Цветущий вереск
9 марта 2026 г., 05:27
Примечания:
Я буду исправлять, но пока так.
Генри не знал, что он бастард. Он рос, учился ремеслу в кузне у своего отца и готовился однажды обзавестись собственным делом. Раз в месяц отец уезжал и возвращался из большого торгового города с подарками. А они с ма оставались в Скалице. Небольшая проезжая деревня недалеко от Ливерпуля. Тихое место, чтобы научится быть человеком.
У Генри были друзья, с которыми можно было шататься до вечера и тихие ночи у домашнего очага, когда ма будет очередной раз ругать его, вычесывая из волос репяхи и колючки, которые он собрался котившись кубарем в бесконечных поисках приключений. У него было тихое небо над головой и полные карманы семян, чтобы рассыпать их позже вдоль дорог своей взрослой жизни.
Всё изменилось, когда одним особенно жарким летом засуха вдруг обрушилась с невиданной силой. Жители деревни изнывали всё лето, пока однажды с моря не пришел приятный штормовой бриз, а с ним и долгожданная гроза. Казалось бы всё должно было пойти на лад, но вместе с прохладой и небесным блеском — вспыхнули пожары. Пламенеющие вихри не утихали даже под капризными каплями ливня. Сначала загорелся чей-то сарай. Пока телеги с водой добрались до деревни под лай собак и ржание лошадей, пламя перекинулось с одной тростниковой крыши жилого дома на другую. Крохотный городочек, который так и не успел окаменеть в моду больших городов, глиняный и средневековый, балочный и саманный — выгорел до самого основания.
Гром разрывал небо несколько ночей. Дым и пасмурное небо не пропускали солнце. Воздух стал белым от пепла. От семейной кузни осталась лишь печь. У родителей больше не было возможности прокормить их семью. Никто не спешил им на помощь, ибо бедствовали сами. В скором времени не оставалось ничего иного, кроме как отправиться искать убежище в Ливерпуле. Но даже там не нашлось ничего, кроме как обмана, мошенников и конкуренции между ремесленниками. Городская кутерьма быстро съела и без того скудные накопления. Мать Генри вскоре умерла от горячки, испытывая впервые за много лет вдали от кузни настоящий холод и нужду. А позже по несчастливому совпадению его отца убили в проулке пьяные матросы. Загулявшие и глубоко раздосадованные пьяницы приняли Мартина за еврея, что недавно вытянул из них векселями всю кровь. Генри остался сиротой, а вскоре стал беспризорником.
Улицы научили его многому, но и отобрали многое. Волосы кишели от вшей, босые ноги истёрты до грубых натоптышей, пальцы научились красть. Но хуже всего, что уличная жизнь забрала у него то, каким мальчиком он мог стать. Какой ребенок мог бы выйти из него. Весь свет и доброта, манеры и честность, которым обучили его родители рассеялись, оставляя в теле их сына злобного, настороженного, агрессивного зверька.
К началу зимы к нему с хохотом, приплясывая, начали прилетать поддразнивания, что некий господин с острой бородкой разыскивает мальчика по имени Генри. Он отмахивался от глупых насмешек. Генри уже выучил, что ничего хорошего ему не стоит ждать от жизни. Не теперь всё хотело перемениться, чему нельзя было позволить произойти. Господин, если он и существовал, точно не мог искать его. Это должен был быть иной Генри. И всё же… надежда горела в нём, поддетая обидами и безысходностью. Что где-то есть богатые господины, которые забирают мальчиков с улиц за одно лишь их имя.
Он врал себе, что не хотел быть тем самым Генри, но он хотел увидеть этого господина своими собственными глазами, чтобы точно расстаться с надеждой. Юноша вышел к сиру Рацеку Кобыле навстречу из тёмного переулка, как выходит на помахивание кормящей руки исхудавший лис. Мистер не стал делать вид, что появление бродяжки оказалось для него сюрпризом. Можно было даже решить, что тот тоже в свою очередь затаился, позволяя другому ступать смелее на свет. Фонарный огонёк размывал тени на брусчатой улице. Мужчина тут же поймал его взглядом, словно в громоздкий капкан, пришпиливая к месту с таким упорством, что даже если Генри решился изо всех сил рвануть прочь, то ноги бы не послушались его.
Потом его взгляд стал мягче, пока не налился благодарностью, жалостью и облегчением. Генри не знал, что он должен сказать, но он вдруг хотел рассмотреть мужчину ближе. Понять, где он уже мог видеть его раньше. Потому что вдруг почувствовал, что черты эти ему были чем-то знакомы.
— Генри! — вскрикнул Рацик, раскидывая руки широко, приглашая в свои объятия.
