Форма хаоса

.

.

.

      Лука по-настоящему спит — лицо расслабленное, ресницы отбрасывают тени на скулы. Светлые волосы разметались по подушке Ивана, по его плечу. Пальцы чуть сжаты, будто даже во сне за что-то держатся. Он не мог заснуть полночи. Лежал неподвижно, хотя когда не спишь это очень мучительно, а дыхание никак не выравнивалось… Иван и сам от этого не мог заснуть. В конце концов он воспользовался проверенным методом. А теперь Лука тоже спит. Мешало ли ему дыхание Ивана? Чужая кровать? Мысли? Пошёл к Тиллу тогда, хотя знал, что тот не проснётся. А Иван даже не спал. И Лука об этом знал, вероятно. Иван смотрит на него долго, в меланхолическом утреннем чувстве. Минуту. Пять. Может, час. Потом переводит взгляд на будильник на тумбочке. Без пяти четырнадцать. Поезд ушел часов пять назад. Иван тянется свободной рукой куда-то к полу за мобильником. Квадратный экранчик полуживого кнопочного воина залипает от пропущенных вызовов с неизвестного номера. Сообщения: «ты где?», «мы с мамой на вокзале, ты будешь?», «иван, подними трубку. я пропустил поезд и пытаюсь вызвонить луку на машине ехать, если хочешь приходи». «я уехал». Звук телефона отключён. Тот звук, который у Ивана никогда не было нужды отключать. Иван смотрит на спящего Луку. Ангел. Жизнь просто продолжится. Но поезд уже ушёл. Выбираться из кровати. Остудить ноги о ледяной пол. В коридоре тихо. Хозяева, наверное, на работе. От воды в кране ломит зубы, но Иван умывается долго, трёт лицо ладонями, трёт шею, трёт запястья. Смотрит в мутное зеркало. Его волосы вот-вот дотянутся до плеч… Иван перевязывает хвост, из которого лезут пряди. В облике призрака что-то изменилось, но никак не понять, что именно. Возвращается в комнату. Лука уже сидит на кровати, босой, в одних брюках, измявшихся за ночь, застёгивает пуговицы на рубашке неторопливо и аккуратно. Увидев Ивана в дверях, поднимает взгляд. Лицо будничное, словно ему просыпаться в таком месте — привычное утро вторника.       — Побрейся, наждачка, — голосом ровным, чуть хриплым со сна. И всё. Иван стоит в дверях. Доходит медленно. Медленнее, чем человечество доходило до вакцинации или телефонной связи. Лука здесь. Он не уехал. Он сидит на его кровати и застёгивает рубашку, и говорит побриться.       — Ты меня не разбудил, — сипло тоже. Лука отмахивается, не считая нужным отвечать. Иван идёт обратно в ванную, находит старый станок на полочке (лезвия туповаты). Мылит щеки хозяйственным мылом и так тщательно бреется, как никогда, наверное, не брился. Пену смывает и повторно оценивает свой вид в зеркале. Ожил? Теперь? С горящими от усилий щеками, оцарапавший себе шею, как шестнадцатилетка? Вдобавок ко всему этому Иван залезает в ванну с плесенью на эмали и быстро моется. Душ не работает, поэтому тут каждое мытьё — закаливание: набрать воды в ведро и обливать дрожащее тело. Посреди этих банных упражнений к нему заходит Лука, отбирает мыло и тщательно терзает им руки, немного почертыхавшись в попытках добиться горячего от крана. Голый Иван при этом стоит посреди ванны с ведром и пялится на него во все глаза.       — Ты слишком худой, — комментирует Лука, бросив на него недолгий взгляд. «Поплачь». «Себя видел?» «Извини, исправлюсь». «Ой». «Не смотри». «Ну так выбрал бы кого-то с нормальной фигурой». Иван возвращается в комнату мокрым. Волосы прилипли к затылку, на шее капли.       — Ты собрался тут жить? — спрашивает он Луку, когда наконец одевается (в самый бесформенный свитер и мешковатые из двух своих джинс, чтобы казаться менее худым), и делать больше нечего. Короткий, лёгкий смех Луки становится единственным ответом.       — Погоди-ка, — он сдёргивает простынь и набрасывает Ивану на голову, вытирает ожесточённо секунд тридцать. Затем оставляет его в положении приведения. — Всё, пошли. Накормлю тебя в городе. Кажется, что тощее ебало Ивана скрыли только что. Он стягивает простыню и идёт за Лукой, расстроенный. Старательное бритье уже не кажется таким значительным. На улице солнце слепит. Снег почти стаял, только в тени домов лежат грязные остатки. Воздух пахнет влагой. Лука ведёт Ивана в забегаловку на улице Ракушек, садятся за столик у окна с мутными разводами.       — Будьте добры, полноценный завтрак пожалуйста, — с улыбкой говорит Лука подошедшей женщине в фартуке с изображением пирога. — На двоих. Это он зря. Потому что, когда приносят «завтрак», тарелки полноценно ломятся от жира: яйца, бекон, сосиски, фасоль в томате, тосты, грибы и пудинг там же. Лука смотрит на всё это с непринуждённым ужасом, но самоотверженно берёт вилку.       — Приятного аппетита. Иван покорно ест. Лука любуется им всё это время, иногда подливая чай из заварочного чайника. Сам он без интереса терзает сосиску. Молчат. Расплачивается Лука печального вида купюрой, не глядя на сдачу, и тащит Ивана дальше по городу. К дому тётушки Ио.       — Жди здесь, — и исчезает за дверью. Иван стоит на тротуаре. Солнце потихоньку ползёт к горизонту где-то вдалеке, тени удлиняются. Мимо проходит женщина с собакой — собака обнюхивает его ботинки — женщина извиняется — Иван кивает. Потом снова тишина. Лука выходит через десять минут. У него сумка через плечо. Через пару мгновений, как по команде, к калитке подъезжает междугороднее такси — серое, с шашечками на боку. Водитель, пожилой мужчина в кепке, открывает багажник. Иван ощущает поразительно чётко, как у него расслабилось лицо. Окрасилось в понимание, в «А». Что ж. Жизнь просто пойдёт дальше.       — Мог бы и не устраивать всё это, только чтобы помешать проводить Тилла, — полу-равнодушно произносит он, отступая с пути. Лука закидывает сумку в багажник.       — Я не хотел ехать в поезде. От сидений к концу пути ломит тело, а ещё вечно орут какие-нибудь дети в конце вагона.       — … Водитель садится за руль, заводит двигатель. Лука устраивается на заднем сидении, закидывает в рот леденец бирюзового цвета из таблеточной банки. Иван не знает, зачем он здесь стоит. Зачем брился. Зачем мылся. Зачем вообще всё это. А потом дверца машины приоткрывается шире, и Лука высовывается наружу.       — Ну? У меня нет денег, чтобы покрыть ещё и платное ожидание.       — Что «ну»?.. — рассеянно выдаёт Иван. Небо потихоньку обретает формы, которые для него не характерны. Звук мотора рычит и пышет. Порыв ветра приносит онемение в руки.       — Потерялся? — понявшим тоном произносит Лука и кладёт ему ладонь на щёку. — Садись в машину, мальчик. Дам конфет.       — ...       — И покажу тебе Брайтон. Не теряя его руки, Иван садится. Лука захлопывает дверь позади него, улыбаясь легонько, и водитель трогается.       — Зачем я тебе в Брайтоне? — тихо спрашивает Иван, пока пейзаж старинного домика постепенно удаляется. Лука закатывает глаза на, похоже, самый глупый вопрос в истории человечества.       — О, планы грандиозные, — отвечает он без настоящего ответа.       — Ты даже не дал мне собраться.       — Иван, там нечего брать. И это правда.

