Сын героя, дочка врага

Прошло, наверное, недели три с моего выздоровления. Я уже и думать забыла о той ужасной слабости, что валила меня с ног, и о головных болях, которые раньше были моими постоянными спутниками. Голова больше не болела совсем — ни утром, ни вечером, ни после долгой работы за компьютером. Но Макс Пател, этот старый въедливый доктор с вечно нахмуренными бровями и добрыми глазами, все еще запрещал мне работать сверхурочно. Каждый раз, когда я задерживалась в лаборатории дольше положенного, он появлялся в дверях с видом строгого отца и говорил: «Теона, твой организм еще восстанавливается. Люди не созданы для пандорианских нагрузок, даже если родились здесь. Марш в кровать». Честно говоря, я уже устала от этого гиперопеки. Чувствовала я себя прекрасно. Полной сил. Готовой горы свернуть. Но спорить с Максом было бесполезно — он всегда находил тысячу аргументов, почему я должна беречь себя, и в итоге я сдавалась просто потому, что уставала слушать его лекции. Поэтому, когда сегодня рано утром Макс Пател дал мне задание разобрать архивные записи Грейс Огустин, я с таким удовольствием принялась за работу, что даже сама удивилась. Наконец-то хоть какое-то интересное занятие! Не эти скучные отчеты о состоянии атмосферы, которые я перепечатывала последнюю неделю, а настоящие архивы легендарного ксеноботаника, женщины, которую здесь, на Пандоре, помнили и любили все — и люди, и На'ви. На жестком диске, который Макс вручил мне с такой осторожностью, будто это была не флешка, а хрупкая бабочка, хранились разные записи — фотографии, видео, текстовые документы, научные заметки. Я подключила внешний накопитель к своему компьютеру и с замиранием сердца открыла первую папку. Честно говоря, я ожидала увидеть сухие научные данные, графики, таблицы, формулы. Но Грейс, как оказалось, была не только ученым, но и просто женщиной, которая любила жизнь. Она фотографировала все подряд — растения, животных, закаты, лица. Пока я рассматривала архивные снимки, я не заметила, как пролетело время. Абсолютно не заметила. Вот только рассвело, а за окном уже вовсю полыхало пандорианское солнце, заливая лабораторию ярким золотистым светом. Сквозь толстое стекло купола было видно, как за его пределами кипит жизнь джунглей — пролетают стаи странных птиц, колышутся огромные листья, мелькают тени каких-то животных. А внутри кипела своя жизнь. Ученые бегали туда-сюда с озабоченными лицами, кто-то громко спорил у соседнего стола, кто-то смеялся в углу за чашкой кофе. Я же сидела в своем маленьком уголке, отгородившись от всего этого наушниками, и с интересом рассматривала фотографии, время от времени делая пометки в блокноте. Я создала несколько папок для сортировки. В одну складывала научные снимки, в другую — личные. И постепенно передо мной начала вырисовываться история этой удивительной женщины и тех, кто был рядом с ней. Я подписывала каждую фотографию, чтобы потом было легче ориентироваться в архиве. «Макс Пател, Грейс Огустин, Пандора 2139» — вывела я на клавиатуре, глядя на снимок, где молодой Макс, еще почти без седины в волосах, и Грейс в смешной панаме стояли рядом с каким-то причудливым растением, напоминающим гигантский гриб. Макс улыбался в камеру с таким искренним счастьем, что мне стало немного грустно. Сколько всего с тех пор изменилось. Грейс больше нет, а Макс… Макс остался. И до сих пор бережно хранит ее архив. «Грейс и детишки На'ви, 2142» — подписала я следующее фото. На нем Грейс сидела на траве в окружении целой кучи маленьких синих созданий с огромными желтыми глазами. Она что-то объясняла им, раскинув руки, а дети смотрели на нее с таким обожанием, будто она была для них кем-то вроде доброй феи. Я улыбнулась, представив, как Грейс пытается вбить в головы этих непоседливых синих чертенят основы ботаники. Наверное, это было то еще зрелище. Я настолько погрузилась в рассматривание фотографий, что перестала замечать все вокруг. Для меня существовал только экран и лица, которые смотрели на меня из прошлого. Я листала снимки один за другим, замедляясь на тех, что казались особенно интересными, и пролистывая те, что были похожи на сотни других. Неожиданно сзади послышались голоса. Сначала я не придала им значения — в лаборатории всегда было шумно. Но потом до меня дошло, что эти голоса я узнаю из тысячи. Я