Напарники

1 – Серега, я соскучился! – лезет на ручки. – Хочу на ужин пойти в ресторан! С тобой. Сергей ловит его на руки легко и привычно, будто Макар весит не больше пухового одеяла. Подхватывает под ягодицы, прижимает к груди, даже не крякнув. В кухне за спиной остывают сырники, но сейчас они подождут. – Соскучился? – переспрашивает с усмешкой. – Я от тебя ни на шаг уже второй день. Ты в туалет ходишь, я и то знаю. Ты в шкафу прячешься, а я нахожу. Что значит соскучился? Но руки не разжимают. Наоборот, чуть сжимают крепче, будто проверяют – не растворится ли, не испарится вдруг этот странный, требовательный, любимый человек. – В ресторан? – голос становится задумчивым. – Сейчас? Вечером? Или прямо так, в пижаме с котиками и с моими руками под... Он не договаривает, трется носом о висок. – В ресторан, значит. Хорошо. Только надень что-нибудь человеческое. Не для меня, а для официантов. Чтобы они не вызвали санитаров. Он опускает Макара на пол, но сразу перехватывает за руку, не дает уйти. – Ужин. Свечи. Дорогое вино. И десерт. Но потом домой. И там... ты уже знаешь. Будет продолжение. Не то, которое в ресторане, а то... наше. Понял, Илюшин? А теперь одевайся. Я пока вызову такси. Он чмокает его в лоб и отпускает, но взглядом провожает, пока Макар не скрывается в спальне. – И чтобы без слез, – бросает Сергей вдогонку. – А то официанты подумают, что я тебя обижаю. Ухмыляется и идет за телефоном, напевая под нос что-то бесконечно нежное, что никогда бы не спел при посторонних. – Приличное?! Я всегда приличен! Платье надену! – возмущенно парирует Илюшин, думая, что скажет Сергей на такое заявление. Бабкин замирает на пороге. Не оборачивается секунду, другую – переваривает. Потом медленно поворачивается, и выражение его лица нельзя прочитать. Что-то среднее между «я ослышался» и «боже, за что мне это счастье». – Платье? – голос подозрительно ровный. – Илюшин, ты... ты серьезно? Платье. В ресторан. К ужину. Со мной. Он делает шаг назад, подходит ближе, смотрит сверху вниз, изучающе. – Какое? – вдруг выдыхает. – Длинное? Короткое? Красное? Черное? Хотя черное – это банально... Но тебе пойдет. Все пойдет. Ты же... красивый. Даже в пижаме… А в платье... черт. Он трет лицо ладонями, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. – Ты это... – голос сел. – Ты наденешь? При мне? Или сначала покажешь? Или... – Он замолкает, качает головой. – Ладно, иди одевайся. А я подожду. И не смей передумать. Понял? Я... я хочу увидеть. Сергей берет телефон с тумбочки в коридоре, но не уходит. Стоит, смотрит, как Макар исчезает в спальне, и думает о том, что этот человек никогда не перестанет его удивлять. И что он, Сергей Бабкин, видимо, тоже ненормальный, потому что ему это безумно нравится. Все нравится. – Хорошо, что мужик в платье тебя уже не смущает, – важно кивает Макар, выплывая в серебристом узком платье в пол, на лямках. На шее нитка фамильного жемчуга, на плечах накинут черный пиджак. Он еще откуда-то взял черные лаковые туфли на каблуке. Светлые русые кудри взбиты, на губах блеск, ресницы чуть подкрашены. – Ну, как тебе? – покрутился Илюшин. – Надеюсь, нас не выгонят из ресторана за мое травести шоу. Сергей не дышит. Он стоит посреди прихожей, сжимая телефон так, что он впивается в ладонь, и смотрит. Смотрит так, будто видит не мужа в платье, а откровение, которое не заслужил, но получил. – Бля, – выдыхает он, наконец. Опускает взгляд, снова поднимает. – Бля, Илюшин. Он подходит ближе, медленно, обводит взглядом: серебристый шелк, облегающий бедра, жемчуг на шее, каблуки, ресницы – все. Потом протягивает руку, касается кончиками пальцев ключицы, спускается ниже, но не ведет, а просто замирает. – Не выгонят, – голос хриплый, как после долгого молчания. – Выгонят – я разберусь. Но не выгонят. Потому что ты... боже... ты чудо. Серебряное. С каблуками. Сергей перехватывает руку Макара, подносит к губам, целует костяшки, нежно, почти благоговейно. – А если кто посмеет косо посмотреть, то я ему объясню, что рядом со мной самое красивое существо на этой планете. И какая разница в платье или в костюме? Ты – это ты. И я дурак, потому что до сих пор не привык. И каждый раз... каждый раз ты меня убиваешь. Хорошо, что живучий. Он, не отпуская руки, улыбается светло, по-мальчишески, совсем не по-медвежьи. – Идем, – говорит, открывая дверь. – Ты хотел ужин в ресторане. Ты получишь ужин. И ресторан. И все, что захочешь. А потом... потом я сниму с тебя это платье. Медленно. Понимаешь? Чтобы не порвать. Потому что... оно тебе идет. И ты в нем... бесценен. Он пропускает Макара вперед, сам замыкает шествие – охранник, муж, поклонник, все сразу. И закрывает дверь, зная, что этот вечер они запомнят оба. Надолго. Навсегда. 