***
8 марта 2026 г., 23:57
.
.
.
Пачек может быть как три, так и пятьдесят. Ровные стопки, бережно завёрнутые в черновики и перевязанные волокнистой полиэтиленовой верёвкой. На каждой написан номер — когда немой усатый водитель останавливает машину, рядом работница библиотеки поворачивается, кличет сидящего на заднем сидении: — Выгружаем семнадцатый. Тот выбирается из задней части фургона в зиму и берёт две пачки за перекрестье шнуров. Отнести в помещение через заднюю дверь. Женщины внутри воркуют над стопками, щёлкают ножницами, шелестят черновиками. Вернуться за следующими двумя. Библиотекарша отмечает папки по списку на планшетке, водитель курит трубку, выгнанный к бордюру, чтобы подальше от книг. Четыре, шесть, восемь. Не прикидывая фронта работы, давая этому стать сюрпризом; плечи опускаются, вытягиваются кости рук, а пальцы пульсируют, когда в них вгрызаются оттянутые весом книг верёвки. — Голубчик, можешь выносить в зал, — природно встревоженным тоном сообщает одна из библиотекарш. — А то совсем выход забаррикадируешь… Это удлиняет путь, но он только кивает, поудобнее перехватив пачки. В зале узорчатый пол из каменных плит, много горшков под растениями с широкими листьями и небольшие креслица в проходах из стеллажей. Он заворачивает к кафедре выдачи, чтобы поставить книги туда, как вдруг что-то толкает в бок. В следующее мгновение ему прилетает по виску. Под весом книг не выходит удержать равновесие, пачки валятся из рук. В живот и плечо врезаются край стойки, а на голову продолжает падать — тоже книги. Он защищается руками, уже когда последняя книга соскальзывает на пол. — Ох! Господи, простите, молодой человек! Бога ради! Пока он пытается сориентироваться, низенькая женщина с короткой причёской тут же ощупывает ему голову и продолжает причитать: — Как же я так! Да стопку набрала, развернуться никак, давай пятиться! Не заметила, что вы тут, простите старую дурочку! Когда он устанавливает зрительный контакт, оба замолкают на секунду. — Что ж делается! — Тётушка Ио?.. Голос хриплый от долгого молчания. — Божечки! И правда ты! — она хватает за плечи, вглядывается снизу вверх. — Ой, как вырос! Куда же ты пропал? Мистер Унша сказал, ты уехал, я его спрашиваю — куда, а он знать не знает! Как же не знать, если это твой единственный сын! У Уншы нет сына. Был ребёнок его мёртвой женщины, прицеп, как говорится. Недостаточно милый, чтобы понравиться женщине живой. Тётушка никак не могла этого запомнить, а напоминать ей было неловко. — Да мне… захотелось сменить обстановку. — Но что стряслось с твоим телефоном? Тилл весь извёлся! Звонил тебе, и я звонила — а там бабушка какая-то, ой, говорит, хватит звонить, вы номером ошиблись! Я и с дочкой её уже общалась, и все твердят одно и то же! — У меня сейчас новый номер… Тётушка берёт его лицо в тёплые ладони, вынудив наклониться, разглядывает пристально. — Ты мне скажи, вы что, поругались с Тиллом? Он говорит, что нет, но я уж ему задам, если обидел тебя. Поверь, ему жаль, он извинится. Когда приезжал на каникулы, то по городу ездил, искал тебя. На мотоцикле, у него теперь мотоцикл есть. Сам купил, представляешь? Ему девушка помогла выбрать, представь, он с девушкой познакомился, такая оторва, но хорошая. Хотя мотоцикл — это, по-моему, уже слишком… Что на это скажешь? Только смотреть по-рыбьи, так, что от наклона затекает шея. Тётушка отпускает, принимается что-то суетливо искать в сумке. — Запиши мне свой новый телефон. Придёшь на чай? Ой, а вообще-то, знаешь что? У Тилла ведь скоро концерт. Не в Брайтоне, у нас — приедет вместе со своим партнёром, я таки вытянула из него обещание нас познакомить. Оробевший, он автоматически принимает протянутый билет.ФОРМА ХАОСА
При входе вы оставляете тишину за дверью.
ПРИМЕЧАНИЕ (ТИ-ЭЛ & ЛУКА)
живое выступление
Паб «Старая корона»
21.12.2009
20:00
£12
— Партнёром?.. — Тилл почему-то мало рассказывает о нём. Описывает всех своих новых друзей, но не его… — она явно пытается вспомнить, где в телефоне находится книга контактов. — Единственное, что я знаю — они познакомились в академии. Но поют славно вместе, по крайней мере, на записи… Тилл ведь теперь записывает песни! И даёт концерты! Говорит, что это пустяк, это ничего, но ты подумай, концерты, настоящий музыкант! Вот, держи, напиши свой номер, я не вижу, куда нажимать… Он берёт кнопочный мобильник, взглянув на вставшую в дверях коллегу — та недоумённо приподняла бровь. Должно быть, странно для неё. Молчаливый грузчик с эмоциональным диапазоном придорожного камня вдруг с кем-то разговаривает, задерживая машину. Впервые за два года. И не поторопит же. Не спасёт от этой ситуации, от прошлого, в котором не было никакой ссоры с Тиллом. Вся ссора прошла внутри. Тихо, мирно для окружающих. Вся ссора была у него в голове, когда он влез в почту соседей и почти сжёг письмо от академии, в котором оповещалось об успешно пройденном вступительном испытании. Ссора раздирала его сердце. Когда он посмотрел на Тилла с гитарой, такого знакомого, единственное дорогое, что имел — с гитарой. Играющего первые ноты будущей-новой-песни, которую надеялся додумать на учёбе. Письмо вернулось в почтовый ящик и было найдено адресатом. Радостные крики раздались по дому, как и положено. Слёзы «от гордости» были утёрты со щёк, а проводы на вокзале закончились правильными напутственными словами. Дальше дело оставалось за малым — исчезнуть. Это было совсем не сложно. «Дома» его никогда не искали. Школа закончилась, и дружба тоже. Хотя, если бы он знал, что Тилл будет мотаться из-за этого по городу, то переехал бы в другой. Лучше будет дать неправильный номер. — И нажми сразу, чтобы позвонило, ладно? — тётушка уже возится, собирая уроненные книги. — Чтобы сохранить мой, а то вдруг потеряешься. Там вход через дворы, сама полчаса плутала вчера, не терпелось хоть посмотреть, куда сына позвали. Пальцы, жёсткие от ветров и оцарапанные нитками, пиликают кнопками. Проходит звонок, заставляющий вздрогнуть. Он не знал, как звучит его рингтон. — Но что же ты так похудел? Чем питаешься? — Я… болел недавно. — Ой, батюшки! Чем? — Не уверен… — Ты не был в больнице? — Всё было не так серьёзно, — старается он, помогая с книгами, — уже поправился. А вы тут… что?.. — О, я решила набрать книг по музыке. Чтобы Тиллу было, что почитать, пока у меня. Но в районной одно вязание. Глаза бегут по корешкам. «Самоучитель игры на баяне (аккордеоне)», «Как петь в караоке и не стесняться», «Вальсы и танго для фортепиано. Переложение с расширенным аккомпанементом», «Техника дирижирования», рабочая тетрадь по сольфеджио за третий класс… — Это… очень мило с вашей стороны. — Как голова, я не сильно тебя пришибла? — тётушка зачем-то щупает ему лоб. Это совсем стесняет — он хватается за книги, принимается переставлять пачки подальше от прохода. — Да всё в порядке. Я— эм, я приду на концерт. Сейчас доработаю только и… сразу… — Ой, прости-прости! — тётушка берёт собственную стопку, идёт регистрировать на выдачу. — Не хотела отвлекать. Ну, мы поболтаем ещё, как освободишься, обязательно! Как выступление кончится, вместе с Тиллом приходи к нам, я испеку пирог! Оставшиеся стопки он таскает торопливо и нервно, избегая взглядов библиотекарш. Господи, теперь кажется, что абсолютно все на него смотрят. Из-за какого-то разговора с мамой своего школьного друга. Непривычие быть не-тенью жжёт его под кожей.***
