Форма хаоса

.

.

.

      Сутулая фигура Луки в камере — очень одинокое зрелище. Хотя компанию ему составляют цыганка с нехваткой зубов, косящий бритоголовый кашлятик в занюханой куртке и мрачный качок со сбитыми костяшками. У Луки лоб разбит. Они видели машину: со вмятиной (тормозил явно обо что-то) и острой нехваткой правого зеркала, исцарапанную о тридцать два дерева в лесопосадке. Казалось, даже поместиться между ними не могла бы, а пролетела насквозь. Пока Тилл занимается всем важным, Иван пялится через прутья, не отрываясь. Лука поворачивает на него голову, вдыхает едва заметно и отворачивается обратно в стену, так и не выдохнув. Усталый коп вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает с гулким звуком.       — Меригольд. Прежде, чем Лука даже встаёт, из угла выскакивает цыганка и цепляется за рукав копа, что-то ему вещая на непонятном языке. Коп занудным тоном рассказывает ей, что расценит это, как нападение на представителя власти, если она продолжит. Лука проходит мимо сцены и оказывается перед Тиллом. Тот возывшается ещё сильнее, потому что строгий; потому что Лука без осанки сегодня. Через мгновение он чуть раскрывает руки, и Лука врезается в него, наконец выдохнув.       — Ты хоть представляешь… — начинает Тилл, но прикрывает глаза, морщась, обнимает молча. Он ведь подвергается глазам Ивана — пригвождающим, пылающим от жгучести Блокнота в кармане. Знает и держится даже от намёка на попытку проверить.

