Спящие

Автозак трясло на ухабах. Внутри было темно, холодно и воняло бензином и чужим потом. Четверо сидели на жестких скамьях, прикованные наручниками к поручням. Зарешеченное окно пропускало полоски серого света, которые скользили по лицам, выхватывая то чей-то подбородок, то сжатый кулак, то мокрые дорожки от слез. Картман не мог заткнуться. — Это полная хуйня! — его голос срывался на визг, отражаясь от металлических стен. — Вы видели этого судью? Эта старая шмара даже слушать не хотела! А прокурор этот, с рожей бульдожьей! Я им все скажу! Я напишу письмо! Вот Трамп придет к власти — он во всем разберется! Он таких как мы не бросает! — Трамп? — Кайл поднял голову. Глаза у него были красные, опухшие, но в них мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Ты серьезно, Эрик? Ты сейчас про Трампа? — А что такого?! — Картман дернулся, насколько позволяли наручники. — Он настоящий американец! Он бы не позволил, чтобы каких-то пацанов за несчастный случай в тюрьму пихали! — Мы убили человека, Эрик. — Я знаю, что мы убили, дебил! Я там был! Но это был гребанный несчастный случай! А нас посадили как каких-то террористов! Если бы я сказал про этого Гаррисона все, что думаю, если бы я рассказал, какой он... — Заткнись, — тихо сказал Кенни. Все посмотрели на него. Кенни сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. Его голос прозвучал глухо, но четко. — Что ты сказал, нищеброд? — Картман скривился. — Тебя вообще не слышно, как всегда. Может, научишься говорить по-человечески, а потом будешь мне рот затыкать? Кайл дернулся. — Эрик, оставь его. Он прав. Хватит. — А ты вообще молчи, Брофловски! — Картман переключился на новую жертву с радостью человека, которому лишь бы на ком-то сорвать злость. — Это из-за таких как ты страна катится в пропасть! Вечно лезете со своими правильными мнениями, а потом удивляетесь, что вас никто не любит! — Что ты несешь? — Кайл нахмурился. — То несу! Вы, евреи, везде пролезете! И в суде у вас свои люди, и в правительстве! А простые американцы в тюрьмах гниют! — О господи, — Кайл закатил глаза. — Мы сейчас в автозаке едем в колонию, а ты опять за свое? — А что? Я правду говорю! — ХВАТИТ! — рявкнул Стэн так, что даже конвоир в кабине дернулся. Тишина повисла в фургоне. Стэн смотрел на них — на Кайла с его вечной праведной злостью, на Картмана с его идиотскими теориями, на Кенни, который вжался в стену и смотрел в никуда. — Мы едем в тюрьму, — сказал Стэн тихо, но жестко. — В настоящую тюрьму для несовершеннолетних. Там, блядь, отморозков полно, которые только и ждут, чтобы таких как мы... — он запнулся, подбирая слово. — Чтобы сломать нас. Мы должны держаться вместе. Если мы начнем грызться между собой — нам конец. Вы понимаете? Кайл отвел взгляд, но кивнул. Картман надулся, но промолчал. Кенни поднял глаза на Стэна и чуть заметно кивнул. Автозак трясло дальше. За окном мелькали серые здания, деревья без листьев, высокий забор с колючей проволокой. А потом ворота открылись, и они въехали внутрь. Воспитательная колония для несовершеннолетних «Стоунвью» встретила их серым небом, бетоном и запахом хлорки, который не мог перебить даже смрад страха. Их выгрузили из машины, как мешки с картошкой. Построили в шеренгу во дворе, пересчитали, проверили по бумажкам. — Марш, Брофловски, Маккормик, Картман, — лениво перечислил охранник с бейджем «Томпсон». — Сюда, уроды. Быстро. Внутри было еще хуже. Длинные коридоры с лампами дневного света, которые гудели, вызывая головную боль. Железные двери с маленькими окошками. Звуки — где-то кто-то плакал, где-то кто-то орал, где-то стучали по трубам. Их раздели. — Раздевайтесь. Догола. Быстро. Шейла Брофловски никогда бы не поверила, что ее сын будет стоять в шеренге голый перед чужими мужиками, которые смотрят на него как на мясо. Но Кайл стоял. Смотрел в стену и стоял. — Повернись. Нагнись. Хорошо. Одевайся. Дальше. Выдали робы — серые, мешковатые, с номерами на груди. Стэн получил 1107. Кайл — 1108. Кенни — 1109. Картман — 1110. — По камерам! Их растащили в разные стороны. Стэн