Он узнал свой родной город уже после того, как прожил в нём восемнадцать лет. Это было неизбежно, когда ориентир, ослеплявший его всё это время, покинул Восточный Сассекс. Работу он нашёл монотонную, иногда болезненную для суставов, но достаточную для сухого вида быстрой лапши и ключа в комнату под лестницей в большом древнем доме. Всё то время, пока не работаешь и не спишь, было посвятить нечему, поэтому оставалось две вещи: 1. постоянно думать 2. исследовать закоулки, чтобы думать не так много. Рай называют одним из хорошо сохранившихся средневековых городов Англии… Когда-то он стоял на берегу моря. За столетия море отхлынуло, оставив однажды важный порт на вершине холма посреди плоских и влажных равнин, солончаков Ромни-Марш. Здесь почти всегда ветрено, даже летом. С мая по октябрь узкие улицы наводняют пешие туристы (автобусы застревают), но зимами с болот наползают туманы такой плотности, что в пяти шагах не видно человека. Тогда фонари зажигают уже к трём часам дня. Получается декорация для старых готических романов. Стоя напротив паба, похоронив окоченевшие пальцы в карманах ветровки и вдыхая свой будущий кашель, можно смотреть на тёплую подсветку окон сквозь влажные клубы. Ещё можно снова сменить номер. Покинуть своё жилище, сесть на поезд и просто выйти на случайной станции по пути следования. Даже вещи собирать не обязательно. Можно исследовать новый город. Лучше, если это будет крупная агломерация, в каких никогда не бывали провинциалы без роду и племени. Можно сделать так, что здесь забудут о твоём существовании… Тилл поищет? Немного? Он спросит мать, не обозналась ли она. А через какое-то время перестанет думать о том, что перспектива встречи вообще возникала. — …Иван?.. И это тоже заставляет вздрогнуть. Его так давно не звали по имени. — Иван, чёрт побери!.. — и столько энтузиазма в его голосе, и так крепки объятия, с которыми Тилл набрасывается, что Иван совсем растерян, напуган даже. Тилл изменился. Стал выше и раздался в плечах, укоротил волосы до ёжика. — Твои неповторимые глаза, — улыбается Тилл, чуть прищурившись. — Никогда не поймёшь по ним, о чём ты думаешь. — Я думаю, что ты в академии очень возмужал. — Ха… Это не академии заслуга. — Ты ведь уже должен был закончить её? — Год как, — Тилл берёт его под локоть. — Мама опаздывает, пошли, внутри попиздим. Ты окоченел. Что за жалкая куртка? Погоду видел? Тилл ведёт его в паб; прикосновение фантомно обжигает сквозь ветровку. Это его ладони стали шире, или Иван совсем истончился? В носу глупо щиплет — как в детстве быть меньше Тилла. Позволять ему тащить себя на буксире. Слушать жалобы на то, что его куртка слишком тонкая. Он не вынесет этот вечер. Внутри темновато, пахнет старым деревом. Тепло окутывает Ивана, ещё не проникая в его тело по-настоящему. Паб оказывается именно таким, какие Иван видел на открытках в сувенирной лавке. Чёрные дубовые балки потолка нависают над посетителями; стены, оклеенные тёмными обоями, сплошь увешаны выцветшими фотографиями, медными табличками и ржавыми пивными кружками на крючках. На стойке тикают напольные часы с потрескавшимся циферблатом — маятник отбрасывает на лакированную поверхность длинный качающийся блик. Народу пока не так много. У бара сидит пожилой мужчина в острокозырной кепке, молча читает местную газету за виски. За дальним столиком парень и девушка играют в дартс — дротики глухо стучат о мишень. Барменша, женщина лет пятидесяти с крашеными хной волосами, поднимает взгляд, когда они входят, и узнающе кивает Тиллу. — Со мной, — Тилл показывает на Ивана кивком, снимает куртку. — Поставь ему что-нибудь согревающее. Глинтвейн можно? — Запишу на тебя. Иван садится за столик в углу, у маленького окна с мутными стёклами. За ними клубится туман. Тилл исчезает в служебном проходе, откуда уже доносятся звуки возни, передвигаемой мебели и чья-то спокойная фраза. Не вслушиваться. Ведь потом придётся как-то жить дальше. Лучше смотреть по сторонам, исследовать, наполнять голову всем, кроме мыслей. На столике притаилась пепельница с выбитым названием пивоварни, которой уже лет пятьдесят не существует. В раме висит напечатанное на пожелтевшей бумаге объявление: «По четвергам — джаз. По понедельникам — всё, что не джаз. По субботам — свободный микрофон». Похоже на шрифт печатной машины. Барменша приносит глинтвейн в толстой керамической кружке. Иван так отвык от общения, что даже кивнуть не соображает — женщина возвращается за стойку. Он остаётся с кружкой в руках; тепло перетекает в ладони, запястья и выше, застревает в горле, не доходя до сердца. Из-за двери доносится смех. Тилла. Тилл смеётся, пока второй голос, самый британский акцент на свете, немного раздражённо комментирует смех. Так звучат лучшие друзья. Или, как минимум, те, кто давно и хорошо знают друг-друга. Давность эта не может быть больше четырёх лет. Даже не близко к тому, сколько длилось детство двух уличных мальчишек в Рае. Настолько важнее, ведь застало нового Тилла, его постриг в ежа и все новые песни. Глоток глинтвейна. Корица, апельсин, что-то ещё. Пальцы с белыми полосами на ногтях и потрескавшейся кутикулой сжимают кружку. Он мог бы сейчас быть где угодно. В любой точке этой страны, где его никто не ждёт. — Хэй, — Тилл выходит, и на буксире у него уже другой, тот самый мягкий голос из-за двери. — Сорву пластырь сразу. Иван, познакомься с тем, из-за кого мы называемся дуэтом. Это Лука. Они такие контрастные. Тилл в белом худи, штанах-хаки и берцах такой основательный, крепкий. Воздушный аристократ позади только обостряет это впечатление. Лука выглядит подобающе для кого-то, кого встретили в престижной Брайтонской академии. Беленький, отточенный блондин, у которого все черты правильные. На нём бледно-бирюзовая рубашка с подкатанными рукавами, отглаженные брюки цвета шоколада, часы на том самом запястье — бренда «Для людей с хорошим вкусом». Ещё и скрипач. Добавить нечего, разве что тяжёлое детство с чрезмерно требовательными родителями и «Я устала от жизни богатой и заносчивой королевы школы, хочу быть обычной девчонкой». — Добрый вечер, — вежливо говорит Лука, отнимает руку у Тилла и протягивает Ивану. — Мой партнёр решил тебя не представлять, поэтому не могу сказать, что рад знакомству. Тилл закатывает глаза: — Лука, это Иван, мой друг детства. Лучший, между прочим. Не доставай его. Без интереса Иван пожимает его аккуратную, нежную ладонь, ощущая незванную горечь на языке. — Слышал, вы вместе учились? — Именно так. Он был младше на два курса. Я давно выпустился и всё ждал, как покорная жена солдата, когда же он, наконец, повзрослеет. Счастье, что закончилось дело гастролями, а не драматичным расставанием. Но мне понадобилось каждый вечер плакать под дверью общежития. — Ну всё, хватит, — спокойно вмешивается Тилл, бесцеремонно отпихивая Луку, обращается к Ивану. — Не плакал он и не ходил ко мне, не слушай эту чушь. Мы на саундчек, но ты никуда не вздумай уйти. Нам о многом надо поговорить. В этом «О многом» очень слышно, какой это будет разговор. Не вариант больше начать драку, заставляя его позабыть о тревоге за действия Ивана, не вариант облизнуть ему шею, чтобы взбесился и оставил всякие вопросы. Тилл изменился страшно. Но страшнее то, как изменился сам Иван. Выбор был сделан, когда письмо снова оказалось в почтовом ящике. С того момента Иван знал, что он сам по себе. Он больше не мог думать о Тилле, пытаясь спасти себя, а будущее стало сплошной стеной из невнятности. — Удачи на сцене, — желает сипло. С попыткой улыбки, которой лучше бы не