*** 2
14 марта 2026 г., 21:46
.
.
.
Следующие несколько дней Иван проводит в странном, приключенческом состоянии. Это момент из фильма, где инертный Ниочём гуляет везде с «безумной» и «особенной» девчонкой. Та, конечно, отличается от всех остальных и делает всякие неположенные вещи. Он никогда не звал Луку. Ни разу. Но тот встречает его каждый день своего маленького отпуска, спрашивает: «Куда сегодня?» тоном таким, ну, должны все ему. Иван должен в первую очередь, потому что после разговора в мансарде закрепился, как цель номер один. И он отвечает, например, «На болота, топить тебя». Идут через весь город, вниз по улице Волн. Мимо вокзала и последних домов, туда, где начинается бескрайне-плоская равнина Ромни-Марш. Тростник шуршит по обеим сторонам тропы, сухой и жёсткий. Ветер такой силы, что приходится перекрикивать. Лука идёт впереди, его светлые волосы развеваются, пальто полощется флагом под порывами. Когда он оборачивается, утопая дорогими туфлями в топях, улыбка дикая у него, замерзающая на виду у декабря. Иван думает: у кого ещё такие свидания. Обязательно ли человеку думать, что его свидания уникальны? Что его романтика самая романтичная; что места ногами других пар не хожены, ведь никакие дебилы не придут свидаться в такие; что его особенная пара самая особенная? На обратном пути они заходят в крепость Камбер — круглую, приземистую, сложенную из тёмного камня. Камень впитал в себя шторма последних пятисот лет. Лука долго водит пальцем по трещинам в стенах, читает табличку с историей и морщит нос. Немного. Для такого экспрессивного человека он слишком старательно избегает мимики. — Генрих Восьмой, — комментирует Лука. — Отличался скверным характером и любовью к укреплениям. Что-то знакомое. Что-то очень знакомое. Иван не спрашивает, как это понимать. Уже привык, что половина слов спавнящегося рядом с ним британца предназначена не для понимания, а для звучания. На следующий день они поднимаются к церкви Святой Марии. Утро раннее, туристов ещё нет, чайки на крестах вместо них. Птицы смотрят с особенным презрением, как могут только крылатые существа. Тут можно посидеть на скамейке у входа, глядя на черепичные, мшистые крыши, из которых курящие трубы торчат. Внутри здания — часы с кукушкой, на которую Лука почему-то очень смеётся, и смех отскакивает от старых камней. На вечер того же дня запланировано посещение кладбища. Иван показывает гостю города могилы моряков, ушедших в море и не вернувшихся, старые плиты, стёртые имена, высеченные на надгробиях якоря. — «21 августа, 1883. Не сбылись наши мечты», — читает Лука вслух с какого-то памятника. — «Твоя мама». Он садится на каменную скамейку лицом к долине, оплетённой жухлыми розами. Иван рядом. Представляют себе мечты. Один раз едут работать вместе. Луке надо носиться с книгами за Ивана под странными взглядами библиотекарш, которым представился журналистом. «Готовлю статью о работе отдела. Это будет эксклюзив! Первая полоса!» Находится полчаса и для книгохранилища. Запах бумаги и нагретой батареями пыли вызывает у Луки аллергическую реакцию, и он жалуется, что не умеет употреблять таблетки без воды. Всё он умеет. Иван уверен. Иван кладёт две таблетки на язык и целует, как Лука и задумал. Он все эти дни делает то, что задумал Лука, потому что, почему бы и нет? У него всё равно нет собственных задумок. Стопки книг громоздятся до потолка. Иван с Лукой сидят между стеллажами, и британец покачивает основания башен, преисполненный жажды испытать судьбу. Если бы не одна такая башня, они бы не встретились. Иван толкает ближайшую и погребает обоих под бесконечными детективами Кристи. — Мы делаем большие успехи, — констатирует Лука, придавивший Ивана собой на полу. — Надо ещё, чтобы тётки зашли, увидели. — … — Тогда тебя, возможно, уволят, как в приличной консервативной провинции, — объясняет Лука с расстановкой, пока длина пальцев на одной руке мягко обнимает Ивану шею. — Не то, чтобы ты не мог найти ещё одну бездарную работу. Но это должно на время выбить тебя из колеи. — Это мило. — Что? — Очень хочешь получить возможность помочь своему будущему последователю. Луке вообще эта реплика не нравится. Он скатывается в сторону с Ивана, поднимается и уходит из зала. Как позже узнаёт Иван — и из библиотеки вообще, тоже. Даже книги