго, что Бан уже пожалел о вопросе. Но потом тот сказал, почти беззвучно — Жизнью. Другой не нашел, что ответить. Он просто кивнул, развернулся к монитору и нажал кнопку включения. Системник загудел громче, экран засветился голубоватым, и привычный мир вошёл в свою колею. — Садись на стул рядом со мной. Я сейчас загружу «Миры», покажу все все! Научу тебя как надо веселится! Другой стоял, глядя на стул, на монитор… на загрузочный экран, где попиксельно проступали знакомые Бану кубические миры. Садись, чего застыл? — Бан похлопал ладонью по сиденью старого стула, который они с матерью откопали когда-то на барахолке. Обивка была потёртая, но стул был удобным. Кэп сделал шаг, потом другой. Сел осторожно, почти невесомо, будто боялся… что стул под ним развалится. Или что он сам провалится сквозь него, как призрак, которым его иногда называли. Ближе садись — Бан подвинулся, освобождая место перед клавиатурой. — Видно же плохо. — Мне всегда плохо видно. — Тогда сядь так, чтобы было лучше. В голосе Бана не было команды. Просто… предложение. Такое же, как тогда в парке, когда он сказал «руки поднимай». Кэп пододвинул стул ближе. Их плечи почти соприкасались. Он чувствовал тепло… не от батареи, не от кружки с чаем, а от Бана. Живое, обычное человеческое тепло. От которого хотелось закрыть глаза и просто… быть. Смотри — Бан ткнул пальцем в экран, где уже загрузился мир. — Это мой дом. Ну, в игре. Я его сам строил. Долго, правда, задолбался. Но получилось ничего так. Кэп посмотрел на экран… пиксельные стены, крыша из тёмных… коричневых блоков… видимо деревянная, окошки со стёклами. Рядом… маленький огород с какими-то кубическими растениями. Это морковка — Бан ткнул пальцем в коричневую землю. — Ну, или свёкла. Я уже забыл, что сажал. Главное, что растёт. Кэп наклонился ближе к экрану, щурясь. Пиксельные блоки расплывались перед глазами, но он различал очертания дома, забор, калитку… даже фонарь у входа, который горел тёплым жёлтым светом… таким же, как на кухне у Бана. Ты сам это построил? — спросил он, не отрывая взгляда от экрана. Ага. С нуля. Ну, сначала была просто землянка, потом я насобирал ресурсов… — Бан замолчал, почувствовав, что начинает увлекаться. — Короче, это долгая история. Хочешь, покажу, что рядом? Кэп кивнул, и Бан повёл его по кубическому миру. Мимо леса, где пиксельные деревья шевелили кронами, мимо реки, где плавали квадратные рыбы, мимо горы… из которой торчали куски руды. Здесь я уголь добывал — Бан остановил персонажа у чёрного входа в пещеру. — Там темно, и монстры водятся. Я сначала боялся, а потом привык. Главное — факела поставить. Монстры? — переспросил Кэп. — Ну, скелеты, пауки, криперы… такие зелёные твари, которые взрываются. Если подойдёшь близко… бабах! И ты труп. — И тебе нравится? Нравится побеждать — Бан пожал плечами. — Это же игра. Здесь я могу быть сильным. Могу построить дом, защитить его, накормить животных… ну, или просто полетать, если режим креатива включить. — Полетать? — Ага. Вот смотри. Он нажал несколько клавиш, и их персонажи оторвались от земли. Кэп почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Пиксельный мир распахнулся перед ними: реки, леса, горы, облака, проплывающие прямо под ногами. Красиво — выдохнул он. Ага! — согласился Бан, и в голосе Бана вдруг появилась та самая мальчишеская гордость, которую Кэп слышал только когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном. — Знаешь, когда отец умер, я много времени проводил здесь… да и вообще, в видеоиграх. Кэп повернул голову. Бан смотрел на экран, но взгляд его был направлен куда-то дальше, сквозь пиксельные облака, сквозь монитор, сквозь стену… туда, где время застыло в точке невозврата. Здесь можно было… забыться, что ли. — Бан говорил тише обычного, без обычной своей спешки. — Построить новый мир. Самому решать, что будет. Никто не скажет, что неправильно. Никто не уйдёт. Другой слушал, чувствуя, как каждое слово отзывается где-то под рёбрами. Он знал это чувство… желание построить свой мир, где правила не причиняют боль. Где можно просто… быть. А теперь? — спросил он. — Теперь ты тоже сюда приходишь… забыться? Теперь реже. — Бан пожал плечами, и движение вышло каким-то… лёгким, что ли. — Теперь есть с кем забываться в реальности. Он не смотрел на Кэпа. Смотрел на экран, где пиксельный аватар парил над бесконечным лесом. Но Кэп понял. Понял, что Бан говорит о нём. О Вики. О том, что одиночество отступило… впустив кого-то ещё. М… я… научишь играть? — тихо спросил Кэп. Серьёзно? — переспросил Бан, поворачиваясь на стуле. Ты обещал — Кэп кивнул… его