даже спиной, кожей, каждым нервом поняла, кто это. Они единственные были такие — громкие, живые, не знающие правил приличия. Дети Джейка Салли. Вернее, уже не совсем дети, но для меня они навсегда останутся теми, кто ворвался в мою жизнь со своим шумом и смехом. — Привет, Теона! — раздалось прямо над ухом, и на стул рядом со мной плюхнулся Паук. — Нам Макс сказал, что ты разбираешь архив Грейс. Мы сразу решили, что тоже хотим посмотреть. Можно? Я кивнула, все еще не до конца вынырнув из своего задумчивого состояния. Паук был возбужден больше обычного, глаза его горели любопытством. Он всегда таким становился, когда дело касалось чего-то нового и интересного. Кири и Ло'ак, не дожидаясь приглашения, удобно разместились на полу около моего компьютера. Кири поджала под себя длинные синие ноги и смотрела на экран с тем особенным выражением, которое появлялось у нее всегда, когда речь заходила о Грейс. Ведь Грейс была ее матерью. Ло'ак же просто пришел за компанию, ему было любопытно, что тут происходит, и заодно он явно надеялся, что удастся увидеть что-нибудь интересное или смешное. Тук смотрела на меня снизу вверх своими огромными глазами, и у меня сердце растаяло. Я похлопала себя по коленям, и она тут же запрыгнула ко мне, свернувшись клубочком. Тук оказалась на удивление легкой, несмотря на свои габариты. Я чувствовала тепло ее тела сквозь тонкую ткань своей футболки и странное успокоение от того, что она просто сидит рядом. — Смотрите, это Грейс на каком-то празднике, — показала я на экран. — А это она в лаборатории. — А это моя мама? — спросила Кири тихо, указывая на женщину в белом халате, склонившуюся над микроскопом. — Да, это она, — кивнула я. — Красивая была. Кири улыбнулась той своей загадочной улыбкой и ничего не сказала. Мы просматривали дальше фотографии Грейс, других ученых, снимки На'ви, сделанные явно в разные годы. Я уже почти механически подписывала и сортировала файлы, когда вдруг заметила одно фото, которое заставило меня замереть. Буквально. Я перестала дышать. Перестала моргать. Мои пальцы застыли над клавиатурой, так и не коснувшись клавиш. На снимке была она. Моя мама. В молодости. Именно такая, какой я запомнила ее с тех немногих фотографий, что хранились у бабушки. Та же улыбка, чуть насмешливая и дерзкая. Тот же разрез глаз. Те же темные волосы, собранные в небрежный хвост. Она стояла, опершись рукой о корпус боевого вертолета «Скорпион», и смотрела в объектив с вызовом. Бабушка рассказывала, что мама была пилотом. Лучшим пилотом в своем подразделении. И глядя на это фото, я легко могла в это поверить. Но рядом с ней стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в такой же военной форме. Лицо суровое, волевое, с тяжелой челюстью и глубокими шрамами на правой части лица, которые тянулись от виска к подбородку. Он не улыбался. Просто смотрел в камеру спокойно и уверенно, как человек, привыкший отдавать приказы и не привыкший, чтобы их оспаривали. Я смотрела на этого мужчину и чувствовала, как внутри меня что-то переворачивается. Он был ужасно знаком. До боли знаком. До дрожи в пальцах. Его лицо будто отпечаталось где-то в глубине моей памяти, но я никак не могла понять — откуда? Где я могла его видеть? Я моргнула и перевела взгляд на следующее фото. На нем мама держала на руках маленькую девочку. Совсем крошечную, со светлыми, почти белыми волосами, которые смешно торчали в разные стороны. Девочка улыбалась крошечными зубами и тянула ручки к камере. Меня. Это была я. Я узнала этот смешной комбинезончик, который бабушка потом хранила как зеницу ока. Узнала эти крошечные пальчики. Узнала свои глаза, даже в детстве такие же темные, как у мамы. — Мама… — вдруг выдохнул кто-то рядом. Голос был тихий, почти беззвучный, но в наступившей вокруг тишине он прозвучал как гром среди ясного неба. Я резко повернула голову. Паук сидел, вцепившись руками в край стола так, что костяшки пальцев побелели. Лицо его было белым как мел, даже сквозь загар это было заметно. Глаза расширены, губы приоткрыты. Он смотрел на экран не моргая. — Что ты сказал? — переспросила я, боясь поверить собственным ушам. — «Мама»? Паук перевел на меня взгляд. В его глазах плескалось что-то такое, от чего у меня внутри все похолодело. Растерянность. Изумление. И надежда. Какая-то дикая, отчаянная надежда. — Ну