не помог собрать... На следующий день Иван гуляет один. Он не ждал, что Лука останется с ним до конца отпуска. Британец пришёл, когда захотел, и ушёл, когда перестал хотеть, и Иван сломает голову, если будет об этом думать. Сколько времени понадобится, чтобы образ Луки поблек в памяти? А это важно? Время всё равно сделает своё дело. И Иван знает, что дальше его дни будут просто тянуться. Он сможет даже сказать точно, когда именно забудет, какой у Луки цвет глаз. Без примесей других воспоминаний, других событий и других людей. Впрочем, поставить этот эксперимент ему пока не суждено, потому что Лука возвращается на следующий день. Ведёт себя как и раньше, только врёт, рассказывая что-то, о чём Иван не спрашивал, и двигается в микро-ускорении. В букинистической лавке на улице Русалок он очень обстоятельно перебирает книги. Выпрашивает у хозяина дореволюционное издание стихов Бодлера на французском — бесплатно, прикидываясь жадным до искусства студентом. Он не знает французского, просто обложка представительная. В антикварных лавках Лука покупает и выбрасывает дешёвые бусы. У фонтана с каменной девушкой даёт Ивану пить морозную воду с рук, и тот, не торопясь, собирает остаточные капли языком, глядя на стоящего у края фонтанного обода Луку вверх. — Бесстыдник, — одобряет Лука. — Надо однажды отправить тебя в люди с секс-игрушкой в штанах. — Как заставишь? — Не торопи события, малыш, — он упирается Ивану в плечи, пока тот снимает его с обода. Начинают ходить в паб по вечерам. Тилл иногда присоединяется, иногда нет. Когда он с ними, всё по-другому: Лука заполняет собой куда больше пространства. Более театральный, более расправленный на взгляды; больше жестикулирует, звонче смеётся и держится подальше от Ивана. Они не упоминают ни одну из прогулок при Тилле и никогда при нём не трогают друг друга слишком явно — не сговариваясь, потому что, раз уж Лука при Тилле подальше от Ивана, то всё понятно без комментариев. В последний день, когда до отъезда Тилла и Луки остаются считанные часы, вдвоём приходят на вокзал — сидеть на платформе и смотреть на уходящие поезда. Лука покупает два билета до Лондона. Просто чтобы подержать в руках. — Могли бы уехать, — говорит он так, словно они уже сели в поезд по случайности и едва успели сойти. — Поехали. Не едут. Иван ведёт его в свою каморку под лестницей, Лука впервые видит его скудное жильё и молчит настолько долго, что Иван начинает нервничать. — Здесь… — начинает Лука и замолкает. Он явно подбирает слово, которое не будет оскорбительным. — Да, — тут же соглашается Иван. И это Лука ещё не отошёл от воды в ванной дальше по хозяйскому коридору — такая холодная, что руки болят. — Я не об этом, — отрицает он всё равно. Входит, садится на край кровати — единственное место, куда можно сесть. Оглядывается ещё раз. Взгляд впритык к стенам. — Полчаса, — говорит. — На текст. Столько же — на музыку. Книжки Хокинга, книжки Гессе. В голове тридцать миллиардов слов и по факту о каждом ёбаном доме в этом захолустье. И живёшь вот так. Ты — то, что нужно. После этих слов он тянется мимо Ивана и закрывает дверь. Чтобы целовать. Этот поцелуй глубнет на долю каждый раз, когда Иван думает его разорвать. Лампочка покачивается, задетая головой. Лука отпускает только тогда, когда Иван начинает дрожать, слишком долго простоявший в наклонённом положении. В танцующих тенях Лука снимает пальто, а за ним — медленно расстёгивает свою дорогую рубашку, такую же неуместную здесь, как и он сам. Вешает на крючок для курток. Этих дней для Ивана было мало, чтобы понять, как можно быть таким красивым и таким странным одновременно. — Я дождусь какой-нибудь инициативы? — тягуче интересуется Лука, укладывая назад непослушную прядь из чёлки. Иван не очень её любит — инициативу. Он и не знает точно, хочет ли спать с Лукой. Но от молчания тот говорит: — Знаешь, однажды я был с глухим парнем. Ему всё приходилось на пальцах объяснять. — Ты никогда не был с парнем. Лука закатывает глаза, едва-едва заметно сгорбившись от дискомфорта. Тогда Иван целует его, начиная с плечей и груди. — Всё поправимо. Не надо так переживать. — Выходи за меня. — постепенно тает Лука, прикрыв глаза. — Не хочу отдавать гомосексуальную часть своей девственности до брака. — А смысл? — его поцелуи сдаются, проигрывая