2 В ресторане было светло, дорого и пахло деньгами. Хрусталь, шепот официантов, приглушенная музыка, все располагало к чопорности и приличиям. До тех пор, пока в дверях не появился Макар. Серебристое платье в пол струилось при каждом шаге, лямки обнажали плечи, а на лице сияла улыбка, не оставляющая сомнений: он знал, как выглядит, и наслаждался этим. Сергей шел следом – в строгом костюме, собранный, напряженный, как тетива перед выстрелом. Он видел взгляды. Официанты замирали с подносами. Пары за столиками оборачивались. Кто-то с интересом, кто-то с осуждением, но никто не решился ничего сказать, ведь рядом с серебряным видением шел мужчина, от которого веяло такой уверенной силой, что спорить не хотелось. Их столик был в углу, у панорамного окна. Сергей отодвинул стул, помог Макару сесть, сам опустился напротив. И уставился. – Ты что, есть не будешь? – спросил Макар, стреляя глазками через меню. – Буду, – хрипло ответил Сергей. – Тебя. Весь вечер Макар кокетничал. Трогал и крутил жемчуг, облизывал ложку с десертом, поправлял лямку платья, сползающую с плеча. Он клал ногу на ногу, и разрез открывал кружевную подвязку чулка. Сергей пил воду, потому что вино могло бы сорвать тормоза окончательно. Он сжимал бокал так, что стекло жалобно звенело. Он смотрел. Только смотрел и ждал, когда они окажутся дома. – Сереж, а ты устал? – ворковал Макар, касаясь его руки кончиками пальцев. – Нет, – сквозь зубы отвечал Сергей. – Я зол. Есть разница. – Как страшно, – шептал Макар с притворным ужасом. – Мой медведь злой. Что же он со мной сделает? – Увидишь. Они не помнили, как доехали. В такси Макар сидел смирно, но его бедро касалось бедра Сергея, и этого было достаточно, чтобы кровь кипела. Дома Сергей закрыл дверь, повернул ключ. Темнота. Только уличный фонарь светил сквозь щель в шторе. – Раздевайся, – сказал он спокойно. Нет, не спокойно. Чересчур спокойно, отчего по коже Макара побежали мурашки. – Сам. Сергей шагнул вперед, схватил платье за лямки и рванул. Серебристая ткань жалобно затрещала и разошлась до пояса. Макар вскрикнул, скорее от неожиданности, чем от испуга. – Ты... ты порвал! – Куплю новое, – рыкнул Сергей, стягивая остатки с плеч. Платье упало на пол, оставив Макара в одних чулках, кружевных трусах и жемчуге на шее. Бабкин замер. Призрачный свет из окна упал на кожу, на кружево, на тонкую резинку чулок. И у него сорвало крышу окончательно. Макар, заметив его взгляд, развернулся и побежал в спальню, пятки сверкали в темноте, чулки шелестели. Сергей рыкнул по-звериному низко и бросился следом. Догнал у кровати, повалил на постель, навалился сверху, не давая пошевелиться. Зубами подцепил кружево трусов и стянул их, сжимая бедра, чтобы Макар не вырывался. А потом опустился ниже. Целовал живот, пупок, провел языком по члену, уже твердому, истекающему прозрачной влагой. Илюшин застонал, откинул голову, схватился за волосы Сергея, не зная, то ли оттолкнуть, то ли прижать. – Не надо... стыдно... – Почему стыдно? – Сергей поднял голову, лизнул головку, обвел языком венец. – Ты прекрасный. Весь. И здесь тоже. Он взял в рот, глубоко, до горла, Макар вскрикнул, выгнулся, пальцы побелели на простыне. – Не могу... я сейчас... Бабкин отстранился, перевернул Илюшина на живот, приподнял бедра. Вставил с одного движения – смазка и время ожидания сделали свое дело, Макар был влажным, готовым, ждущим. – Будешь кричать, – приказал Сергей, входя резко. – Я хочу слышать. Он двигался так, как хотел: глубоко, сильно, не жалея. Макар кричал, всхлипывал, выгибался и сжимал пальцы в кулаки. Имя Сергея срывалось с его губ вместе с мольбами и просьбами, неразборчивыми, сломанными. – Сережа... пожалуйста... еще... да... там... Когда он кончил, с дрожью, с рыданием, сжимаясь вокруг, Сергей почувствовал это, и сам кончил следом, уткнувшись лбом в лопатку, выплескиваясь глубоко, как хотел, как сам мечтал. Они лежали, не в силах пошевелиться. Сергей приподнялся, глянул вниз. По внутренней стороне бедер Макара текла белая струйка – сперма, его сперма, на бледной коже, на кружеве чулок, на простыне. И Сергей подумал, что это зрелище прекраснее любого заката, любого вина, любого платья. – Красивый, – выдохнул он, укрывая Макара одеялом, и притягивая к себе. – Мой. А тот только кивал с улыбкой, с надеждой и с верой в то, что завтра он снова наденет что-нибудь эдакое, снова убежит, снова будет пойман. И Сергей снова будет догонять…