пальцы лежали на краю стола, бледные, тонкие, чуть заметно дрожащие. Но в голубых глазах… Бан впервые увидел не любопытство, а желание. Не осторожное «можно?», а твёрдое «я хочу». Тогда… — Бан отодвинулся, освобождая место перед клавиатурой. — Садись сюда. Будешь за главного. — А ты? — А я буду командовать. Как капитан. Они поменялись местами. Кэп сел перед монитором, и Бан заметил, как он пододвинулся ближе… почти вплотную к экрану. Вот, это движение вперёд — Бан ткнул пальцем в клавишу W. — Назад… S, влево… A, вправо… D. Попробуй. Кэп осторожно поставил пальцы на клавиши. Нажал W. Пиксельный персонаж сделал шаг вперёд и упёрся в дерево. Всё, приехали — хмыкнул Бан. — Теперь назад. Кэп нажал S. Персонаж попятился, застрял в кусте. Мышкой поворачивай — Бан накрыл его руку своей, направляя. — Вот так. Плавно. Он почувствовал, как Кэп вздрогнул от прикосновения. Но не отдёрнул руку. Только замер, будто боялся… что любое движение спугнёт этот момент. Его смуглая ладонь лежала на бледной руке Кэпа… холодной, тонкой, с выступающими костяшками. Под пальцами бился пульс… быстрый, неровный, как у перепуганного зверька. Бан вдруг остро осознал, как мало места между ними, как близко их лица… как Кэп смотрит на экран, но видит, наверное, только отражение… их двоих в тёмном стекле монитора. Эм… — Бан убрал руку, чувствуя, как кончики пальцев горят. — Ну, понял? Мышкой поворачиваешь, клавишами двигаешься. Понял. — Кэп кивнул, но его пальцы всё ещё лежали на клавишах неподвижно, будто приросли. — Тогда пробуй. Кэп сделал вдох… глубокий, почти судорожный… и нажал W. Персонаж шагнул вперёд. Ещё W… шагнул снова. Потом резко повернул мышкой, и камера дёрнулась… уставившись в небо. Осторожнее — Бан подавил смешок. — Не надо так резко. Плавно. Плавно… — повторил Кэп, как заклинание. Он попробовал снова. На этот раз движения были осторожнее, почти неуверенные… как у ребёнка, который учится ходить. Персонаж сделал шаг вперёд, потом в сторону… упёрся в дерево, замер. А теперь как выйти из дерева? — спросил Кэп, не оборачиваясь. — Назад. Или в сторону. Смотри, если застрял, можно просто развернуться и… Бан снова накрыл его руку своей, поворачивая мышку. Их пальцы переплелись на секунду… случайно, неловко, и оба замерли. Кэп перестал дышать… Бан почувствовал, как его сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Так — сказал он, убирая руку и делая вид, что ничего не произошло. — Теперь сам. Кэп кивнул, не глядя на него. Его пальцы дрожали чуть заметно, когда он снова взялся за мышь. Но движения стали увереннее. Он развернул персонажа, обошёл дерево, сделал несколько шагов вперёд. Потом остановился, рассматривая пиксельный пейзаж. А это что? — спросил он, кивнув на тёмное пятно вдалеке. — Пещера. Там уголь и железо. Но пока рано, сначала научись ходить. — Я умею ходить. — В игре. — И в игре умею. Кэп направил персонажа к пещере. Шаг, другой, третий. Бан смотрел на экран, потом на профиль Кэпа… сосредоточенный, с лёгкой морщинкой между бровей, с прикушенной губой. Он выглядел… нормальным. Обычным подростком, который учится играть в компьютерную игру. И от этого зрелища у Бана защемило в груди. Ты быстро учишься — сказал он, чтобы нарушить тишину. — Я всегда быстро учусь. — Скромно. — Правда. Кэп завёл персонажа в пещеру. На экране стало темно, только силуэты стен и тусклый свет снаружи. Темно — сказал он. — Факел нужен. Или можно поставить настройки яркости. — А как? — Сейчас… Бан потянулся через него к клавиатуре, задевая плечом плечо. Кэп снова замер… весь, как струна. Бан почувствовал, как под тканью толстовки напряглись мышцы, как участилось дыхание. Но он сделал вид, что не заметил. Нажал… и экран стал светлее. — Вот так. — Спасибо. Кэп снова взял управление в свои руки. Персонаж пошёл вглубь пещеры, осторожно… почти крадучись. Впереди показался силуэт… низкий, коренастый, с зелёной текстурой. Это крипер? — спросил Кэп. — Ага. Не подходи близко, а то… Бан не успел договорить. Кэп сделал шаг вперёд, и зелёная тварь рванулась к персонажу. Экран вспыхнул, раздался звук взрыва… и персонаж Кэпа разлетелся на пиксели. …бабах — закончил Бан. Кэп молча смотрел на экран, где теперь красовалась надпись: «Вы погибли». Я погиб — прочитал он. — Ага. — Это… неприятно. — Это игра. Возрождайся и иди дальше. — Как? — Нажми на «возродиться». Кэп нажал… персонаж появился у дома, целый и невредимый… однако вещи исчезли. Вот видишь! — Бан хлопнул его по плечу, на этот раз не думая, просто так, по-дружески. — Ничего страшного. В игре можно умирать сколько угодно. Главное… не сдаваться!