ответным, более влажным и более мягким. — Завтра уедешь. Не хочу быть женой солдата. Хочу быть свободной, как ветер. Пауза повисает между ними. Взгляд Луки заостряется, он валит Ивана на уже продавленную кем-то до них постель и быстро расстёгивает ему джинсы. — Неправда. Ты ничего не хочешь. Но сейчас захочешь. Иван не вмешивается. Как далеко Лука зайдёт? Как именно он хочет это сделать? Есть определённый элемент азарта в том, чтобы узнать — возможно, узнать что-то, что не понравится. Лука дёргает джинсы за шлёвку: — Раздевайся. Сейчас же. При этом он продолжает нависать над Иваном, обрамленый нимбом из света лампы позади головы. Иван медленно и не очень ловко стягивает футболку. Лежа под другим человеком, невозможно нормально управиться с джинсами, и Лука перемещается чуть ниже, отбирает его усилия. Иван тянется раздеть и свою о Господи! тоже девственную жопу, но Лука не даёт, перехватив запястья. — Фетиш на бельё? — комментирует Иван сипло. — Прости, не надел сегодня кружево. Без лишних слов Лука сжимает Ивана через ткань. Сложно быть полностью готовым к такому чужому прикосновению, какого ещё никогда не испытывал, поэтому Иван почти теряет контроль над своими звуками, поджимает губы. Лука смотрит ему глаза, охотящийся за выражениями, улыбается ласковым оскалом. Двигает рукой медленно, точно. Зрительный контакт заставляет их приближаться друг к другу, взгляд — пунктирная линия и канат, тянущий обоих по льду. Иван приподнимается на локтях, встречая. Лука целует его серией продолжительных поцелуев, пока пальцы надавливают, потирают, разгоревшиеся от трения. — Правильно, — шепчет, когда у Ивана горло заходится от молчания в такой момент, — молодец. Люблю тебя. Лжёт — значит, нервничает. Про это приятно думать. Иван улыбается, прикрыв глаза, хотя совершенно по-мальчишески дёргается под чужими руками и дрожит дыханием. Ему двадцать три года. Многие люди в этом возрасте уже имеют детей, а Иван из тех, кому никогда не трогали член другие люди. — Эгоист, — хмуреет Лука, — внимание сюда. На меня, не к себе в голову. — Я не могу удерживать внимание на словах человека, если они представляют из себя постоянный пиздёж. Лука обижается: — Да что ты привязался к этому пиздежу. Я столько тебе всего сказал правдивого. — Как, например, что любишь? — усмехается Иван и тут же срывается в короткие вдохи и выдохи, отчаяние тела, не готового сдаваться прямо так, на чужих глазах, от дрочки через трусы. Врождённая тяга человека «держаться» вынуждает стиснуть хватку на плечах — ладно-складных, как весь он, Лука. Кожа у Луки нежная, тоненькая; её царапают мозоли на сухих пальцах Ивана. Подбородок у Луки красный, раздражение от щетины, которую Иван не сбрил опять, не ставший возиться ради ушедшего человека. Прикосновения у Луки безжалостные. — Кончай. — А я так не могу, — лжёт Иван. — Доведи дело до конца и вставь мне. Или сам ложись. — Откуда это взялось? — Не можешь? — Иван обнимает его вдруг, как медбрат — буйного психа, поверх рук, и прижимает к себе. Разумеется, всякие попытки в дрочку продолжать больше невозможно. Всё пульсирует, горит без разрядки между двух тел. — А ведь я хочу. Секс или убирайся. Настоящий, пидорский. Голос на ухо сбивает Луке дыхание. Он не дёргается, но замирает, туго натянутый провод под напряжением. — Сначала скажи точно, вставить или лечь. Дрянь. — Брось монетку. — Нет, — упором в грудь ладонями Лука вырывается, ловит его глаза, ощутив, что нашёл лазейку. — Хочешь? Значит говори, что. Какая ещё монетка? Давай, выбирай, если у тебя есть такая важная похоть, она должна быть конкретна. У Ивана дёргается губа. Ему не хочется ни трахать, ни давать. Точнее, обе идеи возбуждают его тело, по-разному тревожат плёнку той безынициативности, что Лука мечтает лопнуть. Но вот идея выбирать и активно выражать какое-то желание просто претит Ивану. Лука так хочет это его желание. Так хочет победить. Заставить Ивана вовлечься, а самому — не хотеть. Не терпеть, не наслаждаться, не признавать, что по женщинам, не быть по мужчинам. — По очереди, — выдавливает Иван. Он кипит. — Что сначала? — незамедлительно настаивает Лука, хотя уголки его улыбки дрожат от страха. Знает, куда бить. Не позволит соскочить. — Ты. Меня. Это было очень трудно сказать. У Ивана даже немного голова кружится. Быть