было. Тилл кивает, помедлив и едва заметно нахмурившись. Немного меняется и взгляд Луки: выразительные глаза становятся острее, внимательнее. Когда они идут обратно к служебной двери, до Ивана долетает мелодичное: «Не выпускай своего друга на улицу одного, он может броситься под машину». Тилл в ответ шепчет что-то возмущённое, толкает Луку в бок, но тревожный взгляд на Ивана бросает всё равно, заставив уткнуться в окно. К половине восьмого зал погребает под неприличным количеством людей для паба в понедельник. Компании, одиночки, слишком много молодых. Должно быть, Тилл и Лука популярны не только в Брайтоне, но и в интернете. Вскоре начинает меняться свет. Барные лампы над стойкой глушатся. Основное освещение засыпает совсем — зал погружается в мрак, который тут же смягчается тёплыми огоньками по балкам, маленькими лампочками на проводах в бумажных абажурах из нотных листов. Стены от них в дрожащих тенях. Сцена представляет из себя постеленные каменные плиты внахлёст. В качестве фона — пара старых зеркал в потрескавшейся позолоте, умножающих огни. В левом углу стоит вертикальное пианино. Рядом прислонен раскрытый футляр со скрипкой. Ко всему этому из служебной двери появляется Тилл с гитарой — матовая, тёмно-синяя, почти чёрная, с заслуженными потёртостями на корпусе, усыпанная наклейками. Тилл садится на высокий табурет у края верхней плиты. Проверяет микрофон щелчком пальцами по сетке. Коротко выдыхает: в зале становится тише. Лука поднимается по ступеням, в таких туфлях, которые каменному полу паба совсем не подходят. Садится за пианино, проводит подушечками пальцев по пожелтевшим клавишам на деревянной панели. — Привет, — говорит Тилл в микрофон. Голос чуть ниже, чем как он обычно говорит. Впрочем, Иван больше не знает, как для него обычно. — Мы молодое объединение, поэтому представляемся. Сегодня для вас выступит дуэт «Примечание». Слева вы можете видеть человека на клавишах. Его зовут Лука. Лука чуть оборачивается, чтобы коротко помахать, но не отдаляется от микрофона: — Справа — основатель и идейный вдохновитель, Тилл. Тилл кланяется залу. — Всем большой привет. Некоторые песни вы могли слышать, если следили за нами. Некоторые услышите первыми, потому что мне хотелось оставить эти премьеры своему родному городу. Я родился здесь, и с этой старомодной туристической дырой связано куда больше текстов, чем хотелось бы признавать. В его голосе большое-большое тепло, и зал отзывается смешками. — Имейте в виду, если он станет слишком сентиментальным, вы можете попросить о помощи, — с лёгким сарказмом обещает Лука, демонстрируя в зал жест похищенных. Тилл подбирает с пола сцены упавший шарик-абажур и кидает в Луку. Со спокойствием привыкшего тот отбивает атаку случайной нотной тетрадью из стопки неподалёку. В зале смеются громче. Сильнее сжимаются ладони Ивана на кружке. — Достану тебя позже, — благодушно обещает Тилл. — Хватит болтовни. Песня, которую мы сейчас исполним, называется «Запасной Выдох». По первым аккордам Иван узнаёт её. Это старая. Тилл написал её шесть лет назад, когда переживал буйство деда у Ивана. Он позвонил в дверь посреди ливня, босой, весь в синяках и молчаливый от того, что заговорить означало заплакать. «Дома» у Ивана никого не было. Они сидели на кухне целую вечность. Тилл сначала рисовал Урака в тюрьме в школьном альбоме Ивана, а потом до утра писал песню, сильно надавливая на карандаш. Тогда у песни не было никакого названия, но утром Иван, проснувшись ото сна на обеденном столе, выслушал черновик. Так похвалил, что Тилл сконфузился и дал ему по затылку. А теперь Тилл профессиональный музыкант, видимо. Теперь он заканчивает вступление и позволяет кому-то ещё вплестись в гитарный перебор — тонкой линии пианино. Тилл начинает петь. И стесняться ему явно уже нечего. Голос совсем не такой, как в школе. Тогда он пел громко, рвано, срываясь на крики или хрипы от недостатка воздуха. Эмоций у Тилла было столько, что рвались из него, жгли его, и он давал им волю хоть как, лишь бы не плакать. Тилл теперешний не утратил резкости, проступающей в дрожи пальцев на грифе, пока особо длинные ноты держатся, и грубом вокале. Но это больше не срыв. Он отдалился от прошлого, освоил сформировавшие его бунты. На проигрыше перед вторым припевом по спине Ивана бегут мурашки. К гитаре добавляется скрипка — можно ли придумать звук чище? Потом вступает его голос, и Иван понимает, что можно. Они сочетаются лучше, чем инь и янь. Сталеющий, электрический гитарный бой, церковная скрипка; основной голос прямой, шершавый и второй — нежное эхо. Внимание Ивана само собой приковывается к Луке. К тому, как он слушает Тилла каждой клеткой, подстраивается под его дыхание, ловит паузы и заполняет их ровно настолько, чтобы не перебить, а выделить. Жена солдата. Тилл нашёл себе восхитительного партнёра. Они так хороши вместе. Или, может, от отшельничества Иван сходит с ума по пустякам. Песня за песней. Взгляд за взглядом. Аплодисменты. «Примечание» много поют о насилии или поисках, наслаждении свободой, просто в разных формах. Тилл — революция, а Лука… скорее голос тоски по ней. За время выступления Иван примечает, что все тексты и музыку, по-видимому, написал Тилл. Даже если тема не его напрямую. — Следующий трек я сочинил для Луки, — говорит он примерно в половине десятого. — Мы тогда впервые поговорили. В смысле, впервые поговорили по-настоящему. Называется песня «Армия спасения». Текст мутный и сложно уложить в голове смысл, но сюжет построен на Пещере Платона из «Государства». Это Лука поёт один. Есть в его лице при этом какая-то ужасная, нерешаемая дилемма, с которой он давно смирился. Иван задаётся вопросом, может ли пение активно причинять боль. Мысли. Снова мысли. Раздумывая, он смотрит в окно, где до жуткого сгустился туман. В отражении видно больше. Зал, огоньки, силуэты людей и собственный — бледный, сжавшийся в комок. Он не сразу замечает, когда к его столику подсаживается тётушка Ио, как перед ними ставят свежие дымящиеся кружки. Онемение спадает на инструментальном перерыве. Тилл откладывает гитару, берёт у кого-то из первых рядов тамбурин и отбивает ритм, сидя на краю сцены. Лука играет на скрипке что-то тягуче-тяжёлое, и это совершенно правильно сочетается с дурацким тамбурином, с улыбкой Тилла, с тем, как он подмигивает залу. Потом Лука заканчивает, опускает смычок, и несколько секунд в пабе стоит полная тишина. Улыбка Тилла немного дёргается — крохотное свидетельство того, что он всё ещё волнуется. Лица Луки не видно, потому что он сидит спиной. Затем, как и положено, паб шумит аплодисментами. Тилл проводит рукой по волосам, топорща ёжик. Лука аккуратно кладёт скрипку в футляр. Иван встречает радостный, гордый взгляд тётушки Ио и улыбается, поняв это только после, по отражению. Как много времени прошло с тех пор, как он в последний раз улыбался? Его жизнь не какая-то плохая. Никто не делает ему зла. Некому. И всё же поводов для улыбок в ней нет. Музыка заполнила паб до краёв, до балок под потолком, до трещин в каменных плитах пола. Концерт идёт уже больше двух часов, когда Тилл объявляет: — Это последняя. Мы её не репетировали почти. Лука вообще против, потому что считает, что недостаточно отточил текст, а импру не уважает. Но я считаю, что Лука слишком много думает и слишком много не уважает хороших вещей. Сегодня в зале моя мама, и песня посвящена ей. Лука открывает рот, чтобы выразить свою микро-панику, но Тилл уже начинает — аккорд, второй, и Луке приходится подхватывать на пианино. В зале темно. Голос Тилла звучит мягче и тише. Они с Лукой поют практически в унисон. Баллада на родном немецком Тилла. Очевидно, это и есть причина, по которой британец просил дорепетировать. Лука заканчивает последний аккорд и убирает руки с клавиш. На финальном вокальном слове он спотыкается о немецкую грамматику, и Тилл страхует. От тепла, которое плещется во взгляде Луки в этот момент, Ивану почти плохо. Наконец Тилл поднимается, кланяется коротко, по-мальчишески, и сразу уходит в служебную дверь, не оборачиваясь. Лука со скрипкой исчезает следом. Люди не расходятся — галдят, заказывают ещё пива, обсуждают. Иван неподвижен. В кружке повторно остывший глинтвейн, пальцы закоченели в тёплом помещении. Возвращается Тилл — уже без гитары. Оглядывает зал, находит глазами нужный столик и идёт к нему, лавируя между стульями, улыбается слушателям на ходу. На подступах его перехватывает вскочившая с места мама, обнимает, вытирает глаза. — Ну что такое? — смеётся Тилл, а потом вдруг вглядывается ей в лицо. — Ты что плачешь? Не плачь, эй! Кто умер? Кому морду набить? — Ты так вырос, — выговаривает тётушка и прячет слёзы у Тилла на плече. Тот успокаивающе хлопает её по спине, чуть-чуть смеясь. Глаза находят поднявшего голову Ивана. По лицу понятно, что ждёт и его реакции. У Ивана горло пересохло, в глазах щиплет, но он держится и улыбается снова. Уже нормально. Тилл улыбается в ответ — облегчённо, и мягко гладит мать по волосам. — Ч-ш-ш, не плачь. Лука хотел с тобой познакомиться. Отвезёшь его на машине? Я Ивана хочу покатать на мотике. В туман выходят вчетвером, как только удаётся спасти Луку из давки на входе. Иван успевает уловить мрачное настроение блондина и даже попадает под его обжигающий взгляд, пока Тилл не толкает Луку, потребовав, чтобы тот перестал быть невежливым. — У него всегда так, если ошибается, — лёгким тоном объясняет Тилл уже на улице, когда заводит двигатель влажного из-за тумана байка. — С трудом отучил психовать, бить инструменты о головы и вешаться в кладовке. Одетый с иголочки, кисейный джентльмен Лука. По взгляду Ивана, должно быть, чётко читается вопрос, как бы ни были непонятны его глаза. Тилл посмеивается и седлает своего стального коня. — Не суди книгу по обложке, Вань. Я его очень ценю, но иногда выношу с трудом. Характер — просто жопа. Садись. Ты не замёрзнешь, если тихой сапой покатим? Молоко на дороге, хоть глаз выколи. Иван уже давно замёрз, но не скажет. Занимает место сзади, обхватывает Тилла поперёк живота — не сильно, раз уж скорость будет маленькая. — Не боишься оставлять такого неоднозначного партнёра без присмотра со своей мамой? — Боюсь. Очень хотел бы проконтролировать. Но оставлять с ним тебя я боюсь больше. Машина тётушки Ио впереди них выезжает, Тилл тоже трогается. Едут почти в тишине сквозь туман. Уточняющего «Что, почему?» от Ивана не следует. Хотя избегая ответа на это он только открывает Тиллу пространство для главного. — Так что это было в итоге, Иван?.. — Что именно? — автоматически говорит Иван. Прежний Тилл бы уже психанул, что его держат за дебила. Текущий Тилл только берёт короткую паузу. — Куда ты делся, почему оборвал контакты? Голос чуть охрип после концерта. Спокойный. Прямой. Он давно думал об этом. Переварил это. Нормального ответа на его вопрос не существует. «Я не хотел существовать без тебя». «Я был так сильно влюблён и зависим от тебя, что от разлуки поехал крышей». «Я изначально не хотел тебя отпускать, и это стало бы очевидным, если бы ты хоть один раз раз посмотрел мне в глаза во время визитов на каникулах». «Я разлагался и не хотел, чтобы это видел кто-то, кто меня знал». «Я остался совсем один и понятия не имел, как пережить всё, чему не могу дать названия». — … После долгого молчания Тилл вздыхает. — Ладно, не говори, если не можешь. Но ты всё равно мой друг. И я всегда буду на одном и том же номере, если тебе понадобится поговорить. Иван сжимает его чуть сильнее. Это так трогательно и так больно — ведь Тилл не знает, что о самом важном именно с ним поговорить невозможно. А больше у Ивана никогда никого не было. — Как ты сейчас живёшь? Мама сказала, ты в библиотеке работаешь? — Да. Книги таскаю. — Читаешь их? — Иногда, если девочки в комплектовании не успевают собрать, я сижу у них в хранилище и читаю, что попадётся. — Какие последние пять книг ты читал? — Какой-то из детективов Агаты Кристи, справочник по латинской морфологии, «Краткую историю времени» Хокинга, энциклопедию про глубинные слои океана и «Степного волка» Гессе. — Ого… — Как живёшь ты? Вы… с Лукой? Тилл хмычет. — Мы живём в Брайтоне. Я снял комнату с бывшими одногруппницами, а Лука, ну… Не знаю, где он живёт. — Как так?.. — Никогда не приглашал к себе. Ни разу. И даже его бывшая девушка у него не была. Бывшая. Девушка. Вот тебе и жена солдата. Иван поджимает губы и жмурится, длинно выдыхая. Продолжать разговор без явной перемены в голосе трудно, но он старается. — Странно, Лука похож на богатого человека. — Его предки богатые, да. Но они отказались от него сразу, как «спутался» со мной. — Почему? — Потому что уроды конченые. — Исчерпывающе… — Я был похож на его бывшую. — А?! — Не тем, что мы сосались по углам и могли бы принести в подоле, конечно. Но я попросил Луку снова дышать, что он, видимо, перестал делать, как только бляди на родителях разрушили очень дорогие ему отношения и выдавили из него всю свободу, которой он нахватался от Хёны. Какое-то время царит молчание. Родители, которые влияют на твою жизнь. Девушка. Тяга к свободе, вдохи от того, как кто-то другой просит тебя сделать их — всё это так далеко от Ивана. — Зачем ты помогал Луке? — шепчет Иван так тихо, что даже не уверен, услышит ли его Тилл. — М… Ну, ему нужна была помощь. Под всей этой заносчивой язвительностью. — И ради этого ты устроил «Примечание»? — Э, нет, — по голосу Тилла слышна улыбка. — «Примечание» случилось, потому что я начал активно сочинять, а он начал хорошо это исполнять. И знаешь, Иван, мне трудно сказать, стали мы друзьями до или после того, как сошлись в музыке. Я просто позволил этому случиться, и Лука оказался далеко не настолько неприступным, как казалось изначально. У меня есть и другие друзья в Брайтоне. — Какие? — Иван прижимается к нему так крепко, что, наверное, причиняет боль, но Тилл молчит об этом. — Расскажи мне о них… — Ну… — тон Тилла тёплый, режуще-тёплый для Ивана. — Есть девушка, Мизи. Самый добрый и милый человек, которого я знаю. А ещё красотка. Я был очень влюблён в неё на первом году, слова сказать не мог при ней, — улыбка перерастает в смешок. — Набрался смелости признаться перед каникулами, а она оказалась лесбиянкой. — Ох. — Потом я помогал ей охмурить другую девчонку с потока. Есть ещё Хёна. О, видел бы ты её. Это стиль. Это победа… Она научила меня пить, а потом правильно блевать. И водить мотик. И танцевать. — Ты ведь ненавидишь танцевать. — Раньше я действительно так думал. — … — В Брайтоне я познакомился с кучей классных людей. Джейкоб и Исаак, Дьюи, даже злючка-Суа… Я бы хотел познакомить тебя с ними. Есть в этом второе дно, что-то страшное, намекающее. Иван упирается в спину Тилла лбом и немигающе смотрит в его куртку. Прежде, чем пауза станет хреновой, мотоцикл заезжает в гараж. Машина тётушки Ио уже припаркована, из коридора в дом доносятся голоса. Их дом. На это убежище мать-одиночка скопила при помощи сына-подростка, который стал