***

И вот… спустя примерно час, они прекратили играть… и очень устали, поэтому переместились на кровать Бана и легли. Они лежали на кровати, глядя в потолок. Комната медленно наполнялась сумерками… солнце, которое так и не показалось из-за туч, клонилось к закату, невидимое, но ощутимое по тому, как темнело за окном. Бан чувствовал, как постепенно остывает его разгорячённое тело после часа возни с клавиатурой. Кэп оказался… способным учеником. Через полчаса он уже уверенно передвигал персонажа, строил примитивные домики из дерева… и даже замахнулся на шахту. А потом они оба устали, и Бан, плюнув на всё, рухнул на кровать… Кэп же лег рядом спокойно. У тебя кровать… скрипит — заметил Кэп, глядя в потолок с едва заметной трещиной. Все кровати скрипят, если на них падать — отозвался Бан, закладывая руки за голову. — Моя не скрипит. — Потому что ты на неё не падаешь, а аккуратно ложишься. Как пенсионер. Кэп промолчал, но Бан уловил краем глаза, как его губы дрогнули. Они лежали рядом, плечо к плечу... и в этом не было ничего странного или неловкого. Просто… было правильно. Как в парке на скамейке… как в классе на перемене… как в столовой за стаканом чая. Комната медленно погружалась в сумерки. Монитор давно погас, системник замолчал, и только редкие звуки с улицы… лай собаки, далёкий сигнал машины, приглушённый голос телевизора из зала… нарушали тишину. Бан лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в потолок, где трещина, которую он знал с детства… теперь казалась ему похожей на извилистую реку. Они молчали. И это молчание было не неловким, а тем особым… которое возникает между людьми, когда слова уже не нужны. Бан повернул голову. Кэп лежал на боку, лицом к нему, но глаза его были закрыты. Белые ресницы — длинные, почти незаметные на фоне бледной… будто фарфоровой кожи — отбрасывали крошечные тени на щёки. Волосы разметались по подушке — не той, что была у Бана, а второй, которую мать достала из шкафа «на всякий случай». В сером свете уходящего дня Кэп казался… Бан искал слово и не находил. Он был… правильным. Как будто кто-то нарисовал его именно таким, подобрал каждую линию, каждый изгиб, каждый блик на бледной коже. И сейчас, в полумраке, когда напряжение отпустило… Кэп выглядел почти… беззащитным. Не хрупким, как говорила Вики, а именно беззащитным. Как стеклянный шар, который нельзя уронить. Бан смотрел, как медленно поднимается и опускается его грудь под тёмно-синей кофтой. Как пальцы — тонкие… лежат на одеяле, чуть сжатые… будто даже во сне Кэп готовился к чему-то. Как губы — бледные, почти сливающиеся с кожей — чуть приоткрыты, и дыхание выходит из них ровное, спокойное.

Красивый.