да, — голос его дрогнул, но он взял себя в руки. — Моя мама. Паз Сокорро. А моего отца ты только что видела на предыдущем снимке. Сердце пропустило удар. Потом еще один. А потом забилось так быстро, так громко, что его стук, кажется, было слышно во всей лаборатории. Этого не может быть. Просто не может быть. Может, он перепутал? Может, они были тезками? Может, это просто совпадение имен? — Этого не может быть, — сказала я вслух, и голос мой прозвучал глухо и хрипло. — Это моя мама. Я не ошибаюсь. А эта девочка на снимке — я. Бабушка показывала мне это фото. Я точно знаю. Это я. Тишина повисла в воздухе такая густая, что ее можно было резать ножом. Она давила на уши, на виски, на грудь. Казалось, что стук моего сердца сейчас услышат все вокруг. Казалось, что время остановилось. Замерло. Застыло. — Что? — переспросила Кири. Она поднялась с пола и смотрела на нас с Пауком круглыми от удивления глазами. — Я не понимаю. Что происходит? Ло'ак тоже оживился. Он переводил взгляд с меня на Паука и обратно, и на его синем лице медленно проступало понимание. А потом он расплылся в улыбке. Широкой, во всю пасть, улыбке. — Так вы че, типа брат с сестрой?! — воскликнул он так громко, что несколько ученых обернулись в нашу сторону. — Крутяк! А я думал, че вы такие одинаковые. Смотрю и думаю — ну прямо как близнецы, только глаза разные. А тут вон оно что! Он рассмеялся. Громко и заразительно, как умел смеяться только Ло'ак. Но мне было не до смеха. — Как твоя фамилия? — спросил Паук. Голос его звучал напряженно, но в глазах все еще плескалась та самая отчаянная надежда. — Сокорро, — ответила я. — Теона Сокорро. Мама дала мне свою фамилию. Паук замер. Затих. И смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто я была не просто Теоной, с которой он болтал последние несколько недель, а чем-то совершенно иным. Будто я была чудом. Или призраком. Или ответом на вопрос, который он даже не знал, как задать. — Это моя фамилия, — сказал он наконец очень тихо. — Я Майлз Сокорро. От его слов меня будто током ударило. Я замерла на месте, не в силах пошевелиться. В голове проносились тысячи мыслей, каждая быстрее другой, они сталкивались, переплетались, создавали немыслимую какофонию. Неужели? Неужели это правда? Неужели в этом мире, таком огромном и таком чужом, у меня остался хоть один родной человек? Неужели я больше не одна? Неужели мне больше не нужно каждое утро просыпаться и надевать на лицо маску сильной и независимой девушки, которая справится со всем сама? Я вдруг с ужасающей ясностью осознала, как сильно я устала. Как сильно я устала быть одной. Как сильно мне хотелось хоть кому-то, хоть одному человеку на этой планете, сказать: «Мне страшно. Мне грустно. Я скучаю по дому, которого у меня никогда не было». Как сильно мне хотелось хоть раз поплакаться в жилетку, не боясь, что меня сочтут слабой. — В таком случае, — сказала я, и голос мой дрогнул, — мужчина на том снимке тоже мой отец. Получается… мы реально брат и сестра? Паук молча кивнул. Он все еще смотрел на меня, и в его взгляде я видела отражение своих собственных чувств. Шок. Недоверие. И ту самую, такую знакомую мне, усталость от одиночества. — Охренеть, — выдохнул Ло'ак. — Это же надо! Паук, ты теперь не один! У тебя сестра есть! Тук, которая все это время сидела у меня на коленях, вдруг обхватила меня своими синими ручонками за шею и прижалась щекой к моему плечу. — Не плачь, Теона, — сказала она своим тоненьким голоском. — Все хорошо. И только тогда я поняла, что по моим щекам текут слезы. Я даже не заметила, когда они начали литься. Просто вдруг почувствовала соленый вкус на губах и мокрые дорожки на лице. Я всхлипнула. Потом еще раз. А потом разрыдалась в голос, уткнувшись носом в макушку маленькой Тук, которая продолжала гладить меня по спине своей прохладной ладошкой и что-то успокаивающе шептать на языке На'ви. Паук медленно поднялся со стула. Подошел ко мне. Опустился на корточки рядом. И несмело, будто боясь, что я отпряну, положил руку мне на плечо. — Эй, — сказал он хрипло. — Эй, сестренка. Ну ты чего? Все же хорошо. Мы теперь есть друг у друга. Я подняла на него заплаканные глаза и сквозь слезы улыбнулась. — Сестренка, — повторила я. — Какое странное слово. Никогда не думала, что кто-то будет меня так называть. — Я тоже, — усмехнулся Паук.