достаточно взрослым, чтобы убедить её бежать от насилия. — Мальчики! — тётушка выглядывает, пока Тилл закрывает гараж изнутри, а Иван продолжает сидеть на байке, немного потерявшийся в себе. — Идите мыть руки. Иван здесь не был четыре года. Коридор узкий, с низким потолком — дом построен в семнадцатом веке, и тогда люди были ниже ростом. Стены обиты тёмными деревянными панелями, местами изрисованными масляной краской из набора Тилла. Ещё атмосферу создают гравюры с видами старого Рая и фотографии в деревянных рамках. Тилл в школьной форме, сжимающий в руках диплом за победу в каком-то музыкальном конкурсе. Тилл-младенец на руках отца, ещё до того, как всё пошло под откос. Тилл верхом на пони в парке. Ни одной фотографии Ивана, хотя он провёл рядом с Тиллом всё своё подростковство. Пол покрыт широкими дубовыми досками, стонущими от старости при шагах. — Лука, дорогой, поможешь мне с салатом? — из кухни в глубине дома, приглушено толстыми стенами. — С огромным удовольствием, фрау Морген! — бархатно и правильно. Репетировал перед зеркалом? Тилл первым заходит в тесную ванную на первом этаже, включает свет. Иван стоит на пороге, не решаясь войти. — Ну, — Тилл оборачивается. — Чего застыл? Иван переступает порог. Зеркало над раковиной в мелких крапинках, старое, с попорченной амальгамой по краям. Кран с двумя вентилями: горячая и холодная по отдельности. Мыло «Люкс» в прозрачной обёртке, пузырёк с зелёной жидкостью. Отражение чужого призрака в зеркале. Тилл затыкает пробку и пускает воду, долго возится, добиваясь нужной температуры. Иван протягивает руки в раковину. Кожа розовеет. Тилл трёт ладони куском мыла, протягивает ему. Иван берёт. Мыло пахнет так же, как четыре года назад. Те же цветочные ноты. То же ощущение, что время застыло, а он выпал из него. — Иван? — Тилл выключает воду, смотрит на него в упор. — А?... — голос звучит издалека. Со стороны. — Ты как? — Тилл вытирает руки о висящее на крючке полотенце с вышитыми петухами. Никак. — Обычно… Тилл смотрит на него подозрительно, но вздыхает только и жестом зовёт за собой наружу. В кухне всё осталось по-прежнему: огромная плита, буфет с поцарапанной столешницей, стол под клеенкой в красную клетку. За столом уже сидит Лука. Идеальная осанка, руки сложены перед собой, на лице — выражение с картинки. Перед Лукой стоит чашка с чаем, и под взглядом Ивана он берёт её правильно — тремя пальцами за ручку, а не обхватывая, как Тилл — тот плюхается на стул и сразу тянется к хлебу. — Ванюш, чего стоишь, садись скорее! — тётушка суетится у плиты, помешивая что-то в кастрюле. — Лука мне тут такое рассказывал. Вы только послушайте. Тилл замирает с куском хлеба в руке. На его лице появляется выражение, которое Иван помнит с детства: «О, нет, взрослые всё узнали». — Он говорит, что вы с ним познакомились, потому что он упал в обморок от твоего пения на прослушивании! — тётушка Ио всплёскивает руками, оборачиваясь к ним с половником. — Просто упал в обморок! От переизбытка чувств! Лука скромно опускает глаза, коротко кивнув. — Лука, я тебя придушу, — голос Тилла звучит ровно, но на лице что-то среднее между усталостью, раздражением и пониманием. — Ты серьёзно? — Я просто поделился с фрау Морген историей, — ни тени раскаяния. — Которую выдумал. — Но художественное преувеличение — это не ложь. Это искусство. — Упасть в обморок! — тётушка ставит на стол большую супницу с чем-то парящим — суп-пюре из тыквы, судя по запаху и оранжевому цвету. — Ох, Тилл, ты никогда не рассказывал таких подробностей! — Потому что этого не было, — Тилл откусывает хлеб, жуёт с ожесточением. — Мы встретились в академической библиотеке. Он попросил передать какую-то задротскую книжку с верхней полки. Я передал. Он сказал «спасибо». Я сказал «не за что». Всё. — Ну, Тилл, — Лука ставит чашку на блюдце с едва слышным звоном. — В твоей версии нет никакой поэзии. Фрау Морген, прошу, поддержите меня… — О да, дорогой, это гораздо интереснее, — тётушка садится на своё место, пододвигает тарелку к Ивану. — Кушай скорее, ты совсем худой. Что это за библиотечная работа, если на человека смотреть страшно? Иван смотрит в тарелку. Тыквенный суп оранжевый, почти светящийся в тусклом свете кухонной лампы. Плавающие кусочки бекона. Ложка в его руке — тяжёлая, металлическая, с узором на ручке. Цветочек. — Спасибо, — говорит он. Голос чужой. Тилл прожигает Луку взглядом через стол. Лука абсолютно невозмутим, только в уголках губ дрожит что-то. — А ещё Лука рассказал, что его родители — известные музыканты, — продолжает тётушка Ио, поглядывая на Тилла озорными глазами. — И что они играли в Венской опере. Тилл давится хлебом. Кашляет. Лука хлопает его по спине с выражением ангельской заботы на лице. — Аккуратнее, Тилл. Мы не настолько близки, чтобы я делал тебе искусственное дыхание. Тилл отмахивается от его руки, кашляя и сверкая злобным взглядом. — Мам, — голос у него сиплый после кашля. — Его родители — банкиры из Лондона. И никогда, я уверен, даже не ходили в оперу. — Ну, банкиры так банкиры, — кивает тётушка, подперев подбородок рукой. — Лука, ну, они же твои выступления видели? — О… — после долгой секунды фрустрации Лука кивает. — Да, конечно. Они обожают мои выступления. Очень меня поддерживают. В этот раз Тилл не говорит ничего и просто позволяет Луке иметь это хотя бы в виде лжи. Тётушка суетится, подкладывает еду, расспрашивает Луку о чём-то ещё. Тилл время от времени вставляет комментарии, пытаясь удержать тотальный пиздёж своего партнёра в узде. На десерт — рулет со взбитыми сливками и клубникой. У Ивана аллергия на клубнику. — Полдня мучалась, слава богу, вышло, — рассказывает тётушка. — Напряжение как давай скакать, первые два рулета просто развалились в духовке. — Капец, — качает головой Тилл. — Давай позвоним в энергосбыт. Что за наглость. — Да зачем беспокоить людей! — Что беспокоить, это их работа. За которую ты им платишь. — Давайте не будем это обсуждать за едой. Кушайте, мальчики, особенно ты, Ванюш. Последствия клубники Иван прячет под рукавами (только сейчас замечает, что на нём надето — самое приличное, что было, водолазка под горло, и удачно). Зуд под кожей перерастает в жар. — …а Иван был лучшим другом Тилла в школе. Они не разлей вода были! Тилл даже ночевал у него чаще, чем дома. — Иван? Ты здесь? «Здесь». В кухне с клеёнкой в красную клетку, где пахнет тыквенным супом и сухими розами? В теле, которое он занимает, но не чувствует за горением на коже? В разговоре, который идёт мимо него? — Простите, я просто немного задумался, — с опозданием отвечает Иван. Тилл смотрит на него ещё секунду, потом отворачивается. Лука, который только что рассказывал тётушке Ио о: «А всё потому, что Тилл подрался с организатором! Гастроль едва не сорвалась!» смотрит ещё пристальнее отчего-то. Иван чувствует себя пронизанным этим взглядом. — Это был важный принципиальный момент, — невозмутимо продолжает британец, не отводя от него глаз. — Организатор оскорбил мою скрипку. — Как можно оскорбить скрипку? — смеётся тётушка Ио. — Сказал, что она выглядит дёшево. Хотя это «Гварнери», — Лука вздыхает, лишь теперь отпустив Ивана. — Конечно, Тилл не мог этого вынести. — Какой ты молодец, Тилл, — тётушка Ио смотрит на сына очень довольными глазами. — Вступаешься за всех, кто не может постоять за себя сам, включая неодушевлённые предметы. Тилл возмущён так сильно, что весь стал цвета клубники. — Ну всё, Лука, мы идём на улицу переговорить! — Не