Мысль пришла внезапно, обжигая, как глоток слишком горячего чая. Бан почувствовал, как уши начинают гореть. «Красивый». Он только что подумал о Кэпе — о парне, о своём друге, о брате Вики — «красивый». Не «интересный», не «необычный», не «приятный»... а именно «красивый». Не так, как говорят «красиво» про картинку в интернете или про актёра с экрана. А как-то по-другому. Будто он был частью этого полумрака, будто свет проходил сквозь него, делая почти невесомым… Бан сглотнул, чувствуя, как жар разливается не только по ушам, но и по шее... по груди, по всему телу. Он заставил себя отвернуться и уставиться в потолок… на ту самую трещину, которая теперь казалась ему не рекой, а извилистой дорогой, ведущей в никуда. Что за ерунда лезет в голову?! — подумал он, сжимая край одеяла. — Он же просто друг. Просто друг. Мы просто лежим и отдыхаем. Это нормально. Ничего в этом нет такого. Но внутри всё кричало, что есть. Что-то было… что-то, чему он не мог подобрать названия, потому что боялся даже думать об этом. Он краем глаза снова посмотрел на Кэпа. Тот по-прежнему лежал с закрытыми глазами, и Бан не был уверен, спит он или просто отдыхает. Дыхание было ровным, но не тем глубоким, которым дышат во сне. Скорее… притворным, что ли. Как будто Кэп тоже прислушивался к тишине и не хотел её нарушать. Кэп лежал с закрытыми глазами и слушал… как Бан дышит. Сначала ровно, спокойно… потом чаще, прерывистее. Слышал, как тот заворочался, как скрипнула кровать. Чувствовал его взгляд на своём лице… тяжёлый, внимательный, от которого хотелось то ли открыть глаза, то ли, наоборот, спрятаться ещё глубже, стать совсем незаметным. Он смотрит на меня — подумал Кэп, и от этой мысли внутри разлилось что-то тёплое… почти горячее. Странное чувство. Не то чтобы он не привык к взглядам. На него всегда смотрели. В школе, на улице, в больнице. Смотрели с любопытством, с опаской, с насмешкой и с жалостью. Но взгляд Бана был другим… он не давил, не требовал, не оценивал. Он просто… был. Как тёплая куртка на плечах. Как кружка с чаем в холодный вечер. Как свет, который не обжигал, а согревал. Кэп вспомнил, как Бан накрыл его руку своей, показывая… как управлять персонажем. Прикосновение было лёгким… но он до сих пор чувствовал тепло на своей коже. Там, где пальцы Бана коснулись его запястья, будто остался маленький ожог. Но не болезненный, а какой-то… приятный. Что со мной происходит? — подумал Кэп, и в этом вопросе не было паники, только тихое, почти детское удивление. Он никогда не чувствовал ничего подобного. С Вики было тепло, но другое… родственное, защитное. С врачами… холодно и безразлично. С отцом… с отцом было пусто. А с Баном… с Баном было по-настоящему. Как будто он наконец перестал быть призраком, наблюдающим за жизнью со стороны, и стал её частью. Мне хорошо — вдруг осознал он. — Мне просто… хорошо. Здесь. С ним. Он не боялся, не ждал удара, не прислушивался к шагам в коридоре. Не считал минуты до возвращения. Он просто лежал на чужой кровати, в чужой комнате, в чужом доме, и чувствовал себя… в безопасности. Настоящей безопасности, а не той, которую он выстраивал годами из темноты и тишины. Кэп снова позволил себе расслабиться. Плечи опустились, пальцы разжались, дыхание стало глубже. Он вдруг понял, как устал. Не физически… хотя рёбра всё ещё ныли, а голова слегка кружилась от долгого сидения перед монитором. А по-настоящему, глубоко… до костей. Устал притворяться, устал бояться… устал быть сильным. Он осторожно открыл глаза… Бан отвернулся к стене и, кажется, смотрел куда-то в угол комнаты. Его плечи были напряжены, а уши — Бан не видел, но Кэп видел — горели красным даже в полумраке. Неужто заболел? — пронеслось в голове. Кэп на мгновение приподнялся на локте, вглядываясь в Бана. Тот упорно смотрел в стену, но шея над воротником футболки тоже приобрела розоватый оттенок. Не заболел — понял Кэп, прислушиваясь к тихому, почти незаметному учащению пульса, которое он научился различать в больничной тишине. — Это… смущение? Мысль показалась странной. Бан — громкий, прямой, лезущий в драку за близких — смущается? Сейчас? Здесь? Рядом с ним? Снова он опустил голову на подушку, но продолжал наблюдать через полуопущенные ресницы. Бан нервно провёл рукой по своим крашеным волосам… жест, который Кэп уже научился распознавать как признак волнения. Правая рука Бана, та, что лежала на одеяле ближе к Кэпу, внезапно сжалась в кулак, а потом медленно разжалась. И снова сжалась. О чём ты думаешь? — все же спросил Кэп, приподнимаясь на локте и вглядываясь в лицо Бана… его голос был тихим, но в нём звучало искреннее любопытство. Бан вздрогнул так сильно, что кровать жалобно скрипнула. Он резко повернул голову и столкнулся с голубыми глазами… близко, слишком близко… в которых плескалось что-то нечитаемое.

Красивый.

Чёрт возьми, он правда красивый.

Мысль ударила наотмашь, и Бан почувствовал, как жар… до этого ползущий по ушам и шее, ударил в лицо с новой силой. Он, наверное, сейчас пунцовый, как помидор. Или как тот пирог… который мать только что достала из духовки. Он хотел отвернуться, хотел сказать что-то едкое, привычное… чтобы сбить это дурацкое напряжение между ними, но язык прилип к нёбу. А Кэп всё смотрел. С таким выражением, будто пытался решить сложную задачу по физике, где неизвестных было больше, чем известных. Его голова чуть склонилась набок, белые волосы мягко упали на лоб, и Бан заметил… как одна прядь коснулась брови Кэпа, почти сливаясь с ней по цвету.

У него даже брови белые.

И ресницы.

И… блять, прекрати!

Ты смотришь на меня. — вдруг сказал Кэп. Это было не вопросом. Факт, от которой Бану захотелось провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю… куда угодно, лишь бы не видеть эти голубые глаза, которые, казалось, видели всё. — Не… не смотрю я. — Смотришь. Глаза у тебя есть, вот и смотрю! — огрызнулся Бан, но в голосе не было злости. Только паника. Липкая, горячая, которая поднималась откуда-то из груди и заливала всё тело. — Ты красный. И уши красные. — Это… жарко! — На улице +10, и в комнате тоже прохладно. — У меня организм такой! Горячий! Бан хотел добавить что-то ещё, но слова застряли в горле… потому что Кэп вдруг приподнялся на локте и навис над ним. Бледное лицо совсем близко, белые волосы падают на лоб, и этот его запах… холодный, чистый, как воздух после дождя… ударил в ноздри, заставляя сердце биться где-то в горле. Ты заболел? — Кэп говорил серьёзно, без тени насмешки. — Температура? Кэп нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на озабоченность. Он приподнялся на локте выше, нависая над Баном, и протянул руку. Бан проследил за движением… бледные пальцы, тонкое запястье, край рукава тёмно-синей кофты… и вдруг осознал, что Кэп собирается сделать. Что? — прошептал он, не в силах пошевелиться. Кэп не ответил. Он просто положил свою бледную, прохладную ладонь на лоб Бана. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Бану показалось, что его ударили током. Прохладная кожа на горящем лбу… контраст такой резкий, такой… интимный, что у него перехватило дыхание. Рука Кэпа пахла тем же, чем и вся его одежда… лекарствами, чистотой и чем-то неуловимо чужим, но сейчас этот запах не казался холодным… он был… близким… Ты в своем уме?! — Бан отшатнулся так резко, что едва не свалился с кровати. Кэп отдёрнул руку, словно обжёгся. Его голубые глаза расширились…в них мелькнуло что-то похожее на испуг… а затем… боль. Не физическая, та, к которой он привык, а другая… острая, режущая, заставившая его внутренности сжаться в тугой комок. Слова Бана прозвучали резко, испуганно. И Кэп услышал в них то, чего боялся больше всего… отторжение. Не жалость, не любопытство… именно отторжение. Будто его прикосновение было чем-то неправильным, запретным, от чего нужно защищаться. Прости… — голос Кэпа стал тихим, почти безжизненным… он не смотрел на Бана… как и другой на него… смотрел в стену, на которой висел плакат с какой-то группой… — Я… не подумал. Не подумал он! — Бан сел, прижимая ладонь к груди, где сердце колотилось. Кэп отсел, опустив голову. Белые волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз. Его пальцы вцепились в край одеяла, и Бан не заметил… как дрожат его руки.