***

      Не то, чтобы Иван думал, что будет плохо. Он вообще почти ничего не думал, когда садился в такси. Конец одной серии, начало другой. Сейчас Иван думает: странно, что большой город оказался таким тихим. То есть, Брайтон шумит. На набережной истошают всё истошное чайки, ещё худшие звуки издают уличные музыканты. На площадях много людей, которые сильно гудят, из баров то и дело вываливаются пьяные люди и поют гимн спасения человечества («Sweet Caroline»). Но всё это — фон. На средней громкости. Многолюдье почти не задевает его локтями, в автобусе есть чем дышать. На углах не требуют ответить, кто он и что тут забыл. Брайтон его почти не замечает. Проходит мимо. Удобно.       Есть только один человек, который задевает его локтями и отнимает дыхание. Он сейчас стоит за стеклом, у микрофона кабинке. Одетый в огромные наушники, прижавшие белобрысость. Иван просто выпал из своего черновика и наблюдает, как Лука шевелит губами в мембрану. Потом губы внезапно оформляют страшно высокую ноту, от которой у Ивана тело сжимается, будто сигнализацию услышал. Белёсые брови Луки чуть изгибаются, когда он смотрит на экранчик записи перед собой — чем-то недоволен. Программка нарисовала недостаточно ровную волну? Эхо слабое? Сильное? Кнопка слишком сильно в палец отдаёт, когда нажимает? У Луки есть отношение ко всему. Мнение обо всём. В нём очень много… личности. В день приезда Лука отвёл его в комнату огромной квартиры на Севен Дайалз — к своей университетской преподавательнице по дирижированию, третий сын которой уехал учиться в Манчестер. Его заселили бесплатно на время. На какое время? Почему? Лука на это в который раз велел не задавать глупых вопросов. Лука сказал, что застрелит, если Иван пойдёт устраиваться на кассу или в доставку. Иван сидит на вращающемся стуле, который скрипит каждый раз, когда он чуть шевелится. Ноги подобраны, одна пятка упирается в перекладину. На коленях — Блокнот. Лука торжественно подарил ему этот Блокнот в первый вечер здесь со словами: «Теперь это твой личный дневник. Оборванные мысли, приснившиеся мелодии — всё сюда». Половина открытой сейчас страницы исписана мелким почерком Ивана, половина — требующими много пространства и внимания витьеватостями Луки, который любит ещё зачёркивать по три раза для драматического эффекта. Насколько личным можно считать дневник, если там постоянно присутствует кто-то другой? Кто-то другой, кто пролистывает твои тексты, подписывает предложения за полями и по слуху приметает к наспех начертанному стану уроненные тобой мелодии, ведь сам ты нот не знаешь. Лука выходит из кабины, стягивает наушники на шею.       — Слушай вот это, — глухо стучит в листы со скачущими музыкальными гвоздиками тыльной стороной ладони. — Я только что понял, что ты имел в виду про вчерашний куплет. Остинато на басу, а вокал с задержкой на полтакта. Получится, как будто голос тонет и выныривает. Хочу, чтобы ты спел это прямо сейчас, пока у меня в голове картинка живая. Иван смотрит на него и думает: сколько это уже длится? Десять дней? Двадцать, месяц? Тут искусственный свет круглые сутки — окон нет. Жёлто-синие панели на потолке, красные диоды на микшере, зелёный огонёк на гитарном процессоре. Время суток снаружи можно только угадывать по тому, во сколько Лука уходит за кофе. Без библиотечных смен. Без графика разгрузки фургона, без скрипа ступеней под ногами хозяев дома. Вместо — кофе, ежедневное бритьё, Блокнот и Лука, который внезапно решает, что сейчас самое время записывать бэк-вокал, и вытаскивает Ивана из комнаты через окно (чтобы не будить старушку-профессора). У них нет графика. Всё зависит