сейчас, дорогой, — Лука сверкает сладкой улыбкой, — мы ужинаем. И беседуем. — Да, да, продолжай, пожалуйста, — тётушка подкладывает ему рулета, хотя Лука ещё текущий не одолел. Как и суп. Болтал всё время. Новая история — о том, как Тилл однажды спас котёнка во время концерта под открытым небом, и зрители аплодировали громче, чем музыке. Жарко и руки подрагивают от желания разодрать себя в лохмотья под одеждой. Голоса звучат всё тише. Стол становится длиннее. Потолок поднимается выше. — Ох, мне надо покурить, — вдруг говорит Лука, и Иван бы пропустил это мимо — он уже перестал слушать Луку — если бы тот не уставился ему прямо в глаза. — Пойдём. Ты ведь тоже курящий? Нет. — Ты сам не куришь, Лука, — напряжённым тоном обличает Тилл. — С чего ты взял? Ты следишь за мной всё время? Ручаешься, что ни разу не курил? Или карманы куртки проверяешь на предмет пачек? Иван встаёт из-за стола. — Пойдём, — кивает он. Лука подскакивает тут же, кажется, удивлённый его согласию. Тётушка Ио бы обязательно сказала, что им стоит бросить вредную привычку, но ей, возможно, тоже требуется момент наедине с сыном, чтобы спросить, какого вида фриков тот притащил в дом. В коридоре довольный и деятельный Лука надевает на Ивана куртку Тилла, выводит на крыльцо под руку. Стоят, дышат морозным воздухом. Лука роется в кармане, достаёт тихонько звенящий таблетками пузырёк. — Глотать умеешь без воды? Никогда не пробовал. Надо — научится. — Это что? — Антигистаминные. Заметно? Иван осматривает ладони, трогает лицо, пытаясь понять, наползла ли сыпь на необычные места. — Ага, значит, я прав, — комментирует Лука с улыбкой, и прикладывает ладонь ему ко лбу, совершенно игнорируя границы. И почему все любят так делать... — Ты же знал о реакции. Зачем ел? — Ты видишь, что она уже не верит. Зачем лгать. Лука тут же убирает руки и отворачивается. Молчат немного, пока Иван глотает таблетку. — Ты сколько весишь? Если где-то как я, две сразу нужно, — недружелюбным тоном рекомендует Лука, холодно глядя на него в сторону. Иван вытряхивает на ладонь вторую таблетку. — Я люблю Тилла, — сразу после этого говорит Лука, опустив глаза. Серьёзно так, грустно. — Не как друга. Это путает все мысли. Я не хочу, чтобы его мать видела, какой я на самом деле. — Врёшь, — наобум заявляет Иван. Лука секунду держит образ, потом цыкает: — Терпеть тебя не могу. — … — Мог бы хоть изобразить ревность. Я для кого стараюсь. — Для кого? — Для тебя же, детка. Ты ведь так и не сказал ему, что любишь? В немом молчании у Ивана округляются глаза. Откуда? Просто откуда? — Пальцем в небо, и попал с первого раза! — восторженно объявляет Лука, от радости даже целует его в щёку. Он пахнет ментолом и сладостями. — Давай дальше. В лето после школы последний шанс проебал? Он уехал покорять большой мир, оставив тебя в этой дыре? Или начал встречаться с девчонкой? Ебанутый… Но, как ни странно, простой в общении. — Не лезь не в своё дело, — спокойно говорит Иван, но знаете, какой орган плавал там где Луку попросили куда-то не лезть. — Ну-ка иди сюда. Посмотри мне в глаза, — он вдруг хватает Ивана за шею — некрепко, чтобы вынудить наклониться. — Ты когда-нибудь пялился на Тилла во сне? — ... — Стало быть, пялился. — … — А в душе думал про него? — Ты охренел? — Не мешай мне собирать бинго! Да или нет? — Господи, блять… — О-о! Целовал его, заснувшего по пьяни? Тут Иван хватает его за запястья, чтобы отцепить от себя эти ласковые ладони со слишком длинными пальцами. Уши горят, и это не от аллергии. — Ой, — Лука прикрывает рот рукой. — Погоди… Ты ведь не целовался. Верно? С мальчиками — так точно. Иван смотрит на него совершенно беспомощно. Диссоциация отступила, напуганная наглостью совершенно незнакомого человека, и непонятно, с ней было труднее или без неё. Лука немного улыбается, не то с успокоением, не то с жалостью. Потом делает быстрый шаг вперёд и оставляет на губах Ивана короткий поцелуй. — Вот видишь. Всё поправимо. Не грусти так. И уходит к двери, развернувшись на каблуках. На выходе сталкивается с Тиллом, который явно пытается отвязаться от тётушки Ио — та настаивает, что «Это не шутки!» и «Надо думать серьёзно!». Тилл ей отвечает, пока не видит Луку, провожает взволнованным взглядом. Игнорирует воздушный поцелуй. Потом спешит к Ивану, на улицу в домашних тапках, захлопывает дверь со словами «Всё, ма, потом». — Что он тебе наплёл? — спрашивает сразу, с большой тревогой. Иван даже не знает, с чего начать. — Чтобы не пытаться отгадать, где правда, я просто сразу предполагаю, что все его слова — это ложь. — О! Правильно, так и делай… — Тилл неловко потирает себе заднюю сторону шеи. — Извини за это. — Да мне как-то пофиг. — Ну, хорошо. Лука просто очень нервничает. Когда он спокоен, ведёт себя нормально, поверь. — Ты не знаешь, почему именно ложь? Это заставляет Тилла задуматься, пока Иван потирает себе губы. Запоздалый алый кутает его лицо и шею в горячее. Он не успел даже запомнить, какие у Луки губы. — Пожалуй, нет. Мог бы спросить у Хёны, но они оба не любят друг друга обсуждать. Стоит ли моё любопытство того, чтобы причинить им боль? — Ты такой хороший, — улыбается Иван, посмотрев на него с теплом. Тилл чуть толкает его плечом, смущённый. Некоторые вещи никогда не меняются. — Пошли в дом, пока этот сказочник в конец не замучил мою маму. — Подожди, мне нужна правда. Котёнок. Был? — Был, — фыркает Тилл. — Только спасла его какая-то бабка из зала. Я даже не заметил.***
За столом сидят ещё долго. Тётушка Ио подливает чай, который пьётся уже очень медленно, Лука рассказывает очередную занимательную историю — про то, как Тилл на первом курсе пытался научиться играть на скрипке и чуть не выколол глаз декану смычком. — Этого не было, — пытается Тилл. Мать машет на него паловником: — Было, было! Ты мне сам рассказывал по телефону! — Мама, я никогда… Лука сияет, попивая чай маленькими глоточками, как принцесса. Иван ловит себя на мысли: ему приятно на это смотреть. На всех них. На то, как Лука ловит его взгляд и подмигивает. Иван отворачивается первым. Наконец тётушке Ио приходит прекрасная идея. — Ой, мальчики, а давайте караоке! — Сейчас? Все караоке закрыты. — А у меня есть! — она уже роется в буфете, достаёт откуда-то из глубин два портативных микрофона на батарейках, замотанных синей изолентой на стыках. — Купила к твоему приезду. Она подключает микрофоны к маленькой колонке, которую Тилл молча достаёт из рюкзака. Микрофоны дают страшное эхо, когда Лука проводит пальцем по сетке. — Очаровательно! Тётушка Ио открывает ноутбук — старый, с потрескавшимся корпусом, но работающий — и выводит на экран список караоке-треков на Ютубе. Лука следит с любопытством — никогда не видел караоке на ноутбуке, видимо. — Ну, кто первый? — тётушка Ио обводит всех взглядом. — Фрау Морген, — британец проникновенно смотрит ей в глаза. — Разрешите посвятить вам песню. Тётушка Ио хихикает и машет руками, а Тилл закатывает глаза. Лука поёт. А Иван думал, что после концерта его уже ничто не удивит. Песня — что-то старое, кажется, Фрэнк Синатра, хотя Иван не уверен. Музыка как в старом Диснее. Ни одной запинки, ни одной фальшивой ноты. Лука закрывает глаза, когда поёт припев, и в свете кухонной лампы его лицо становится совсем красивым. Он подаёт ладонь тётушке Ио, вытаскивает её, смеющуюся, танцевать на ковре, через привев отпускает, пытается выманить из кресла Тилла. Это уже дохлый номер. Тогда Лука оборачивается к Ивану, и ангельская улыбка напоминает