Идиот.

Какой же ты идиот.

Зачем ты это сделал?

Зачем ты вообще сюда пришёл?

Мысль обожгла, и Кэп почувствовал, как внутри… под рёбрами, там, где синел свежий синяк, боль вдруг стала острее. Другая… та самая, которую он так боялся и которая всегда приходила следом за моментом слабости. «Ты в своём уме?» Голос Бана всё ещё звучал в ушах. Не злой… нет… Бан не умел злиться на него по-настоящему. Это было… испуганно. Отшатнулся, как от… как от того, к кому нельзя прикасаться. Правильно. Нельзя. Ты всегда знал это. Людям не нравится, когда ты до них дотрагиваешься. Ты холодный. Чужой. Неправильный. Он хотел встать… уйти… прямо сейчас, не оглядываясь, пока ещё может двигаться, пока ноги не подкосились от этой липкой, тошнотворной волны стыда, что накрыла с головой. Но тело не слушалось. Оно приросло к чужой кровати, к чужому одеялу… которое пахло домом и почему-то всё ещё было тёплым.

Ты ошибка, которую отец пытается исправлять.

«Ошибка». Отец не говорил этого слова вслух. Он был слишком умён для таких прямых формулировок. Он говорил: «Ты не должен был родиться таким». «Ты позоришь нашу семью». «Ты делаешь это нарочно, чтобы досадить мне». Но суть была одна. Ошибка. Сломанный, ненужный, дефектный экземпляр… который почему-то до сих пор дышит. Кэп сжал пальцами край одеяла сильнее, чувствуя… как ткань собирается в складки под его побелевшими костяшками. Он не смотрел на Бана. Не мог… потому что если он посмотрит сейчас, то увидит в его зелено-карих глазах то самое… брезгливость, страх, сожаление о том, что он вообще впустил этого белого призрака в свой дом. Зачем ты пришёл? Зачем поверил? Он же говорил — «друг». Но друзья не отшатываются от прикосновения. Друзья не смотрят так... будто ты вдруг превратился в монстра. Он замер, прислушиваясь к себе. К горлу подкатывала тошнота, холодный липкий комок страха, стыда и какой-то древней… животной паники сжался в солнечном сплетении, мешая дышать. Он не видел лица Бана, но каждый нерв его тела кричал: «Ты сделал что-то не так. Ты нарушил границу. Ты прикоснулся без спроса. Ты опять… опять всё испортил». Отец всегда говорил: «Не трогай меня. Не приближайся. Не дыши в мою сторону». И Кэп научился. Научился угадывать расстояние, на котором его присутствие ещё не вызывало раздражение. Научился замирать, когда тяжёлая рука поднималась для удара. Научился не вздрагивать, когда кулак врезался в рёбра. Но сейчас… сейчас он забыл. Забыл, потому что Бан был другим. Потому что Бан сам касался его первым… плеча, запястья, руки… например… когда показывал, как управлять персонажем. Потому что Бан сказал: «Для меня ты всегда близко». Потому что Бан смотрел на него так, будто он, Кэп, был не ошибкой, не пятном, не проблемой, а кем-то… важным. Но сейчас… Невидимая пощёчина отрезвила. Кэп вдруг осознал, как глупо… как наивно было думать, что он может быть как все. Что его прикосновение может быть… желанным. Повисла тишина. Не просто тишина… вакуум. Будто кто-то выключил звук в наушниках, и мир вокруг резко стал немым… нереальным. Бан слышал только собственное сердце…глухие, панические удары где-то в висках… и больше ничего. Ни скрипа кровати… ни дыхания Кэпа… ни шороха одежды. Бан убрал руки от лица. Ладони были мокрыми… то ли от пота, то ли от слёз, которых он не заметил. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но паника начала отступать, уступая место чему-то холодному и липкому… осознанию.

Стоп.

Что я только сказал?..

…

Мысль пришла не сразу. Сначала была просто пустота... белый шум в голове, заглушающий всё вокруг. А потом слова, которые он выкрикнул, вернулись к нему со всей своей чудовищной отчётливостью.

«Ты в своём уме?!»

Бан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он посмотрел на свои руки… они дрожали. Потом перевёл взгляд на Кэпа, и замер. Кэп сидел на краю кровати, отвернувшись. Его плечи были сжаты, будто он готовился к удару. Голова опущена так низко, что белые волосы падали на лицо… скрывая его почти полностью. Пальцы, тонкие и бледные, вцепились в край одеяла с силой, а ткань натянулась, готовая вот-вот порваться. Он не дрожал… он был абсолютно неподвижен, и в этой неподвижности было что-то страшное. Не спокойствие… а оцепенение… как у животного, которое замерло перед хищником, понимая, что бежать уже поздно.

Ты идиот. Ты конченый идиот! Он просто хотел проверить, не заболел ли я! Просто прикоснулся ко лбу, как любая нормальная мать или сестра или… или друг! А ты отшатнулся, как от…и ещё наорал на него!

Мысль завыла в голове сиреной, заглушая все остальные звуки. Бан почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, но не от страха перед прикосновением Кэпа, а от того… что он только что натворил. Бан открыл рот, чтобы сказать что-то, извиниться, объяснить… но слова застряли в горле, потому что Кэп вдруг поднял голову и посмотрел на него. В голубых глазах не было обиды. Не было злости. Только пустота… та самая, которую Бан видел в первые дни их знакомства — когда Кэп говорил «не ищу знакомств» и смотрел сквозь людей, будто их не существовало. — Мне пора. Голос был ровным, спокойным, и безжизненным. Кэп произнёс это так, будто говорил сам с собой, будто Бана рядом не было. Что? — Бан моргнул, не веря своим ушам. Мне пора. — Кэп повторил, уже вставая. Движения были плавными, почти механическими. Он не смотрел на Бана. Нагнулся, поправил край одеяла… не то, чтобы это было нужно, просто руки требовали дела. — Спасибо за чай. И за пирог. Передайте твоей маме… спасибо. — Кэп, стой. Бан схватил его за запястье… инстинктивно, не думая. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, и он почувствовал… как Кэп замер. Весь обратился в слух, в напряжение, в готовность к чему угодно. Другой сжал запястье Кэпа сильнее… и в этот момент в голове, как молния, вспыхнули слова Вики.