от того, когда у Тилла в городе другие дела. Лука говорит о том, как они избегают Тилла, очень небрежно. Иван никогда не спрашивал, почему нельзя просто сказать, ведь и без Тилла до отказа забита голова. Мысли проворачиваются быстрее обычного: бесплатно. Бесплатно оставаться в комнате. Бесплатно записывать. Бесплатно питаться песнями по шестнадцать часов в сутки. Это неправдоподобно. Это похоже на сон про полёт, после которого просыпаешься на полу с разбитым лицом. Красно-зеленые панели на потолке мигают. Зеленые диоды на микшере, жёлтый огонёк на гитарном процессоре. Хм.       — О, нет-нет-нет, — доносится откуда-то из-за края. — Тебе уходить через час. Все выпасы во внутренней Монголии откладываются до дома. Его ладонь берут в твёрдую хватку и встряхивают, пустив волну. Встряхнувший приобретает очертания, яркость: сложно игнорировать то, какой Лука яркий. В Иване конфликтует желание ответить и желание молчать. Танцевальным жестом Лука сдёргивает с полки декоративную бутылку, в которую Иван поставил отломанную во дворе профессорши ветку сирени этим утром. Похищение, первая зацветшая ветка перед весной, и всё — чтобы поставить в бутылку в студии. Лука вытаскивает ветку и протягивает Ивану стеклотару, булькнув водой из центрального водопровода Брайтона. Иван послушно берёт и послушно пьёт. Вода отдаёт горьким соком сиреневой коры и ещё чуть-чуть металлом.       — Остинато? — спрашивает он, и улыбнувшийся Лука уводит его в кабинку, слушать запись. В наушниках — то самое, с задержкой. Бас считает удары сердца по телефону. Именно то, что задумал Иван, до секунды. Сам себе ещё не объяснил, только промямлил звукоряд, перекладывая чашки в студийной сушилке. Песня выходит из него, какая-то очень довольная. Ушла надтреснутость из монсарды, когда он пел, как второй раз в жизни. Слова цепляются друг за друга. Лука протягивает второй голос, раскрашивая запись. Звучание так нравится Ивану, что чувство остаётся переполнять его далеко за пределами этих тридцати восьми секунд.       — Давай следующий запишем, — предлагает он после пары мгновений тишины. Лука улыбается улыбкой сделавшего дело:       — Нет. Надо отметить, пошли. Откроем шампанское и захватим караоке.       — А Тилл? Во сколько у вас запись?       — Подождёт. Когда Лука вытаскивает Ивана из кабинки в коридор, оба сталкиваются лицом к лицу с Тиллом. Тот стоит неподвижно, с наполовину снятой курткой. Среди проводов, стоек для инструментов и обклеенных акустическим войлоком стен он выглядит, как хозяин. В долгой секунде молчания Лука медленно отпускает рукав водолазки Ивана.       — Привет. Ты рано.       — Мотик сдох, — поясняет Тилл чуть-чуть хрипло. — Бросил у Джейсаков, гонка отменилась. Ещё секунда. Затем Лука поворачивается к Ивану и даёт ему свой бумажник.       — Иди пока сам. Я тут разберусь.       — Купить себе мороженого? — Иван глядит упором в эти бесстыдные глаза. — Могу ещё переночевать у бабушки, пока у взрослых серьёзный разговор. Лука немного приподнимается на носках, чтобы сказать ему на ухо:       — …Не усложняй, пожалуйста. Иван отпихивает руку с предложенными деньгами и проходит к двери. Тилл с тревожным выражением поворачивает голову то на Ивана, то на Луку.       — Эй. Хоть посмотри на меня, — произносит Тилл, когда Иван проскальзывает мимо него и садится нервно расшнуровывать купленные на ближайшем рынке кеды. На слова оборачивается. Смотрит на Тилла. Тот не знает, что сказать. Иван хватает кеды и выходит на лестничную клетку как был, обувается снаружи, по-цапельи балансируя на одной ноге. За дверью — приглушённый спор, оба тихие. Сколько стоит билет до Рая? Сколько стоит самый дешёвый билет с Брайтонского вокзала вообще? Его на какое-то время притормаживает бетонным запахом подъезда.       — Ты издеваешься?! Ни слова мне не сказал! Я и не знал, что дуэт кажется тебе неполноценным! — вдруг повышают голос в студии.       — Я не хотел торопить события! — отзываются в тон.       — Поэтому притащил сюда моего лучшего друга тайком!       — Ты не видишь в нём ничего за пределами дружбы! Даже не знаешь, от чего та самая дружба оборвалась!       — А ты, значит, видишь всё—       — Ты хоть знал, что твой детский приручёныш такое может?       — Он никогда не писал при мне.       — Вот именно!       — Как наши с Иваном вопросы связаны с тем, что ты прятал всё это? Если я хуёвый друг и всё проглядел в нём, то что сделал тебе? Я был недостаточно хорошим другом, чтобы ты просто сказал мне: «Хэй, Тилл, разуй глаза, Иван талантлив в музыке»? Чтобы спросил: «Чё думаешь о трио»?       — Я не собирался скрывать его вечно.       — А сколько собирался?       — Сколько получится?..       — Лука, блять!       — Ты не поймёшь!       — Объясни!       — Если бы я просто взял и сказал тебе, это был бы новый дуэт и я в дополнение! Потому что вы уже знакомы больше, чем «Примечание» вообще существует, — по голосу слышно, что выдыхается. — Нужно было немного времени, чтобы—       — Допустим, мы резко взяли бы Ивана в группу, хотя хочет ли он, сработает ли, это отдельные вопросы, на которые у меня нет ответа, ведь о твоих планах я понятия не имел, — перебивают. — По-твоему, я такой тупой и не позаботился бы об атмосфере в собственном коллективе?       — Ты творец, Тилл! Главный герой, который всегда найдёт дорогу в жизнь. Мизи, Суа, Джейкоб, Исаак, Дьюи, даже Хёна и Хёнву — все твои. А у меня только ты. И вот этот бесхозный молодой человек — он для меня.       — Ёбаный рот, Лука, ну прости, что у меня есть друзья. Ещё скажи, что снова занялся своей хуйнёй и заблокировал меня в его телефоне.       — Ты меня не слушаешь!       — Я не собираюсь слушать планы по рейдерскому захвату другого человека!       — Ну конечно, принцы с белой гитарой не нуждаются в грязных злодействах.       — Не надо. Не надо вот этого. Не будь мудаком, вот и всё, и люди потянутся к тебе.       — Меня интересуют не «люди», а конкретно твой Такой Близкий Друг Иван. И если ты против, я готов прекратить нашу группу. Так паршиво и неудобно Иван себя не чувствовал уже очень давно. Он вообще давно не чувствовал. Приходится открыть дверь, пройти коридор и застать их двоих, стоящих друг напротив друга, совершенно расстроенных и напряжённых. Лука, как вздыбленный кот перед овчаркой, который вот-вот бросится сражаться насмерть. Тилл — словно его только что ударили ножом в сердце.       — Я готов уехать в любой момент, — произносит Иван чётко. Ему одновременно отвечают, эти самые расстроенные лица:       — Никуда ты не поедешь.       — Зачем вообще приезжал? Взгляд уже направляется в мысли. Руки берут Блокнот, ноги несут к выходу. Он не помнит дорогу до вокзала, но рано или поздно найдёт.       — Я не это имел в виду, — сразу сбавляет обороты Тилл, шагнув к нему и поймав за локоть. — Погоди, стой. Просто, почему ты подыгрывал Луке? Ты хочешь заниматься музыкой? Иван сел в такси не поэтому. Просто Лука обещал показать ему Брайтон (чего так и не сделал). Но потом… Потом:       — Хочу.       — Вот, — кивает Лука, наградив Тилла таким взглядом, словно тот наконец решил математическую задачку второго класса. Иван морщится.       — Я, может, займусь ей как-нибудь сам где-нибудь ещё, и всё. Зачем мне возиться с тем, как вы уходите друг от друга и скандалите. Лука садится на банкетку перед электронным фортепиано, тяжело вздохнув, и берёт тот листок, в котором записывал остинато.       — Да не будешь. Ты вернёшься в анабиоз и будешь там оставаться, замороженный «где-нибудь ещё», где о тебе понятия не имеет ни одна живая душа.       — Это не твоё дело, — почему-то мягким тоном отвечает Иван, снова взглянув ему в глаза. Время, достаточное для падения капли из разболтанного крана, Лука молчит, хотя его губы приоткрылись. Затем он отпускает голову, опадает плечами. В руке медленно сминается листок — слишком громко на тишину.       — Эй… Эй, вы оба, — громко говорит Тилл, стараясь звучать раздражённо, но в этом слышна небольшая нервость. Он отпускает Ивана, садится перед Лукой на корточки. — Эй. Давайте все выдохнем. Иван здесь, он пишет музыку, окей. Прошу прощения за психи, я немного не ожидал. Теперь махнём в бар, пропустим по стакану и как-нибудь всё решим. Ну? Он оборачивается на Ивана в поисках его реакции.       — Ты ведь никуда не едешь прямо сейчас? Иван пытается изобразить выражение на лице, хотя бы плечами пожать, но ничего не выходит.       — Идём. Вставай и дай мне ключи от машины, — Тилл поднимает безвольного Луку, Ивана тоже хватает под руку. Машина — тёмно-бирюзовый «Ягуар» каких-то старых годов, припаркованный поперёк парковочных линий на заднем дворе студийного здания. По пути Иван наблюдает за Лукой, который сидит безучастно, вот-вот развалится. Вот-вот собирающаяся в глазах вода превратится в дождь и выдаст его. «Ты думал, что всё уже получилось?» «Сам же выбрал худого. Молчаливого. Того, кто на самом деле не может попасться в твою ловушку». «Я позволю тебе хоть разрезать мне живот и съесть органы, но не втянуть в противостояние с Тиллом». Напуганный собственной мыслью, Иван инстинктивно ловит взгляд Луки. Поверхностное натяжение сдаётся переполненности чаши, крупные капли падают с ресниц длиной в фалангу. В глазах у Луки — и обвинение, и боль поражения. Ведь он знал. Изначально знал, что у Ивана с Тиллом. От того всё это и городил, ожидая, когда дело вскроется, когда рухнет его карточный домик. Но всё равно пытался. Они говорят на одном языке, слышат мысли друг друга сейчас, но Лука уже всё услышал и всё сказал. Точнее, все его возможные слова потеряли смысл после сцены в студии. Отворачиваются каждый к своему окну, хотя Иван туда не смотрит, зажмурившись, как от боли. Хочется зажать себе рот или выйти из машины на ходу.

***

      Тилл платит за напитки. Выбирает тоже он — виски с имбирным элем.       — Я написал Исааку, попросил нас забрать потом. Лука держит стеклянный стакан с такой небрежностью, что алкоголь оттуда выплёскивается ему на пальцы. Глотки быстрые, даже если совсем без энтузиазма — губами мокрыми и наверняка солёными. В стакане Ивана лёд движется сам по себе, тихо звякая о стенки. Цвет напитка сгущается, как звуки вокруг; на ободе кугляшок лайма.       — Хэй, — Тилл хлопает его по спине не глядя. — Так что с тобой и музыкой?       — Что ты имеешь в виду?       — Что я могу иметь в виду, Иван? Я ничего не знаю об этой твоей стороне, кроме одного куплета, который услышал меньше сорока минут назад. Это не обвинение, по крайней мере не по тону его голоса. Отпущенный воздушный шарик предательства всё равно носится по Ивану, врезаясь в стены груди.       — Я сам не знал, что склонен к этому, до… Там, через Тилла, мрачно и влажно хмычет Лука, и допивает свой виски залпом. Это на фразу, которую Иван оборвал рефлекторно.       — Будете так добры повторить, Стелла? Спасибо. Меня бросила девушка, хочу напиться до отключки. На счёт моего друга, он утешает. Тилл назад внимания не обращает, сосредотачиваясь на Иване.       — Я получу ответ, если спрошу, почему ты не рассказывал, когда уже практиковался? Вы сблизились с Лукой, и с ним было легче говорить? Тилл мог бы быть психологом, если бы захотел. Он так аккуратен в формулировках, так старается быть самым безопасным на свете.       — Я просто заставил его со мной говорить, — буднично-бледно дополняет невидимый за широкой спиной Тилла Лука.       — Дай нам поговорить, — прикрывает глаза Тилл. — Тебе тоже уделю время потом.       — Ты был слишком занят, будучи хорошим другом, и место, откуда что-то видно, было свободно.       — Это место явно было за границами Ивана.       — Говорите. Не мешаю. «Пусть тебе об этом расскажет тот самый Иван, который меня не выставил из своих границ ни разу. До того, как ты объявился». Он выпивает второй стакан и заказывает третий на другой конец стойки, куда уходит, чтобы не слушать ничего больше. Наверное, знает, что не сможет не вмешиваться.       — Чёрт… — тянет Тилл, делает пару больших глотков из своего стакана. — Каждая ссора с ним, как полноценная война.       — …       — Хорошая новость: с каждым разом проходит меньше времени, прежде чем я смогу убедить его, что не враг.       — Прости, что всё так получилось, — Иван упирается ладонями в лицо, глаза зудят. — Я не хотел быть поводом для конфликта.       — Знаю. Всё путём.       — Я просто… «Я ни разу не ложился на рельсы в надежде на поезд из-за бесперспективной любви к нему, поэтому, да, с ним было проще говорить».       — Он проявил инициативу, — с трудом выговаривает Иван, — а я не был против. И писать мне правда нравилось. У меня открылся клапан и тексты полились, идеи, и я был.. так занят... Не хотел пока разбираться с тем, что ты не в курсе, как украли твоего партнёра для сторонних музыкальных потуг. Тилл кивает, переваривая ответ.       — Ты поехал в Брайтон, потому что «был не против»?       — Тилл, — Ивану жарко и тошнит, хотя он не сделал ни глотка, — ты можешь, пожалуйста, не спрашивать ничего о том, почему я поехал в Брайтон?       — … — он немного хмурится, смотрит перед собой, раздумывая дальше. — Вот я сейчас скажу «Конечно», а через месяц вы с Лукой организовали мюзикл, подсели на наркотики или уехали в кругосветку… Иван пьёт то, что должно быть виски с имбирным элем — совсем густое и жгучее, ощущает холод скребущих по коже мурашек, чувствует, как комок проглоченного встал посреди груди, будто в горло проскользнул ещё и лёд.       — Это может ревниво прозвучать, но мне хочется тоже быть там, откуда видно твою жизнь. Луку ты впускаешь. Это потому, что он настырный?       — Потому, что он не ты, — выпаливает Иван. Как лёд выхаркать. Тилл поворачивает голову, и его почти изумрудные глаза широко распахнуты. Иван сцепляет пальцы в замок за головой и запирает себя в клетке из локтей на стойке, прячется. «Я не мог дышать, когда лишился тебя. Не хочу. Не снова. Отойди от меня».       — Я согласился, потому что Лука позвал. Потому что он просто это делает — зовёт, но, если что-то пойдёт не так, жизнь просто продолжится. Точнее, так задумывалось. После долгого молчания Иван приоткрывает лицо, осмелившись взглянуть на Тилла. То, что он видит, описать сложно — удивление чуть расслабилось, перешло в притуплённую грусть или тревогу.       — Ты пытаешься иметь дружбу, при которой не придётся дружить? И дорожить? — с сомнением произносит Тилл. «Ты принц с белой гитарой. Которому не понять».       — Мы оба поддерживаем то, что нельзя назвать никаким словом. Мы не друзья и не… что-либо ещё.       — Иван… — Тилл проводит по лицу ладонью в байкерской перчатке. — Лука сейчас пьёт упадническим поэтом двадцатого века, чтобы только не чувствовать, как ты относишься к вашей связи? «Лука расстроился, что его дело с последователем не выгорело». «Лука ждет, что мы с тобой сейчас станем парочкой или что-то типа того». «Лука поминает свою связь с тобой и всё, что пытался выстроить со мной, одновременно».       — Я… не знаю… «Я точно знаю, что он может броситься под машину сегодня».       — Боже… Какие же вы, ребята… — он смеётся чуть-чуть нервно, но искренне, взъерошив себе волосы. — Слушай, Иван, тут два варианта. Или вы с Лукой учитесь дружить нормально, и тут, опционально, можно попробовать что-то с трио. Или вы не мучаете друг друга. Я люблю вас обоих, но он ведёт себя не очень красиво, и ты, как оказывается, его стоишь. Как долго у них с Лукой было «всё хорошо»? Ни секунды. Потому что не было «всего». Не было ничего, и именно поэтому было так легко. Но он не уехал на поезде. Открыл Ивану дверь такси. Устроил. Подстриг ему волосы. Он готов развалить «Примечание» и разорвать всё с человеком, который его спас — всё из-за Ивана. Теперь приходится разбираться со всем этим. Пить, как солдат в лихорадке перед полевой операцией, и переживать дрожь в ногах — вот сейчас. Встать. Сказать, «Мне надо подышать свежим воздухом». И найти вокзал. Стереть бы его из памяти… Их обоих. Чтобы всё, что было с Лукой, исчезло. Чтобы исчезло всё, чего не было с Тиллом.       — Ты умеешь на гитаре играть? — раздаётся от Тилла, когда Иван со стуком ставит на стол допитый стакан и выдыхает шумно.       — Нет, конечно…       — Давай научу, — он встаёт, предупредив знакомую девушку за стойкой что они вернутся. Иван позволяет Тиллу вытащить себя на улицу; возвращаются к парковке.       — Тебе точно нужен инструмент, чтобы музыку делать. Как ты раньше пришедшие мелодии запоминал?       — Лука записывал их для меня…       — А… да… Они останавливаются у парковочного места. Тилл рассеянно смотрит туда, где должен стоять «Ягуар».       — Честно говоря, я завидую ему.       — В смысле?..       — Ну… я всегда думал, что хорошо разбираюсь в людях. И в музыке. Но тут он меня опередил, — Тилл улыбается на этих словах. — Знаешь, Лука никак не может взять в толк, что исполнять — это тоже творчество. Если бы не его глубокое убеждение в собственной никчёмности, не эта жуткая жажда до чужого таланта… …он бы не узнал. Про Ивана. Иван бы сам про себя не узнал. Потому что его душа в самом деле рвётся не в сольную карьеру, а в анабиоз или в канаву. Он не привык быть замеченным, не привык влиять на окружающих и не чувствует себя безопасно, делая это. До сегодня это было не так заметно, потому что оставалось временным, оставалось одним-только-творчеством.       — У нас угнали машину? — спрашивает он сквозь внезапно полившиеся слёзы, обняв себя за плечи.       — Блять… — длинно выдыхает Тилл. Лезет в карман куртки — наверное, за ключами, — не находит. — Пойдём, скажем Луке, это его тачка. Может быть, его взбодрит необходимость обратиться в полицию… Иван думает о том, что Лука сидел рядом с Тиллом в начале вечера. Со стороны того самого кармана. Они возвращаются в бар. Конечно, Луки там нет. Конечно, на звонки он не отвечает. Пока наконец связавший точки Тилл расспрашивает барменшу, пока в панике прикидывает, какова вероятность, что его партнёр достаточно трезв, пока звонит в экстренные службы, Иван капает слезами в Блокнот. Нарывы выплёскиваются гнилью на бумагу, пьяными линиями карандаша, который дали на баре в виде подаяния.       Волнение Тилла звенит в ушах.       В мозгу бьётся стекло.       Хаос в страницах вздувается мокрыми волдырями.

.

.

.