хищную. Вкрадчивый уговор звучит в тексте, переливах колокольчиков его голоса. Свободная от микрофона рука берёт руку Ивана, и этому сложно сопротивляться долго. Лука кладёт его ладонь себе на талию, словно он женщина, и ведёт неторопливый танец, как мужчина. Ивану некуда смотреть, кроме его глаз. Песня заканчивается, но они продолжают стоять. Лука присваивает Ивана с лёгкой улыбкой человека, у которого всё под контролем. — Да, я с радостью выйду за тебя. Думал, никогда не спросишь. Это вызывает смех у тётушки Ио и раздражённый выдох Тилла. Иван отступает назад от Луки и просто садится на своё место. Следующим поёт Тилл. Это совсем другой мир. Никакого артистизма, никаких плавных движений. Только текст. Что-то бардовское, про дороги и поезда. Тётушка подхватывает припев, и они поют вместе, совсем не стараясь звучать идеально. Закончив, Тилл прячет эмоцию в глоток холодного чая. Тётушка Ио вытирает глаза краем фартука. — Ванюш, теперь ты, — говорит она мягко. — Я не пою. — Да ладно тебе! Мы все свои! — Он не хочет, мам, не заставляй. — Да, Фрау Морген, не заставляйте. Позвольте, я его заставлю. Не дожидаясь реакции Тилла, Лука вдруг наклоняется к Ивану и тихо говорит особенным тоном: — Хочешь, устрою, что он тебя поцелует? Я могу. И не краснеет. — Не надо мне, чтобы он меня целовал, — шёпотом отвечает Иван — почти благосклонно. — Надо, конечно. До того, как Иван успевает ответить, Тилл уже оттаскивает Луку от Ивана за шиворот, потянувлись через мать. — Отстань от него. — Что? Я предложил ему равноценную сделку. — Он сказал — не хочет. — Дай человеку самому решить, — Лука смотрит на Ивана в упор. — Сделаю, что он хочет, если уважит нас. Иван молча кликает на «Maybe I, Maybe You» Scorpions, которая выплыла на экране в предложенных видео. — Одну. Тилл открывает рот, но Лука уже вкладывает микрофон Ивану в руки. Первая строчка даётся с трудом. Голос звучит чуждо, тихо очень. Тилл ёрзает на стуле. Но потом — Иван не знает, что происходит. Возможно, дело в том, что связки оттаяли от тепла этого дома. Или в том, что тётушка Ио смотрит на него с той же улыбкой, что и на Тилла. Или в том, что Лука так улыбается, и в том, что песня Ивану нравится. И выравнивается голос. Он закрывает глаза, не думает о дыхании, потому что всё равно не сумеет исправить его, даже если заметит ошибки.Может каждый из нас
Ключик к звездам найти,
Дух надежды поймать —
Одно сердце спасти.
Может каждый из нас
Просто так помечтать.
Может стать ледяным
Без мечты этот мир.
Может каждый из нас
Был рожден для любви
Чтоб огонь не погас —
Свет во тьму принести.
Много боли вокруг...
Кто-то крикнет вам вдруг:
Быть правдивым хоть раз
Может каждый из нас.
Когда песня заканчивается, Иван открывает глаза под аплодисменты тётушки Ио. Тилл рядом смотрит на Ивана новым взглядом. С изумлением и ещё чем-то, чему Иван не может подобрать названия. — Ванюш! — тётушка Ио руками плещет. — Ты же поёшь! И никогда не говорил! Иван пожимает плечами. Он пока не до конца понимает, что произошло. Ловит взгляд Луки, который изучает его, непринуждённо поставив локоть на стол и подперев подбородок ладонью. — У тебя хороший голос. В своей манере, но по-нормальному, без актёрства. Иван смотрит на него и не знает, что ответить. Вечер течёт дальше. Тётушка поёт свои любимые песни, иногда сбиваясь и начиная смеяться. Тилл поёт с ней дуэтом, вытягивает то, что она не дотягивает, дополняет вторым голосом, и это правильнее всего на свете. Лука больше не поёт, только поддерживает. Иван сидит и смотрит на них. Улыбаясь. Он не различает, когда это накатывает — когда реальность снова становится чуть менее реальной. Кухня рябит в тёплом жёлтом свете, голоса звучат через вату, эхо от микрофонов уплывает куда-то в океан. Губы тётушки шевелятся, а слова доходят с задержкой. Тилл кладёт руку ему на плечо, спрашивает что-то — Иван кивает, хотя не расслышал вопроса. Это не страшно. Это даже приятно — быть здесь, но не совсем. Наблюдать со стороны, как кто-то другой занимает его место за столом, улыбается его улыбкой, кивает его кивками. Хороший вечер, думает Иван откуда-то издалека. Очень хороший вечер. Его настоящая жизнь совсем не похожа на всё это. Он как во сне. Дальше Тилл ведёт его в свою комнату, а там всё осталось по-прежнему. Плакаты на стенах, стопка тетрадей на столе, старая гитара без струн — действующую он, конечно, увёз с собой в Брайтон. — Ложись, — Тилл кивает на кровать. — А ты? — Матрас не видишь? На, переоденься. Ивану дают пижаму. Он отворачивается, когда переодевается сам Тилл. — Спокойной ночи. Гаснет свет. Тилл укладывается на полу. И ровно дышит. Иван лежит на спине и смотрит в потолок. Комната знакомая и чужая. Он провёл здесь столько ночей перед выпуском из школы, но теперь всё пахнет по-другому. Звуки другие. скрипы сильнее, темнота светлее. Или того образа этого дома не существовало? Это копия без оригинала? Тилл рядом в комнате. Иван поднимает обе руки к шее. Это старая привычка. Когда мысли разносятся в разные стороны слишком сильно, давление на сонную артерию помогает собрать их в одну точку и остановить. Темнота за закрытыми веками сгущается, пульс стучится в уши. В голове становится мутно, жарко. Мозг немного пьянеет и постепенно немеют губы. Ещё немного. Он инстинктивно отпускает, когда дверь скрипит вдруг. — Тилл? — шёпот, тихий и настойчивый. — Спишь? Тилл не отвечает. Его дыхание не меняется. Кто-то по-фейски зловеще прибредает к матрасу, садится на корточки перед спящим Тиллом, обняв колени одной рукой. Светлые волосы, неубранные теперь, спадают на лицо. — Ну конечно, спишь. В течение минуты Лука просто сидит, пялясь на своего партнёра самым криповым образом на свете, пока в конце концов не встаёт, чтобы подойти к кровати. Иван спешно притворяется спящим, но Лука легонько тычет в его лоб пальцем. — Ты совсем не дышишь, — в полголоса говорит он. — Либо не спишь, либо умер. Иван открывает глаза. В темноте Лука кажется призраком — бледное лицо, светлые волосы, тени под глазами. Глаза тёмные в полумраке. — Я не могу уснуть. Пошли со мной. — Куда? — Глупых вопросов не задавай. Иван смотрит на Тилла — тот спит, подложив руку под голову. — Он не проснётся, — Лука уже тянет Ивана за рукав пижамы Тилла. — Никогда не просыпается, сколько не зови. Так всегда было. И в семь, и в семнадцать, и, видимо, теперь. Иван встаёт и шлёпает по скрипучему полу вслед за Лукой, который каким-то невообразимым образом почти бесшумен. Они поднимаются по древней лестнице. Перила отполированы руками всех тех людей, которые жили в доме за два века с его постройки. В мансарде холоднее, чем в остальном доме. Окно в крыше запотело, за ним — густая темнота. Лука садится на служащую ему постелью подстилку, поджав ноги, приглашает Ивана жестом. — Что будем делать? — Не знаю, это ты меня позвал. — Тилл тебя поцелует. Рассказать, почему? У меня есть план. Иван морщится: — Я не хочу, чтобы кого-то заставляли что-то со мной делать. — А я не хочу быть в долгу! — Сам меня поцелуй тогда. Левая бровь Луки взлетает в недоумении. — С чего вдруг? Мы ведь не так договаривались. — Ты сказал, сделаешь то, что я хочу. — И ты этого хочешь? Иван пожимает плечами, дотронувшись до своих губ кончиками пальцев. — Больше, чем впутать во что-то Тилла ради этого. Но если ты не хочешь, не надо. Лука смотрит одновременно пристально и нет, изучая его. Он такой странный. И такой яркий. Иван раньше не думал, что бывают такие люди. Но что самое