«Если ты однажды поймёшь, что он слишком странный, и уйдёшь… он этого не выдержит! А я не смогу собрать его заново!»

Тошнотворный ком страха подкатил к горлу.

Блять, что я натворил?!

Всё нормально. — Кэп повторил, и это слово прозвучало так, будто он заучивал его наизусть много лет, пока оно не потеряло всякий смысл. — Ты прав. Нельзя просто так прикасаться к людям, особенно… мне. Он попытался высвободить запястье. Не резко — просто… мягко, будто пробуя, освободили ли его уже. Но Бан не отпускал. Пальцы сжались сильнее, и Кэп замер, чувствуя, как тепло чужой ладони проникает сквозь кожу… смешиваясь с холодом, который всегда был внутри. Кэп. — Бан говорил тихо, но в его голосе не было той паники, что минуту назад. Только твёрдость, которую Кэп научился распознавать как уверенность. — Посмотри на меня. Он не хотел. Знал, что если посмотрит… то увидит в зелено-карих глазах то, что боится увидеть. Жалость. Или, что хуже — правильные, добрые слова… которые ничего не значат. «Ты не виноват». «Всё будет хорошо». Он слышал их раньше. От врачей, от учителей, от случайных взрослых, которые замечали синяки на его запястьях. И каждый раз эти слова были ложью. Потому что он был виноват. Потому что хорошо не становилось. Кэп. — Бан позвал снова, мягче… почти шёпотом. — Пожалуйста. Другой медленно повернул голову. Глаза Бана блестели в полумраке, и в них не было жалости. Не было правильных слов, которые он так боялся услышать. Было что-то другое… что-то, чему он не мог подобрать названия. Что-то, от чего внутри, там, где страх и стыд сплелись в тугой, болезненный узел, стало… теплее. Когда Кэп повернулся, Бан увидел бледное, словно фарфоровое лицо… и белые волосы, упавшими на лоб. Но главное… его глаза, голубые и глубокие… как осеннее небо, смотрели с такой тихой, затаённой пустотой и страхом, что у Бана перехватило дыхание. Ты сказал «особенно мне» — Бан говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Почему «особенно тебе»? Кэп открыл рот, чтобы ответить привычным «неважно» или «забудь», но слова застряли в горле. Потому что Бан смотрел на него так, будто действительно хотел знать. Будто этот ответ был для него важен. Потому что я другой — выдохнул Кэп. — Потому что от моего прикосновения люди… отшатываются. Потому что я холодный, чужой, неправильный. Потому что… Он замолчал, чувствуя, как голос начинает дрожать. Он не плакал… ведь плакать было опасно. Но слёзы подступали сами, обжигая горло, и Кэп зажмурился, чтобы их сдержать. Кто тебе сказал эту чушь? — Голос Бана был ровным, но Кэп почувствовал в нём ту самую сталь, которая появлялась всегда, когда речь шла о несправедливости. — Никто. Я сам знаю. Не знаешь. — Бан отпустил его запястье, и Кэп успел удивиться потере тепла, но тут же почувствовал... как ладонь Бана легла на его плечо. — Ты не холодный. Ты не чужой. И ты не «неправильный»! Ты просто другой. И это не плохо. Это просто есть. Кэп открыл глаза. Бан стоял так близко, что он видел каждую веснушку на его лице. Видел, как в зелено-карих глазах отражается полумрак комнаты. Ты меня боишься? — спросил Кэп тихо. — Нет. — Испугался, когда я дотронулся? Бан замялся… это длилось всего секунду, но Кэп заметил. — Я испугался не тебя — сказал Бан наконец. — Я испугался… себя. Потому что мне понравилось… твоё прикосновение. И я испугался, что ты заметишь. Кэп смотрел на него, чувствуя, как что-то внутри тает. Та самая стена… которую он строил годами, дала трещину. Три года назад… — начал Кэп и сам испугался своего голоса. Слова вырывались помимо воли. — Три года назад я думал, что у меня есть друг. Бан замер...

Кэп... хочет рассказать об этом?

Он был не таким, как другие. — Кэп опустился на край кровати, чувствуя… как ноги подкашиваются. — Не шарахался, не шептался, не задавал тупых вопросов. Просто… был рядом. Говорил, что я классный. Что моя внешность… не проклятие. Что я могу быть крутым. — А потом? А потом стал говорить, что я странный, что я всё делаю не так… что если бы не он, никто бы со мной не дружил. Смеялся надо мной при других. Называл придурком. Говорил, что я ни на что не способен. А когда я обижался, он делал вид, что это шутка. — Кэп говорил ровно, но каждое слово давалось с трудом. — Кэп… Не оправдывай его, я знаю. — Кэп горько усмехнулся. — Но он же не со зла. Просто я правда бываю невыносимым. Он извинялся потом. Говорил, что устал, что я его достал, но он не хотел меня обидеть. И я верил. Потому что он был моим другом. Единственным, кто согласился со мной общаться. Бан сжал кулаки, но промолчал. Вики всё видела… — продолжил Кэп. — Она пыталась меня предупредить. Говорила: «Кэп, он тебя использует». А я на неё кричал. Говорил, что она завидует. Отталкивал её. Она смотрела, как я перестаю есть, как боюсь лишнее слово сказать… как прихожу с синяками и говорю, что сам упал. Я не мог ей рассказать правду… она бы полезла разбираться, а он бы ушёл. А я не хотел его терять. — А он бил тебя? Не сильно — снова повторил Кэп. — Просто толкал. Или хватал за запястья так, что оставались следы. Говорил, что я сам виноват. И он был прав… я правда бесил. Вечно с вопросами, с переспросами. Не каждый бы выдержал. Он срывался, но потом извинялся. Значит, он не хотел. Значит, он хороший. Просто я… — Хватит. — Я… я… не должен был его провоцировать. Если бы я молчал, если бы не был таким белым призраком… может, мы до сих пор были бы друзьями. Бану захотелось разбить что-нибудь. Но он только сидел и слушал. Он ушёл сам… — выдохнул Кэп. — Сказал, что я безнадёжен, что устал возиться с таким… придурком. А потом рассказал всей школе, какой я. Что я сам себя накручиваю, что он пытался помочь, а я его использовал. — И многие поверили? — Да. Им было проще поверить ему. Он был популярным, весёлым. А я… белый призрак. Конечно, я был виноват. Я всегда виноват. Ты не виноват. — голос Бана был твёрдым. — Он… кусок дерьма! Не надо так о нём. — Кэп покачал головой. — Ты не знаешь его. Он… он был хорошим. Просто со мной не справился. И я не хочу, чтобы из-за меня о нём плохо думали. Я даже имя его никому не называю. Бан хотел закричать, но сдержался. И после этого… — продолжил Кэп, не поднимая глаз — Вики стала очень замкнутой. Раньше у неё были подруги, она смеялась, ходила в кино. А потом словно сжалась. Сидела дома, зубрила уроки. Говорила... что боится оставлять меня одного. Что если она уйдёт, а я… не выдержу. Она жертвовала собой. И винила себя за то, что не спасла меня раньше. Хотя виноват был я... только я. — Кэп, посмотри на меня. Кэп поднял голову. Глаза покраснели, но он... не плакал. Ты не виноват. — Бан говорил медленно — Тот, кто тебя предал, манипулировал тобой. Он бил тебя не руками... а словами. И заставлял думать, что это ты что-то делаешь не так. А когда ты защищаешь его даже сейчас... это след. Это то, что он в тебе сломал. Кэп молчал, не отводя взгляда, но в его глазах было то же самое... упрямая, выученная до костей вера. Вики тоже так говорила — наконец сказал он. — Но я до сих пор не могу в это поверить. Кажется, что, если бы я был другим… он бы не ушёл. И если я перестану в это верить, если признаю, что он просто плохой… тогда мне придётся признать, что всё это было зря. Что я разрушил отношения с сестрой, что я сломал себя… — он запнулся, опустил взгляд и одёрнул рукав... жест был быстрым, почти незаметным... Бан не придал ему значения, списав на привычку Кэпа всё время поправлять одежду — …из-за человека, который меня не заслуживал. Нет. Лучше верить, что я виноват. Потому что, если виноват я... я могу исправиться. Стать лучше, удобнее... и правильнее. А если виноват он… тогда я ничего не могу сделать. Тогда я просто жертва. А я... не хочу быть жертвой, Бан. Я... не хочу. Бан смотрел на него и чувствовал... как что-то разрывается в груди. Кэп не просто защищал того человека. Он защищал себя... от страшной правды, от беспомощности, от понимания... что мир несправедлив, а люди, которым доверяешь, могут оказаться чудовищами.