***

Прошло несколько дней. Недели две, если быть точной. Или три? Я сбилась со счета. От новостей о нашем родстве с Пауком я отходила долго и мучительно. Первые дни я вообще не могла нормально ни есть, ни работать, ни даже спать. Я лежала в своей комнате, смотрела в потолок и прокручивала в голове тот разговор снова и снова. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое движение. Мне постоянно казалось, что это сон. Что сейчас я проснусь, приду в лабораторию, и Паук подойдет ко мне и скажет: «Слушай, это была шутка. Мы просто решили тебя разыграть». Но он не подходил. И не говорил. И ничего не было шуткой. Слишком много совпадений. Мы слишком похожи. Не внешне — внешне как раз не очень, у меня мамины глаза, у него наоборот — отцовские. Но внутри. В движениях. В каких-то мелких привычках. В том, как мы морщим нос, когда задумываемся. В том, как мы смеемся над одними и теми же шутками. В том, как мы злимся. Когда я увидела ту фотографию отца в первый раз по-настоящему, внимательно, а не мельком, я наконец поняла, в кого я такая блондинка. Мама была темноволосой, бабушка тоже, а я родилась с этой светлой шевелюрой, за которую меня в детстве дразнили все кому не лень. Оказывается, это от него. От отца. У него были светлые волосы, почти пепельные, которые на висках уже начинали седеть. Такие же, как у меня. Такие же, как у Паука. Но глаза. Глаза мне достались от мамы. Темно-карие, почти черные, но с каким-то особенным блеском, который бабушка называла «южным». Я всегда любила смотреть на мамины фотографии и видеть, что хоть чем-то мы с ней похожи. Теперь я знала, что похожа на нее не только глазами. Характером. Упрямством. Тем, как я закусываю губу, когда злюсь. Бабушка говорила, мама делала точно так же. Еще оказалось, что с Пауком нас связывают одинаковые родимые пятна. Маленькое пятнышко чуть ниже тыльной стороны ладони, в форме листика. Я всю жизнь считала его своим личным опознавательным знаком, чем-то уникальным, только моим. Бабушка говорила, что оно досталось ей от ее мамы, а потом и нашей маме. Мы, внуки, соответственно, тоже получили это пятнышко как знак нашей семьи. Раньше я не замечала этого у Паука. Ну, не было повода рассматривать его ладони вблизи. А когда недавно он поранился — напоролся на какую-то острую ветку во время прогулки с Ло'аком, — и я обрабатывала ему рану в лазарете, это первое, что бросилось мне в глаза. Не кровь, в которой мы оба перепачкались, пока я пыталась остановить ее. Не мелкие шрамы от старых царапин, которые покрывали его руки. А именно это пятнышко. Такой же листик. На том же самом месте. Я тогда чуть бинт не выронила. Паук посмотрел на меня удивленно, спросил, все ли в порядке. Я кивнула и продолжила заматывать его руку, но внутри у меня все бурлило. Сомнений больше не осталось. Мы родня. Самая настоящая. Брат и сестра. Так вот, спустя пару дней — или уже неделю? — я наконец выспалась. Впервые за все это время. И вроде бы пришла в себя. Голова прояснилась, мысли перестали путаться, и я даже смогла съесть целую тарелку каши без приступов тошноты. Мне, конечно, все еще было не очень хорошо внутри, на душе скребли кошки, и воспоминания о маме и об отце то и дело всплывали перед глазами, заставляя сердце сжиматься. Но я больше не могла прогуливать свою работу. Норман и так смотрел на меня с беспокойством, Макс каждый день заходил и мерил давление, а Кири приносила какие-то травы, которые, по ее словам, должны были помочь успокоить мысли. Я решила, что хватит. Пора возвращаться к нормальной жизни. Поднявшись с кровати, я первым делом почувствовала запах. Он доносился из-за двери, просачивался сквозь щели, заполнял собой всю комнату. Какой-то насыщенный, маслянистый, тяжелый запах еды. Я замерла, прислушиваясь к своим ощущениям. В животе противно засосало, но не от голода. Совсем наоборот. Стоило Норману открыть дверь и зайти внутрь с подносом в