дернулся, пытаясь поймать взгляд Кайла, но того уже уводили в другой коридор. — Не дрейфь, Марш! — крикнул Картман на прощание. — Я тут разберусь! Я Трампу напишу! — Заткнись, — охранник толкнул его в спину. — Шевелись. Стэн остался один. Камера оказалась маленькой — койка, стол, унитаз без крышки, раковина. Запах сырости и чужого отчаяния. Соседа не было — одноместная, для особо опасных или особо слабых. Он еще не знал, к какой категории отнесли его. Сел на койку, обхватил голову руками и сидел так, пока не погас свет. Кенни завели в другой блок. Он шел, глядя под ноги, стараясь не привлекать внимания. Это был навык, отточенный годами жизни с пьющим отцом — стать невидимым, слиться со стеной, не отсвечивать. Не сработало. — Эй, ты! — голос раздался сзади. — Стоять! Кенни замер. Обернулся. К нему подходил охранник — высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой и холодными глазами. На бейдже значилось: «Ш. Нокс». — Ну-ка, повернись. Кенни повернулся. Нокс оглядел его с ног до головы, скривил губы. — Еще один щенок. Слышь, ты, как тебя? Маккормик? Говорить умеешь? Кенни кивнул. — Я спросил — говорить умеешь? — М-м-м, — выдавил Кенни. Нокс переглянулся с двумя другими охранниками, стоявшими в конце коридора. Те заржали. — Чего? — Нокс приставил ладонь к уху. — Ты мышь? Пи-пи-пи? Я не слышу, пацан. Давай еще раз. Как тебя зовут? — К-кенни, — выдавил он, стараясь говорить четче. — Кенни, — передразнил Нокс, растягивая гласные. — Ке-е-енни. А по-человечески можешь? Чтобы я понял, что ты не дебил? А то у нас для дебилов специальное место есть. В душевой. Там с ними быстро разговаривать учат. Охранники сзади снова заржали. Кенни сжал кулаки. Внутри все кипело, но он молчал. Нельзя. Не здесь. Не сейчас. — Я сказал, говори нормально! — Нокс шагнул ближе. В руке у него появился электрошокер. Он пощелкал кнопкой — между контактами заплясали голубые искры. — А то, знаешь, шокер хорошо помогает от заикания. Пару раз по ребрам — и ты у меня заговоришь как диктор на Си-эн-эн. А если по яйцам — так вообще детей не будет. Тебе дети нужны, Ке-е-енни? Кенни поднял глаза. Посмотрел прямо на Нокса. И вдруг, откуда-то из глубины, где жил тот самый Кенни, который выживал в любых условиях, который таскал еду из мусорок и защищал младшую сестру от пьяных друзей отца — вырвалось: — Пошел ты на хер, мусор! Говорить тебе нормально? ИДИ НА ХЕР, ПОНЯЛ?! Я ТЕБЕ НЕ ИГРУШКА, ТВАРЬ! РУКИ УБЕРУ, А ТО Я ТЕБЕ САМ РАССКАЖУ, КАК ДЕТИ РОЖДАЮТСЯ, КОГДА ТВОЮ МОРДУ ОТ ЩЕЙ ОТОРВУ! Голос разнесся по коридору, отражаясь от стен. Охранники за спиной Нокса замерли. Потом один из них — молодой, с глуповатым лицом — фыркнул. Потом второй засмеялся. И через секунду они уже ржали в голос. — Нихера себе, — выдавил сквозь смех один. — Шон, ты слышал? Этот заморышь тебя так послал, что у меня уши завяли! — А голосина! — подхватил второй. — Как из пушки! Нокс стоял красный, сжимая шокер. Его глаза сузились. — Ты, мелкий кусок дерьма... Кенни смотрел на него, тяжело дыша. Адреналин колотил в висках. Он знал, что сейчас будет. Знал, но не мог остановиться. Нокс шагнул вперед, замахнулся шокером, но не ударил. Вместо этого его рука метнулась к лицу Кенни, схватила за подбородок, сжала челюсть с силой тисков. — Рот открой, — прошипел он. Кенни дернулся, но двое других охранников уже подскочили, схватили его за руки, прижали к стене. Нокс разжал ему челюсть, засунул пальцы в рот, нащупал что-то. — Зуб мудрости, — сказал он почти задумчиво. — У таких щенков, как ты, зубов мудрости быть не должно. Мудрости у вас нет. Так что я тебя вылечу. Он сжал пальцы. Кенни заорал. Боль пронзила челюсть, ударила в глаз, в ухо, разорвала голову на части. Он дергался, брыкался, но его держали крепко. Во рту хрустнуло, теплая соленая жидкость залила горло. Кровь. Нокс вытащил руку. На пальцах у него был окровавленный коренной зуб. — На память, — ухмыльнулся он, сунул зуб в карман формы и разжал хватку. Кенни сполз по стене на пол, зажимая рот рукой. Кровь текла сквозь пальцы, капала на серую робу. — Запомни, щенок, — Нокс