***

      — Куда? Ивану некуда, Лука молчит. Тилл старается не выглядеть утомлённым:       — Ко мне.       — Будет большая вечеринка? — хмычет Исаак, сворачивая на главную улицу.       — У девчонок должно быть свидание, они выходные.       — Оставь их уже. Поселись, вон, с парнями.       — Ну, кстати… Ты где остановился, Иван? Неужели у Луки?       — Бежевый двухэтажный дом на Севен Дайалз, — бледно отзывается Иван с заднего сидения, задержку спустя.       — У грымзы с дирижёрской тыкалкой? — оживляется Тилл. Играет бровями, ища понимания то у Исаака, то у грешного неба.       — Эта фурия меня валила каждый год. А Лука с ней под ручки ходил по аллеям между скрипкой и оркестровой практикой… Иван смотрит на Луку так, словно не смотрел на него всю дорогу до этого. Висок прислонился к стеклу, с беспорядка волос почти сползла резинка.       — Хотите анекдот? Едут в машине немец, англичанин и русский. Ещё американец за рулём. Так вот… Руки сложены друг в друга на коленях. Ладони белые с синим, неподвижные — за такие могли бы в исступлении хвататься плакальщицы на похоронах.       — Иван? — кличут спереди, кажется, повторяя это уже раз третий.       — А?..       — Я спросил, как давно ты в Брайтоне.       — М…       — Что-то тебя совсем развезло.       — Можно остановиться? Исаак коротко оборачивается с водительского:       — Приспичило или блевать?       — То и другое, — бездумно отвечает Иван. Машина тормозит под шипастой акацией на обочине, Иван открывает дверь. Берет Луку за руку, дёргает на выход.       — Без подружки по маленькому неудобно или тебе волосы подержать? — комментирует тот безразлично, и не двигается. Голос потрёпан студией, тюремной камерой и лесопосадкой.       — Мне надо с тобой поговорить. Лука поворачивает голову, чтобы подарить свою обессиленную иронию молча. В противовес Иван эмоционирует, сжав его пальцы.       — Это не может ждать, Лука. В выражение британца проскальзывает определённая доля удивления от этого. Но он не сдаётся всё равно.       — Это не моё дело.       — Твоё. Я его даже своим почти не чувствую.       — Боже. Достал, — тяжело двигаясь, Лука нажимает на рычажок собственной двери и выбирается в утренние сумерки под взглядом напряжённо обернувшегося назад Тилла. Иван торопится тоже наружу, быстро огибает машину, забирает Луку — его ладонь заменил своей. Если отпустит, тот куда-то денется сразу, уйдёт в противоположном направлении. Лука волочится позади, совсем без точности переставляя ноги. Иван шагает случайно, куда-то, где их не будет видно из машины. Удачно подворачивается молчаливый двор в двухэтажных домах со всех сторон, кроме набережной — внутрь попасть под аркой. В конце концов Иван садит Луку на иссохшуюся скамейку напротив Ла-Манша и суёт ему пульсирующий невыразимым Блокнот. Лука немного держит его в руках. Ничего не делая. Тогда Иван снова влезает, открывает на нужной странице.       — Музыку надо. Я придумал, запишешь? Сперва у Луки такое выражение, словно он читает через силу. Это отступает слово за словом. Всё, подчистую — от усталости до остатков опьянения и полновесного чувства преданности, которое невозможно предъявить.       — Размер какой? Три четвёртых?       — Не знаю…       — Что стоишь бесплатно? Я жду вокал. Есть ручка? Иван переживает приступ тахикардии, шаря по карманам, пока под пальцы не попадает краденый из паба карандаш.       — Лука—       — Фокус хочешь?       — Какой?       — Из «Темного рыцаря», — он хватает карандаш, целит им Ивану куда-то в зрачок.— Пой. Или не ручаюсь за себя. Из трещины, линии между своих несвязанных связок, из того места, которое пустовало с отъезда Тилла Иван исторгает песню. Первый куплет — ночь и колёса, подпрыгивающие на лежащих. Сбоку море, потому что в Брайтоне везде море. По дороге домой Лука однажды сказал Ивану: «А вон там Франция, через залив, видишь?», и Иван поверил ему, и только полчаса идиотства спустя услышал: «Не Франция это, просто несколько огоньков». Иван слушается того, что ему сказал Лука. Стыдясь откровенности. Того, что добавил по пьяни в текст и Францию, и тёмно-бирюзовый цвет авто, и размер острова, с которого сбегать, только съехав с гор под Эдинбургом. Он угадал лесопосадку. Там и угадывать было нечего. Когда он это сочинял, казалось, что «один язык», на котором происходило ментальное общение с Лукой, потерял всякие берега и вышел на уровень межкилометровой телепатии. Алкоголь делает это — навязывает мысли, что ваша связь с другим человеком необычайно глубока и совершенно неповторима. И это он тоже добавил в песню. Ёбаный кошмар. Когда он заканчивает и открывает глаза, Лука уже всё записал. Сидит, откинувшись на спинку скамьи — с самой прекрасной улыбкой, которая только бывает у человека. Между восторгом и самодовольством, именно так, как Иван у него привык.       — Не ожидал, что ты признаешься мне в любви так скоро.       — ...       — Добро пожаловать в «Примечание». Иван приоткрывает рот, но Лука обрывает его жестом. Вспорхнув со скамейки, он уходит по направлению к акации, помахивает Блокнотом в воздухе:       — Про Тилла не заикайся. Чтобы я этого не слышал.       — Я ничего не говорил.       — Стоит ему увидеть этот трек, как сразу простит.       — Лука, подожди.       — Ну что? — он оборачивается через плечо. После мгновения тишины, ради которой примолкла улица, Иван целует его на фоне расцветающей хмарью панорамы. Без спешки внешней и с такой внутренней, которая закладывает уши. Разрождающееся серо-розовым рассветом небо, отхаркивающее свет сквозь туман; соль и городская гарь. Пролив, почти черный недавно, а сейчас серебристо-персиковый. Проступающий сквозь влажную пелену ветер, ряды белых и терракотовых фасадов, которые его встречают. Путаница крыш и стен, дворы-колодцы. Пирс, напоминающий труп выброшенного на мель зверя или часть горизонта. Больной свет редких фонарей. Иллюзорная Франция на другой стороне необъятный переправы.       — Больше так не делай, — полу-шепчет Иван Луке под это.       — А всё. — Лука кратко облизывает губы, чуть-чуть задыхаясь. — Я теперь покоя тебе не дам. Выйдет вся дружба с Тиллом, а не то буду вены резать. На крыше стоять. В реку бросаться. Всё из-за тебя.       — Вешаться будешь в кладовке? От этого Лука кардинально меняется в лице и без прицела бьёт в живот. Лёгкие Ивана издают что-то хрипло-болезненное, когда он сгибается, пытаясь подавить тошноту. Лука отступает на длинный шаг, глядит непрерывно. Он ударит ещё сильнее, если Иван приблизится.       — Таблетки глотать буду и кидаться на машины, — зловеще даже для себя продолжает он. — Куплю пистолет в подворотне и приставлю к голове. А ты будешь писать обо всём этом и своём нервном истощении. Очень хорошо писать.       — Не буду. Пока верёвку не увижу на шее, ни строчки не напишу. Лука хочет врезать снова в то же место, но Иван выпрямляется, хватает его за шарф и затягивает даже не узел — так, два оборота атласной ткани в узоре морской волны. Ужас, который отражается в глазах Луки в этот момент, похож на ушат кипятка. Иван бросает шарф. Лука оседает на колени, за горло держится, заходясь жутким кашлем, который ничем не вызван. Его почти выворачивает наизнанку. Слёзы в уголках глаз скапливаются. Он со слезами не борется, и кашель вскоре сменяется горьким рыданием. Беспорядочными жестами Лука утирает себе слёзы, а те набегают снова. Иван садится напротив на корточки и мягкими движениями поправляет ему пряди.       — Жестокий, — обвиняет Лука, наказывая тем, что не позволяет взглянуть себе в глаза.       — Да, — ласково соглашается Иван.       — Желаю тебе завтра узнать о раке.       — В последний раз я был у врача в десять лет вместе со всем классом. Если и умру от рака, то внезапно.       — Боженька, миленький, прошу, сделай так, чтобы Иван ни в коем случае не умирал внезапно, он этого не заслужил. Пусть мучается. Лет пять. Удивляясь тому, как мягко может звучать собственный смех, Иван притягивает Луку к себе, чтобы гладить по волосам. Лука жмётся и всхлипывает. «Пальцем в небо, и попал с первого раза, — хочется сказать. — Кто из них тебя душил, отец или мать?»...       — Если я буду медленно угасать пять лет, — колыбельным тоном прогнозирует Иван, — ты собьёшься с ног в поисках лекарства от рака. Устроишь тысячу скандалов докторами в лучших клиниках. Заговоришь с Богом, по-настоящему унизившись, начнёшь свечи покупать. Будешь постоянно плакать и выгорать, потом снова искать лекарство, и так по кругу. Тилл постарается не дать отчаянию сожрать тебя, но ты пошлёшь его и назовёшь лицемерной тварью за то, что он не собирается подыхать от горя по моей грядущей кончине. Ты будешь пить, курить и любить меня сильнее, чем когда-либо полюбишь здорового. Дальше ты будешь до собственной смерти ненавидеть себя за то, как обращался со мной.       — А люди ещё говорят, это я самоуверен.       — Ну что ты. Ты не самоуверен, — Иван целует его в висок, — ты сейчас думаешь, что если сам заболеешь, то даже на могилу никто не придёт.       — Хватит… Перегибать легко. До дрожи. До страха. Иван и не знал, что он такое чудовище. Что сложно — так это остановиться.       — Я люблю тебя, — страшным тоном говорит он, и наблюдает глаза в глаза, как рыдание Луки превращается во внутреннюю истерику.

.

.

.