главное — они знают друг-друга какой-то день. Это не Тилл. Никакой ссоры внутри, никакой боли, никаких несожжённых писем; Лука — не тот, кто уехал и оставил после себя Марианскую впадину, не тот единственный, кто слишком долго был центром вселенной Ивана. Лука никто. Он поцеловал Ивана один раз и ничего не случилось. Он флиртует весь вечер, или не флиртует, а просто пользуется своей привлекательностью на полную катушку. — А если влюбишься, одинокий щеночек? — улыбается Лука, чуть-чуть наклонив голову в сторону. — Это проблема для другого дня. — И правда. Ладно, будь по-твоему. Лука упирается ладонями в пол по обе стороны от Ивана, наклоняется к нему. Губы у него немного влажные, а дыхание ментоловое. Бесшумно и неторопливо. Иван не думает, хорошо получается или плохо, учитывая его скудный опыт. — Совсем как с песней, — заключает Лука, когда жар, спаявший их губы вместе, остывает достаточно. — Ты прирождённый. — Что? — Талант. Жаль. Я хотел бы записать в список своих добродетелей «Научить целоваться гея-девственника». — ... — Ты так мало говоришь, — он поправляет Ивану волосы, заправляет за ухо выбившиеся из неаккуратного хвоста пряди. — Это ты говоришь слишком много. — А как я иначе докажу, что существую? Это таким, как ты, можно молчать. — Не понимаю… — Основательным. До краёв заполненным… всем. Вес знания, понимания, мыслей прибивает вас к полу, не улетите. Я понимаю, почему вы дружили с Тиллом. Ему всегда есть, что сказать, но он оставляет это в тексты. — Ты ничего не пишешь. Почему? Лука поднимает руки вверх, позволяет телу упасть на свою лежанку, потягивается гибко, жмурко. — Так у меня таланта нет. Ни к стихам, ни к композиции. — Разве так может быть?.. — Разумеется. Я с трёх лет занимаюсь музыкой. Хочешь — Мендельсон, хочешь — Паганини, Сибелиус, Прокофьев. Самые сложные партитуры. Пальцев чувствовать не буду, а сыграю. Я могу петь чисто на беговой дорожке. С воспалением лёгких. Да хоть в затягивающейся удавке. А сочинять своё — нет. Выходит графомания, понимаешь? Тилл однажды увидел ноты в стол, посмеялся. Подумал, я так шучу. Для капустника музыку готовлю. Да я и сам вижу. Я рос на лучших, на гениях, поэтому отвратительность собственных сочинений с самого начала была для меня очевидна. Стихи чуть получше, но если ты однажды бывал на местечковых поэтических вечерах, то примерно представляешь уровень. «Он очень хотел быть поэтом». У Ивана не очень укладывается в голове, как же так. — Может, ты неправильно пробовал? Лука усмехается. — А ты пробовал? — Иногда. Просто так. В голове. Лука не глядя тянется к какому-то ящику Тилла, одной рукой там находит первую попавшуюся бумажку. Укладывает Ивану на колени черновик, небрежно указывает в сторону стоящего на столе стакана с письменными принадлежностями. — Напиши четверостишье. И закрывает глаза, уложившись, словно собрался спать. Иван берёт карандаш. Набрасывает несколько строк, почти не думая — образ на образ, простая игра слов с раем, Раем и паразитами. Из разных книг, которые Иван прочитал, в голове застряло много слов, от города — много образов. Едва карандаш прекращает шершавить бумагу, Лука отбирает листок, читает лёжа. Минуту смотрит, может быть. Потом отдаёт. — Дальше. Иван пишет ещё. Мрачная идея из школы, о которой ему всегда подумывалось написать песню. То чувство, умоляющее сжечь письмо. Когда он останавливается, на странице — целое. С припевом и всё такое. В этот раз Лука садится посреди чтения. Глаза правильного разреза на лице-золотом сечении отбирают текст у бумаги. — Спой. — А?.. — Как в караоке. — Там нет музыки. — Ты её придумаешь. Ты же можешь. Он не знает. Блефует. Пальцем в небо. Они знакомы несколько часов. Потерянный Иван пытается понять по его лицу, как быть — Лука не улыбается, не страдает, вроде бы, своими нервами. Он просто ждёт. Иван закрывает глаза. Пробует первую строчку, сбивается. Не то. Второй раз — уже лучше. Поёт тихо, почти шёпотом, боясь разбудить дом. Голос холодный, может, из-за воздуха мансарды. Мелодия получается маятниковой, местами злой. Незаметно для себя Иван так входит во вкус, что задыхаться начинает. Ему представляется, как музыкально всё это будет звучать. какие инструменты, какие эффекты. Последняя нота — на последнем же издыхании. Лука молчит немного, а потом проводит ладонью по лицу. — Чёрт. — Что?.. Лука качает головой. В темноте трудно разобрать выражение его лица. — Тилл или слепой придурок, или очень заботится о чистоте моего морального облика от греха совершенно чёрной зависти, или так тебя ревновал, что никому не хотел показывать. «Друг мой» и всё. А чем занимается — да чёрт знает, книжки читает, цветочки топчет на клумбе. Безобразие. — Эм… — У тебя не просто хороший голос, — объясняет Лука медленно, тщательно подбирая слова. — У тебя талант. Люди говорят, что это бред, что талантов не существует, но они не правы. Окей? — Какие у тебя планы? — спрашивает Лука почти с усталостью. — На что? — На жизнь. На будущее. Что ты будешь делать дальше? Тилл говорил, ты работаешь в библиотеке? — У меня нет никаких планов. Работать в библиотеке дальше. — И всё? — Да. На губах Луки на мгновение появляется улыбка — прежняя, снисходительно-лукавая, покровительственная и жалеющая. — Ладно, это поправимо. — он встаёт с места, тянет Ивана за собой. — Пошли пока, покажешь мне город. — Ты хочешь пойти гулять. Сейчас. — Ну конечно. — Там холодно. — У меня есть пальто, а тебе дадим куртку Тилла. Не замёрзнет, он под одеялом. Когда крадутся по лестнице, Иван ловит осуждающий взгляд из нулей электрических часов на холодильнике — половина четвёртого утра. На улице пошёл снег. Они в пижамах и уличной обуви, закутанные в куртки. Крупные, медленные хлопья падают в свете единственного фонаря у калитки. Идут по пустым улицам средневекового города. Снег приглушает звуки, делает мир мягче, добрее. Лука задаёт тысячу вопросов — про каждое здание и каждый переулок. Иван отвечает, не привыкший к этому. В какой-то момент Лука останавливается посреди моста через замёрзшую реку, перегибается через перила, смотрит вниз. — Вот тут надо целоваться, — сообщает обстоятельно. — … — Жду уточняющих. — А. Почему тут? — Потому что в романтичной и немного фаталистической обстановке легче будет тебя соблазнить насовсем. — Зачем тебе меня соблазнять, странный человек?.. — Чтобы ты не смог больше жить без меня, разумеется. К Тиллу-то боишься снова привязаться. Целуй, твоя очередь. У Ивана не было в жизни ничего ни романтичнее, ни страннее. Целовать Луку очень легко. Теперь им холодно обоим, прижимаются, шуршат куртками, греют носы о щёки второго. Губы Луки раскрывают губы Ивана и начинается совершенный разврат, так, что приходится оттягивать ему голову назад за волосы и выслушивать смех. — Всё, отстань, ты колешь мне подбородок, — в какой-то момент требует Лука, хотя не освобождает Ивану живот, оккупированный холодными ладонями. — Ты сегодня брился? — Нет… — И вчера нет? — И вчера нет… — Культ щетины. — Отрасти свою и отомсти. — Уже раздумываешь о будущем со мной, — хвалит Лука, кивнув. — Так держать. — В чём твой план? — Втереться в доверие и успокоить, когда из-за количества новых вещей ты впадёшь во фрустрацию и губительные экзистенциальные размышления. Так связь окрепнет, и у меня появится верный последователь. — Остальные новые друзья Тилла такие же необъяснимые? — Лучше бы тебе самому судить об этом. Потом. А пока что пошли обратно. Завтра ты покажешь мне всё остальное..
.
.