наклонился к нему. — В следующий раз, когда захочешь выступить, я тебе язык вырву. И скормлю. Вместе с этим. — Он похлопал по карману, где лежал зуб. — А теперь в камеру. И молчи. Потому что если пикнешь, я вернусь и добью. Охранники ушли. Кенни остался сидеть на полу, зажимая рот и пытаясь не захлебнуться кровью. В голове гудело. Прошло три дня. Стэн почти не спал. Еда была несъедобной, соседи по блоку — молчаливыми или агрессивными. Он старался держаться тихо, не отсвечивать. Каждый вечер он думал о Кайле, о Кенни, даже о Картмане — живы ли, целы ли. На четвертый день их выпустили в прогулочный двор. Маленький пятачок бетона, обнесенный забором с колючкой, сверху — сетка. Небо серое, давящее. Стэн увидел Кайла сразу. Тот стоял у стены, вжав голову в плечи. Подошел, тронул за плечо. Кайл дернулся, потом узнал и выдохнул. — Ты как? — спросил Стэн. — Нормально, — голос у Кайла был хриплый, как будто он не разговаривал три дня. — А ты? — Держусь. Появился Картман. Выглядел он помятым, но бодрился. — Пацаны! — зашипел он, подходя. — Вы видели этих уродов? Они тут вообще охренели! Меня разбудили в пять утра и заставили полы мыть! В пять утра, Карл! Я спать хочу! — Заткнись, Эрик, — устало сказал Кайл. — Где Кенни? — Не знаю. Не видел. Они оглядывались по сторонам, искали знакомую оранжевую парку, но Кенни нигде не было. Только серые робы, серые лица, серые тени. — Вон он, — Стэн показал на угол. Кенни вышел из-за стены, но двигался странно. Шел, прижимая руку к лицу, сгорбившись, как старик. — Кенни! — окликнул Кайл. Кенни поднял голову, и они увидели. Лицо у него было бледное, под глазами черные круги. А рот... рот был в запекшейся крови, губа разбита, щека опухла. — Господи, — выдохнул Стэн. — Что с тобой? Кенни подошел, оглянулся — нет ли охранников рядом. Потом убрал руку от лица и открыл рот. Там, где раньше был зуб мудрости, теперь зияла черная дыра. Десна опухла, почернела. — Нокс, — сказал Кенни. Голос его звучал чище, чем обычно — видимо, боль прочистила что-то в горле. — Надзиратель. Я ему послал, а он... — Кенни сплюнул кровью на бетон. — Вырвал зуб. Пальцами. Сказал, что на память. Кайл побелел. — Пальцами? Вырвал? Зуб? — М-м-м, — кивнул Кенни. И вдруг улыбнулся криво, кроваво. — Зато я его послал нормально. Он не ожидал. — Ты чего улыбаешься? — Стэн схватил его за плечи. — Тебе больно? Ты в порядке? — Не в порядке, — Кенни поморщился. — Но живой. Картман смотрел на него, и лицо у него менялось. Сначала было обычное — брезгливое, высокомерное. Потом — удивленное. А потом стало таким, каким Стэн его никогда не видел. Злым. По-настоящему злым. — Этот мусор, — тихо сказал Картман. — Он к тебе прикоснулся? — Эрик, не лезь, — устало сказал Кенни. — Ты себе дороже сделаешь. — Я сказал — этот мусор к тебе прикоснулся? — Да. Картман посмотрел на здание колонии, на окна, за которыми угадывались фигуры охранников. Потом перевел взгляд на Кенни, на его разбитое лицо. — Клянусь, — сказал он. — Клянусь, Маккормик. Я это так не оставлю. Я этого ублюдка... — Эрик, — Кайл положил руку ему на плечо. — Ты ничего не сделаешь. Ты в тюрьме. Тебе тринадцать. — Плевать. Я найду способ. Я напишу Трампу, я напишу в газеты, я... — Трамп тебе не поможет, — жестко сказал Стэн. — Никто не поможет, кроме нас самих. Мы должны держаться вместе, помните? Это только начало. Кенни посмотрел на него. В его глазах была благодарность и усталость. — Держаться вместе, — повторил он. — Ага. Где-то завыла сирена. Прогулка заканчивалась. Их загнали внутрь, развели по разным блокам. Но перед тем как дверь захлопнулась, Картман обернулся и крикнул: — Я запомнил, Кенни! Я его запомнил! Этот Нокс у меня попляшет! — Заткнись, 1110! — рявкнул охранник. Дверь захлопнулась. В темноте камеры Кенни сидел на койке, зажимая рот тряпкой, и смотрел в одну точку. Боль пульсировала в челюсти, отдавая в ухо. Где-то за стеной кто-то плакал. Где-то кто-то стучал по трубам. А в другом блоке Картман сидел и смотрел на стену. И в его голове уже зрел план. Самый важный план в его жизни.