руках, как меня накрыло с головой. Запах ударил в нос, в горло, в легкие. Мир качнулся, и я поняла, что сейчас мне станет очень и очень плохо. — Норман, — выдавила я из себя, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Я… меня сейчас вырвет. Я не успела увидеть его лицо. Просто развернулась и побежала в свой личный туалет, молясь только об одном — успеть. Успела. Буквально в последнюю секунду. Желудок мой, пустой со вчерашнего вечера, когда я заставила себя съесть пару ложек супа, конвульсивно сжимался, пытаясь избавиться от того, чего в нем не было. Меня выворачивало наизнанку желчью, слезами, отчаянием. Я сидела на холодном полу, обхватив руками унитаз, и меня трясло. — С тобой все хорошо? — раздался обеспокоенный голос Нормана из-за железной двери. Он постучал костяшками пальцев по металлу. — Теона! Ты как? Я хотела ответить, но новый спазм скрутил желудок, и я только застонала в ответ. — Это оттого, что ты стала плохо питаться! — донеслось до меня сквозь шум в ушах. — Я же говорил! Организм ослаблен, а ты голодаешь! Наконец спазмы прекратились. Я обессиленно откинулась спиной к стене и закрыла глаза. И правда. Я еще вчера подумала об этом, когда мне стало плохо даже от одной кружки кофе, которую я выпила утром. Организм бунтовал. Требовал нормальной еды, нормального режима, нормальной жизни. Я кое-как поднялась, подошла к раковине, умылась ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало — бледная, с темными кругами под глазами и испуганным взглядом. Красавица, ничего не скажешь. Вышла из туалета, молясь, чтобы в комнате больше не пахло едой. Норман, слава богу, все понял. Подноса нигде не было видно. — Не переживай, выходи, — мягко сказал Норман. Он стоял у кровати, держа в руках уже знакомую мне систему для капельницы. — Давай тогда капельницу поставим? Чтобы ты хоть немного поела. Витамины, питательный раствор. А то так нельзя, Теона. Ты себя угробишь. Я устало кивнула и рухнула на кровать. Норман подошел, ловко обработал мою руку спиртовой салфеткой и воткнул иглу. Я даже не поморщилась — за последние недели две я к этому привыкла. Прозрачная жидкость потекла по трубке, и я приготовилась к привычному двухчасовому режиму: «Я устала лежать с катетерами, когда это закончится?!». Норман сел рядом в кресло, взял какой-то планшет и принялся читать, время от времени поглядывая на меня. А я закрыла глаза и провалилась в сон. Тяжелый, без сновидений, похожий на забытье.

***

— Теона? Голос вырвал меня из сна. Мягкий, глубокий, такой родной. Я открыла глаза и чуть не задохнулась. Надо мной склонился Нетейам. Впервые за долгое, очень долгое время я видела его без моей маски. Без этого ненавистного стекла, которое отделяло его лицо от моего. Я могла смотреть на него не через прозрачную преграду, а вживую. Могла видеть каждую черточку его синего лица, каждую точечку на коже, каждую мягкую линию губ. Могла взять и прямо сейчас поцеловать, не боясь, что маска предательски запотеет. — Нетейам, — выдохнула я. — Ты здесь… Как ты…? — Норман впустил меня, — улыбнулся он. — Сказал, что тебе нужна компания. Я могу побыть с тобой немного. Он сел на край кровати, и я почувствовала, как тепло его тела разливается по простыне. Как близко он. Как реально. — Как ты? — спросил Нетейам, и в его золотистых глазах плескалось такое искреннее беспокойство, что у меня сердце сжалось. — Макс сказал, что тебе нехорошо. Что ты совсем перестала есть. — Ну, думаю, каждый бы на моем месте, узнав, кто его отец и что это за человек был, немного не в себе, — попыталась отшутиться я. — Это просто стресс. Пройдет. Я старалась быть позитивной, чтобы парень не смотрел на меня так трагично. Чтобы не волновался. Чтобы просто был рядом. — Я правда в порядке, — добавила я тихо и, собрав всю свою смелость, коснулась свободной рукой его лица. Провела пальцами по скуле, по мягкой коже, по линии челюсти. — Oel ngati