«Я... не хочу быть жертвой».

Эти слова ударили больнее всего. Бан вдруг понял, что Кэп не слабый. Он не был «хрупким» в том смысле, который вкладывала в это слово Вики. Он был неправильно сломанным... склеенным из осколков чужими руками... которые утверждали, что любят. И теперь каждый новый человек... каждая попытка доверия заставляла его примерять старые сценарии. «Если я буду хорошим, удобным, бесшумным... меня не бросят. Не предадут. Не сделают больно». И вдруг Бана осенило. Холодок пробежал по спине, когда до него дошло, что Кэп, возможно… иногда смотрит на него и видит того парня. Не потому, что Бан похож... а потому что роль «друга» теперь навсегда окрашена для Кэпа в те цвета. Каждая шутка, каждый резкий жест, каждое неосторожное слово могли отозваться в нём той старой, незаживающей болью. Даже когда Бан просто хотел помочь... Кэп ждал подвоха. И отшатнулся сейчас не потому, что он «не такой», а потому что прикосновение в его мире всегда было прелюдией к боли. Кэп. — Бан позвал тихо, боясь спугнуть. Тот поднял голову. В глазах... всё та же защитная пустота, но Бан уже научился видеть под ней. Там была усталость, и страх, и в то же время... крошечная, отчаянная надежда, которую Кэп сам, возможно, не осознавал. Тот человек… — он подбирал слова, каждый слог давался с трудом. — Он не я. Я не брошу тебя из-за того, что ты «странный» или задаёшь много вопросов. И если я когда-нибудь скажу что-то, что тебя заденет... скажи мне сразу. Не терпи. Не делай вид, что всё нормально. Просто… дай мне шанс исправиться. Кэп молчал. Его пальцы перестали теребить край одеяла, но он всё ещё не смотрел на Бана. — Ты не он. — наконец выдохнул Кэп, и в голосе его прозвучало что-то, похожее на удивление... словно он сам только что это осознал. Ну наконец-то. — Бан выдавил слабую улыбку. — А то я уж думал, ты меня с кем-то спутал. Кэп медленно поднял взгляд. В полумраке комнаты его глаза казались почти прозрачными. Тишина в комнате стала совсем другой. Не той... ватной, уютной, что была минуту назад. И не той... напряженной, когда Кэп собрался уходить. Теперь она стала… плотной. Как вода, в которой растворяешься, переставая чувствовать, где заканчиваешься ты и начинается кто-то другой. Бан сидел на краю кровати, сжимая пальцами край одеяла, и смотрел на Кэпа. Тот сидел рядом, почти соприкасаясь плечом, но не глядя на него. Уставившись в пол, на то... как лунный свет, пробившийся сквозь облака, чертит на линолеуме неровные полосы. Ты не жертва. — сказал Бан наконец — И ты не виноват. Это он… — он запнулся, подбирая слово, которое не было бы слишком резким... но потом махнул рукой. — Ладно, не буду о нём. Я его не знаю. А тебя знаю. Кэп не поднял головы — И что ты знаешь? — спросил он тихо. — Что ты ешь Викины макароны, даже если они невкусные. Что ты слушаешь мою болтовню про игры, хотя тебе... наверное, скучно. Что ты извиняешься за то, за что не нужно. И что, когда тебе страшно, ты не кричишь, а застываешь... как сейчас. Кэп вздрогнул... едва заметно, только плечи чуть напряглись. И ещё — Бан набрал полную грудь воздуха, чувствуя, как слова застревают в горле... но их нужно сказать, нужно... потому что если он смолчит сейчас, то стена между ними станет выше — Я знаю, что когда ты прикасаешься ко мне, у меня сердце начинает колотиться как бешеное. И я отшатнулся не потому, что ты меня напугал. А потому, что я испугался, что ты это заметишь. Кэп медленно поднял голову... и в его глазах... плескалось что-то нечитаемое. Заметил бы что? — спросил он шёпотом. Что мне… понравилось. Тогда, ты... может не понял, что я сказал... или посчитал это лишь словами, которыми я хотел тебя утешить... но... — Бан выдохнул, чувствуя, как с языка срывается то, что он даже сам себе боялся признать. — Твоё прикосновение. Оно было… прохладным. И хорошим. И я не хотел, чтобы ты убирал руку. А потом испугался, что ты подумаешь… не знаю, что подумаешь. Повисла тишина. Где-то за стеной мать Бана тихонько включила телевизор, и приглушённые голоса ведущих пробивались сквозь стену... создавая фон. Кэп сидел, не двигаясь. Только его пальцы, лежавшие на одеяле... чуть заметно дрожали. Ты… — начал он и замолчал. — Что? Ты поэтому покраснел? — Кэп поднял на него взгляд, и в нём не было привычной отстранённости. Только удивление. Такое чистое... детское удивление, будто он увидел что-то, чего никогда раньше не замечал. — Не потому, что тебе было жарко. И не потому, что ты заболел. — Нет. — А потому, что я… дотронулся до тебя. По своей воле. И тебе понравилось. Бан кивнул, чувствуя, как уши снова начинают гореть. Он ненавидел себя за эту дурацкую привычку... краснеть как девчонка. Но сейчас плевать. Сейчас главное... чтобы Кэп понял. Мне никто раньше не говорил таких вещей — сказал Кэп, и его голос дрогнул. — Что моё прикосновение может быть… хорошим. — Ну, теперь знаешь. Кэп снова опустил голову, и другой испугался, что тот снова закрылся... ушёл в себя... спрятался за своей маской. Но Кэп не закрылся. Он просто молчал, переваривая услышанное. А потом его рука, та... что лежала на одеяле, медленно, осторожно скользнула в сторону и коснулась пальцев Бана. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Бан замер, боясь спугнуть. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал... как пульс отдаётся в кончиках пальцев, встречаясь с холодной кожей Кэпа. Кэп не отдёрнул руку... а позволил своим пальцам лежать на пальцах Бана, чувствуя, как бьётся под тонкой кожей чужой пульс. Быстро и неровно... как у него самого после долгой пробежки. Или после того, как отец… не сейчас... не здесь. Он закрыл глаза и просто… дышал. Вдох — и он чувствует тепло чужой ладони. Выдох — и это тепло проникает внутрь, туда... где обычно было пусто и холодно. Твои пальцы… — тихо сказал Бан, и голос его дрожал — они холодные. — Знаю. — И дрожат. — Знаю. — Ты… боишься? Кэп открыл глаза. Комната утонула в сумерках, и только тонкая полоса света из коридора падала на пол, не доходя до кровати. Лица Бана почти не было видно... только смутный силуэт, взлохмаченные волосы и блеск глаз, внимательных и тёплых. Нет — ответил Кэп, удивляясь собственным словам. — Сейчас… не боюсь. — А чего боялся? — Что ты не захочешь, чтобы я… прикасался к тебе. Бан накрыл его руку своей. Полностью, всю — от кончиков пальцев до запястья. Ладонь у Бана была горячей, шершавой, с мозолями от мытья полов и... наверное, от игр на клавиатуре. Она пахла чаем и чем-то сладким... пирогом, который они ели за обедом. И в этом запахе, в этом тепле, в этом грубоватом... но таком осторожном жесте было что-то, от чего у Кэпа перехватило дыхание. Странный же это контраст… кожа Кэпа, такая светлая и холодная… в то время как кожа другого… смуглая и горячая. Хочу — сказал Бан. — Хочу, чтобы ты прикасался. Просто… предупреждай как-то, что ли. А то я пугаюсь. И веду себя как идиот. — Ты не идиот. — Врешь — Немного. Бан усмехнулся... коротко, нервно, но в этой усмешке не было злости. Только облегчение. Как будто он сдал экзамен, к которому готовился всю жизнь, и ему поставили «отлично». Они сидели так, наверное, минуту... или час. Кэп потерял счёт времени, и это было странно — обычно он всегда знал, сколько прошло. Сколько осталось. Сколько можно терпеть. А сейчас часы на стене тикали... но их стрелки ничего не значили. — Кэп? — Мм? — Я рад, что врезался тогда в тебя. Слова вырвались прежде, чем Бан успел их обдумать. Они повисли в воздухе... простые, неловкие, слишком искренние для этого полумрака и этой тишины, где каждый звук отдавался гулким эхом. Кэп замер... его пальцы под ладонью Бана чуть заметно дрогнули, но он не отдёрнул руку. Только смотрел куда-то в сторону, на стену... где висел старый плакат с группой, и его белые ресницы мерцали в скудном свете из коридора. Ты… — начал он и запнулся. Что? — Бан почувствовал, как сердце снова начинает колотиться где-то в горле. — Сказал глупость? Я умею. Нет. — Кэп медленно повернул голову. В его глазах, в этом полумраке, отражался тот самый свет из коридора... тонкая полоска, которая делала его взгляд почти живым, почти тёплым. — Просто… никто раньше не говорил, что рад меня встретить. Даже случайно. Бан хотел сказать что-то ещё... может быть, пошутить, может быть, спросить, но слова застряли в горле, потому что Кэп вдруг улыбнулся. Не так, как обычно — тень улыбки, намёк, который нужно было разглядеть. А по-настоящему. Уголки губ дрогнули, приподнялись... и на бледном лице появилось что-то человеческое, живое, от чего у Бана перехватило дыхание. Кэп был красивым всегда... даже когда молчал, даже когда смотрел своими прозрачными глазами из тени. Но сейчас, в этом полумраке, с этой робкой, неумелой улыбкой, он казался… Бан не мог подобрать слова. Другим. Настоящим. Я тоже рад — сказал Кэп после долгой паузы. — Что ты в меня врезался. Хотя у тебя лоб твёрдый, как камень. — Эй! — И ты мог бы смотреть, куда идёшь. Да ну тебя! — Бан фыркнул, но улыбнулся, и напряжение, которое висело между ними последние полчаса, наконец... начало таять.