снизу лучше только тем, что меньше нужно делать самому. С другой стороны, это больше похоже на то, как спать с женщиной. Лука с его извращённой логикой может сам перед собой прикинуться, будто всё так и есть, и выдержит секс с парнем. Если так будет, всё же непременно придётся трахнуть его тоже. Стерпит — ну, тогда Иван уже вряд ли придумает, чем его прогнать. Пытаясь скрыть себя, не выдать, Лука снимает с него несчастные трусы и выкидывает прочь с кровати. Задирает ему ноги, осматривает фронт работ. Иван и лицо-то через раз бреет, так что зад, вероятно, выглядит, как зад, а не что-то сексуальное. — Приступай, — добавляет Иван, чтобы не расслаблялся. Если Лука не знает про тонкости ебли в жопу, Иван примет его так. Не будет ничего объяснять, понаблюдает за ужасом и страданиями. Интересно, на члене у Луки какая кожа? Как на губах. Или как лепестки роз. Это обязательно пройдёт охуенно травматично для обоих. К сожалению или к счастью, бывшая Луки, видимо, была свободных нравов. — Смазка где? — Я дрочу с вазелином. На, — он даёт Луке баночку с полки. Лука смотрит с ненавистью. — Серьёзно? — Презервативов у меня тоже нет. Вот так вот. Это некрасиво, вообще-то. Заставлять человека соваться голяком в сральню в первый гейский раз. Но желание надавить на Луку куда выше, чем мораль. Тем более, у Ивана это его первый раз вообще, а Лука пытался заставить его кончить вот так... хм... Подобрать конкретное слово Иван не может. Просто что-то в нём против игры по правилам Луки. Так. Вторжение становится неожиданностью, потому что Иван слишком задумался. Лука разрабатывает его этими своими нежными пальцами, челюсть напряжённая, деревянный. Повезло, что он так поглощён действиями и не видит, что Иван только что почувствовал падение в груди. С каких пор его волнует, по каким правилам играть? Почему не подчинился? Почему не кончил? Не продолжил жить дальше после этого, также, как после любого другого желания Луки? Да если Луке в голову взбредёт, пусть хоть заселяется. Пусть ежедневно кормит Ивана клубникой, а потом таблетками. Пусть пиздит кочергой или дрочит ему через трусы до конца жизни. Пусть уходит в любой момент. Жизнь просто продолжится. Иван откидывает голову и захлёбывается стоном, готовый уронить колени от слабости. Лука замирает. Пальцы внутри — дошёл только до двух, музыкально длинных. В тишине слышно, как колотится его сердце. Или это сердце Ивана. — Что? — тихим, слишком высоким тоном зовёт Лука. Испугался. Его любое пугает в том, что сейчас происходит. — Хватит, — заявляет Иван, ссаживает зад с его руки и садится. Лука сидит, в одних своих брюках с высокой талией. Фигура кажется совсем мальчишеской от отсутствия волос и худобы. Губы сперва сомкнуты, потом приоткрываются — ищет, какую ложь сказать. Что понравилось. Что не понравилось. Что знает, как реагировать на ивановы стоны. Иван наклоняется к нему, чтобы молчал? Целует не глубоко и не целомудренно. Едва различимый звук соединения и расставания губ раскаляет воздух. Они целуются и целуются. Минута. Другая. Ладонь Луки, которая в вазелине не измазана, беспомощно сжимается у Ивана на колене. Волосы Ивана падают Луке на лицо. Лука хнычет, когда Иван гладит его по груди — без достаточной стимуляции, с закрытыми глазами — такое ощущение, что он даже себя не слышит. — Больше не говори, что любишь меня, — искренне мучаясь, просит Иван. Лука качает головой, всё в том же слепо распятом состоянии, но немного успокаивается. — Это любовь Шрёдингера. Она правдива. И нет. Просто не открывай ящик. — Кого из нас бережёшь от содержимого? — Заткнись, Иван, наконец заткнись. На этот раз Иван всё же решает отъебаться от него, одевается. Лука в это время остаётся на месте, провожая его задумчивыми глазами. — Провожу тебя к Тиллу, — наконец говорит Иван, протягивая ему рубашку. — Надо с ним тоже попрощаться. Лука отвергает рубашку и укладывается на кровать, как был. Отворачивается к стене. Лопатки торчат из спины. — Завтра попрощаешься. — Я не встану спозаранку на вокзал… — Встанешь. Я тебя разбужу. Вздохнув, Иван сидит немного на краю, потом гасит лампу и тоже ложится. Узость кровати вынуждает придвинуться — пиздецкое клише. По всем законам клише полагается обнять Луку, полуголого, придавившего собой колючее одеяло. Но он уедет завтра..
.
.