kameie, Нетейам. Он прикрыл глаза на мгновение, будто впитывая мои слова, мое прикосновение, мое тепло. А потом открыл глаза и посмотрел на меня так, что у меня внутри все растаяло. — Oel ngati kameie, моя Теона, — ответил он на своем языке, и эти слова прозвучали как самая прекрасная музыка. Нетейам придвинулся ближе, и я почувствовала его дыхание на своих губах. Мягкое, теплое, чуть влажное. А потом его губы коснулись моих. Это был робкий поцелуй, почти невесомый, будто он боялся спугнуть этот момент. Боялся, что я исчезну. Или что он проснется. Я ответила. Прильнула к нему всем телом, насколько позволяла капельница, запустила пальцы в его волосы, такие непривычно мягкие на ощупь. Мы целовались долго, нежно, будто заново открывая друг друга. Без масок. Без барьеров. Без страха. — Моя семья хочет познакомиться с тобой, — прошептал Нетейам, оторвавшись от моих губ, но не отстраняясь. Его лоб касался моего лба, и я чувствовала, как бьется его пульс. — Как с моей избранницей. Я замерла. — Что? — переспросила я, думая, что ослышалась. — Я… Нетейам, я не думаю, что готова. — Ты готова, — мягко, но уверенно сказал он. — Не переживай. Ты же уже всех видела. Ты знаешь мою мать, моего отца, моих братьев и сестер. Ты разговаривала с ними, ела с ними, смеялась. Это будет просто… по-другому. Официально. — Да, но это как-то неожиданно, — я чувствовала, как паника поднимается в груди. — Они же теперь знают, кто мой отец. Знают, что я дочь Куоритча. Того самого, который… — Они знают, — перебил меня Нетейам. — И им все равно. Моя мать сказала: «Теона — это не ее отец. Так же, как Паук — не его отец. Они сами выбирают, кем быть». — Нейтири так сказала? — не поверила я. — Да. Она мудрая. Она видит сердце, а не кровь. Я молчала, переваривая его слова. Нейтири, великая воительница, женщина, потерявшая столько близких из-за людей, готова принять меня? Дочь своего злейшего врага? Это было слишком. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — А Джейк? — спросила я тихо. — Отец сказал: «Я тоже когда-то был человеком в теле аватара. И я знаю, каково это — быть между двумя мирами. Если Нетейам выбрал ее, значит, она того стоит». Я закрыла глаза, чувствуя, как слезы снова подступают. Не от горя на этот раз. От благодарности. От облегчения. От того, что меня принимают. Несмотря ни на что. — Все будет хорошо, — прошептал Нетейам, касаясь губами моего виска. — Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Пойдем завтра вечером? Солнце еще будет высоко, мы посидим у Древа Душ, поговорим. По-семейному. Только мои родители, ты и я. И Паук, если хочешь. — Паук? — я улыбнулась сквозь слезы. — Думаешь, ему там будут рады? — Паук для нас давно уже семья, — ответил Нетейам. — А теперь он еще и твой брат. Значит, тем более. Я вздохнула глубоко, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Как расслабляются мышцы, как перестает ныть голова, как тепло разливается по груди. — Хорошо, — сказала я наконец. — Я пойду. Завтра вечером. Только пообещай мне кое-что. — Все что угодно. — Если я начну паниковать, ты возьмешь меня за руку и не отпустишь. Даже если я буду говорить, что все в порядке. Нетейам улыбнулся той своей особенной улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Обещаю. Я никогда тебя не отпущу. Ни завтра, ни послезавтра, ни через сто лет. — Через сто лет меня уже не будет, — грустно усмехнулась я. — Я же человек, Нетейам. Я состарюсь и умру, а ты останешься молодым. — Не говори так, — он прижал палец к моим губам. — Мы не знаем, сколько нам отведено. Но я хочу провести с тобой каждую минуту, которая у нас есть. Я прильнула к нему, спрятала лицо у него на груди, слушая, как бьется его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. Капельница все еще капала, но мне было все равно. Рядом с ним я была готова ко всему. Даже к знакомству с семьей. Даже к тому, чтобы наконец перестать быть одной.