***

Кэп замер на пороге комнаты. Тёмно-синяя кофта, которую он надел специально для сегодняшнего дня... вдруг показалась ему слишком тонкой, слишком… прозрачной, что ли. Будто Бан мог видеть сквозь неё всё то, что он прятал годами. Но Бан не смотрел сквозь. Он смотрел на него. Настоящего. С его дрожащими пальцами, с его дурацкой улыбкой... с его словами «я тоже рад», которые вырвались сами собой, без привычного фильтра «правильно — неправильно». Ладно — Бан встал, отряхивая джинсы. — Хватит нежностей. А то я сейчас растаю. Кэп лишь усмехнулся — той самой робкой, ещё неловкой улыбкой, которая делала его таким… живым. Бан поймал себя на том, что хочет видеть эту улыбку снова. И снова. И каждый день! Пойдём чай допивать — сказал он, протягивая руку. Не для того, чтобы Кэп за неё взялся — просто жест. Привычный, дружеский, без намёка. — А то мать еду достанет, а мы тут "типа философствуем". Кэп посмотрел на его ладонь... широкую, с мозолями, тёплую. Секунду поколебался, потом вложил в неё свою... холодную, тонкую. Бан сжал пальцы, осторожно, почти невесомо... и потянул на себя. — Вставай, лежебока. — Я не лежебока. — А кто два часа в моей кровати провалялся? — Ты меня уложил. — И ты лёг! Они вышли в коридор, всё ещё держась за руки. Бан не разжимал ладони, и Кэп не вырывался. Это было странно... идти вот так, сплетёнными пальцами, по коридору, где на стенах висели старые фотографии. Странно и правильно. Как будто они делали это всегда. На кухне мать Бана мыла посуду. Увидев их, вытерла руки о фартук и улыбнулась... той мягкой, понимающей улыбкой, которая ничего не спрашивает, но всё знает. Наигрались? — спросила она, кивнув на их сцепленные руки. Мам! — Бан отдёрнул ладонь, чувствуя, как уши заливает краской. — Мы просто… Я ничего не сказала. — Она отвернулась к плите, но Бан заметил, как она улыбается в спину. — Чайник только что вскипел. Кэп прошёл к столу и сел на тот же стул, что и днём. Тёплый, пахнущий выпечкой и домом. Он чувствовал, как внутри всё ещё дрожит та странная, новая теплота... от прикосновений, от слов, от того, что Бан не отшатнулся, когда он рассказал про ту старую, гнилую дружбу. Не отшатнулся. Не пожалел. Просто… принял. Бан плюхнулся напротив, разлил чай по кружкам. Тоже тёплым, с мёдом и лимоном. Кэп обхватил кружку ладонями, греясь. У тебя завтра планы? — спросил Бан, отпивая глоток. Обычно в воскресенье… — Кэп замялся. — Вики чем-то занята. А я читаю. Или… просто сижу. А еще... вроде репетитор договорился перенести… — Приходи опять. Если сможешь. Кэп поднял на него взгляд. В зелено-карих глазах Бана не было жалости. Только надежда. Простая, человеческая надежда, от которой хотелось сказать «да» — не думая... не боясь. Если смогу. — ответил Кэп, но в голосе его впервые за долгое время прозвучало обещание. Не «может быть», не «постараюсь», а именно... «я приду». Мать Бана поставила на стол тарелку с печеньем... домашним, рассыпчатым... и Кэп понял, что ему здесь правда рады. Не из вежливости, не из жалости. Просто потому, что он — это он. И этого достаточно. Чай они пили медленно, говорили о пустяках: о школе, о том, что физичка опять завалила класс контрольной, о странной Лайк, которая вечно лезет не в свои дела. Бан смеялся, рассказывая... как та назвала Кэпа «альбиносом», и Кэп впервые не почувствовал от этого слова горечи. Потому что рядом с Баном даже колкости превращались в шутки. Когда Кэп посмотрел на часы, стрелки показывали половину седьмого. Сумерки сгустились за окном, превратив кухню в маленький тёплый кокон. Мне пора. — сказал он, хотя внутри всё сопротивлялось. Проводить? — Бан уже вставал. — Не надо. Я… я сам. Дорогу знаю. Они вышли в прихожую. Бан снял с крючка его ветровку, подержал секунду в руках... потом протянул. Кэп натянул её, чувствуя, как ткань скользит по плечам, не такая тёплая, как куртка Бана, но всё равно… он уже привык к этому запаху. Спасибо. — сказал Кэп, застёгивая молнию. — За всё. За чай, за пирог… за… За то, что я дурак? — Бан усмехнулся, но в глазах его были серьезны. — За то, что ты есть. Слова повисли в воздухе. Бан открыл рот, закрыл... а потом шагнул вперёд и обнял Кэпа. Коротко, почти неловко, но от этого прикосновения у Кэпа перехватило дыхание. Чужое тепло, чужой запах... домашний, свой, от которого хотелось закрыть глаза и остаться навсегда. Ты тоже… есть — прошептал Бан в его макушку. — И это главное. Он отстранился, сжимая плечи Кэпа на секунду дольше, чем нужно... потом отпустил. — Иди. А то мать увидит... будет потом подкалывать. — Она хорошая. — Знаю. Поэтому и подкалывает. Кэп натянул капюшон, поправил шнурки на кроссовках и шагнул за порог. Дверь за ним закрылась не сразу... Бан стоял в проёме, глядя вслед, пока тот не скрылся за поворотом лестницы.

***

Прохладный воздух лестничной клетки обжег лицо, и Кэп замер на секунду... привыкая к нему после тепла квартиры Бана. За спиной щелкнул замок, и этот звук прозвучал как-то… окончательно, что ли. Он хотел обернуться, но не позволил себе. Просто шагнул вниз, держась за перила... и начал спускаться. Ступеньки были старыми, выщербленными. Где-то на площадке между этажами горела тусклая лампочка, моргая в такт чьему-то невидимому пульсу. Кэп шел медленно, чувствуя... как внутри него пульсирует то самое тепло, которое он никак не мог унять. Оно было в груди, в пальцах... которые всё ещё помнили прикосновение ладони Бана, даже в кончиках ушей... там, где холодный воздух встречался с остаточным жаром смущения.

«Ты тоже есть. И это главное».

Слова звучали в голове, накладываясь на другие... те, что он сам сказал в полумраке комнаты. Про того парня. Про ту старую, гнилую дружбу, которую носил в себе, как занозу, не решаясь вытащить. Кэп на мгновение остановился на площадке второго этажа, прислонившись лбом к холодной стене. Кирпич был неровным, шершавым... и пах плесенью с временем. Глаза защипало. Он не собирался плакать... он вообще редко плакал. Слезы были слишком заметны, они оставляли следы, привлекали внимание. Но сейчас, стоя в полумраке чужого подъезда, Кэп вдруг понял... что не хочет их сдерживать. Они пришли сами. Тихо, без всхлипов, без судорожных вздохов. Просто покатились по щекам... горячие, обжигающие... и застыли холодными дорожками на бледной коже.

«Ты не виноват».

Бан сказал это не как Вики — с мольбой, с болью, с желанием защитить. Бан сказал это как факт. Как будто это было очевидно. Как будто Кэпу не нужно было доказывать... что он достоин нормального отношения. Как будто он и так был... достоин. Мир за стенками его черепа, который всегда казался таким ясным и холодным, дал трещину. И оттуда хлынуло то, что он так старательно запирал... чувство, что он имеет право. Право быть неудобным, странным, задающим лишние вопросы. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, замер на мгновение, прислушиваясь... не слышал ли кто его слабости. В подъезде было тихо. Только лампочка всё так же моргала, да где-то внизу хлопнула дверь. Выходя на улицу, Кэп натянул капюшон поглубже. Темнота опустилась на город окончательно, скрыв последние проблески заката. Фонари горели ровным, ни на что не претендующим светом. Воздух был влажным, сырым... пахло мокрыми листьями и прелой травой. Он пошел знакомым маршрутом... дворами, где деревья росли так густо, что даже уличные фонари почти не пробивались сквозь кроны. Здесь, в темноте... он был невидимкой. И это было… неправильно, вдруг осознал Кэп. Раньше он ценил эту невидимость, лелеял её, как единственную защиту. А сейчас, пробираясь тенями мимо чужих окон, он вдруг подумал: а что, если быть заметным? Что, если идти по освещенной стороне, не пряча лица под капюшоном? Что, если улыбнуться прохожим и не ждать в ответ насмешки?

Что, если быть собой?

Страшно.

Но, возможно, стоит попробовать?

Сначала он не заметил ничего необычного. Подъезд... тот же запах лекарств и стерильной чистоты. Лестница — те же ступеньки с выщербленными краями. Дверь квартиры... серая, обитая дерматином, с цифрой 47. Кэп достал ключи. Замок щелкнул, поддаваясь привычному движению. Он шагнул внутрь, в темноту прихожей... и только тогда почувствовал это. Гулкую, тяжёлую тишину. Не ту, в которой он привык прятаться. Другую... тревожную... и чуждую. Виски вдруг сдавило, и Кэп замер, не снимая обуви... не скидывая капюшон. Прислушался. В прихожей висело пальто. Не его, не Вики. Чёрное, тяжёлое... от которого пахло уличной сыростью и чем-то чужим. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле... неровное, паническое.

Блять...

снова?...