Наконец-то ноги двинулись вперёд. Они понесли его раньше, чем он разрешил себе думать о своём намерении. Джентльмен с бородкой рухнул на колени, прижимая к себе Генри так крепко, сколько ему хватало мочи.
— Мой мальчик, наконец-то я нашел тебя, — он бормотал сквозь слёзы. — Мой Генри, мои молитвы были услышаны. О, Генри…
Мужчина хорошо пах, его руки были большими и успокаивающими. Генри плакал, опадая в его руки мёртвым весом, как не плакал даже на похоронах матери или после смерти отца. Ему снова было одиннадцать. Он мог снова быть хорошим мальчиком, отринуть все свои грехи и молить прощения у Господа на коленях до конца своих дней, только если всё это окажется правдой. Только, если этот богатый мистер действительно пришел его забрать к себе.
Вскоре Генри сидел в небольшой квартире в центре Ливерпуля, обритый на лысо, вычищенный от вшей, с натёртыми до мягкости пятками. Ему дали новую одежду, намного дороже, чем он привык носить до этого. Сир Рацек был потомственным дворянином. Он поведал ему страшную правду, которая нисколько не успокоила Генри, а наоборот страшно взволновала. Он был бастардом этого мужчины. Незаконнорожденный полукровка, спрятанный от чужих глаз. Рацек пытался преподнести всю ситуацию мягко, но Генри выучил от уличных ребят, среди бордельных зевак и пьяных матросов — нет ничего хуже, если ты чей-то нагулянный ублюдок, а твоя мать глуповатая шлюха, которую легко одурачить. Это была его гордость среди прочей шпаны, что за ним неводилось подобной грязной родословной. Что он был жертвой честных несчастий, а не липкого греха. Он так разозлился на Рацека, но не мог ему ничего ответить. Ему хотелось кричать, что его мать никогда бы так не поступила. Что она была честной женщиной.
Ночью сомнения всё же догнали его, и он плакал в подушку, думая, что должно быть это Бог наказал его родителей за грехи. Что вся их деревня сгорела, потому что Бог не мог смотреть на грех, который в ней таился. Ему стало страшно за себя. Что Господь ещё уготовил ему? Какие испытания и наказания придут за ним, если он уже пережил худшее? Он накрыл голову одеялом и трясся от ужаса. Ему не хотелось жить. Он хотел на небо к маме и папе, пока не понял в ещё одном приступе слёз, что они попали в ад, и он точно последует вслед за ними за своё воровство и ложь. Они будут вариться заживо в котлах и стенать до конца своих дней под гогот чертей.
«Уж лучше страдать в этом мире…» — подумал он с грустью. И это была его единственная причина, которая держит его на этом свете — страх перед ещё большим загробным страданием. Он чувствовал себя обманщиком, негодником и трусом.
Сир Рацек погодя рассказал Генри, что в нынешних обстоятельствах он не может обеспечить полноценное содержание ребенка в Ливерпуле. Ему принадлежали наделы, дворы и дома в Скалице и теперь, когда она сгорела, то накопленные государственные ссуды нечем было закрывать. Ему необходимо отправиться в Лондон, чтобы уладить множество дел. В той манере, которой Рацеку предстояло решать свои дела, не было ни времени, ни места для ребёнка. Было решено отправить Генри к хорошему дальнему родственнику сира Рацека на севере Англии — сиру Ганушу. Тот жил в неприглядной дикой местности. Поместье его называлось «Грозовой перевал».
Сердце Генри упало в низ живота, когда он услышал два этих слова. Он сразу распознал предсказание за ними. Бог не собирался прощать ему грех. Господь, который видит все бесчинства, теперь подготовит ему стены пекла внутри каменного поместья и он сгорит внутри каменных стен, как уголь сгорает внутри каменной печи. Впервые он умолял сира Рацека о чем-то. Ни о чем он не дерзил просить всё это время, но кошмарный рок так напугал его до корней волос, что он позабыл всю свою былую скромность. Он обещал жить на улицах Лондона, пить из луж, есть краюхи хлеба и ночевать у двери, как собака, если ему прикажут, но только не отправлять на верную погибель в «Грозовой перевал».
— Генри, мой мальчик, сир Гануш — добрейшей души человек. К тому же он воспитывает своего племянника, мальчик твоего возраста, с которым вам будет весело играть вместе. Дом полон слуг и очагов, которые согревают даже в самую угрюмую стужу. А ещё у него полно слуг, которые всегда спешат на помощь. Я никогда не жалел ни об одном дне проведенном в тех местах. Радушие и теплота сердец, куда важнее лихих мест и завывающих ветров.
Генри потупил взгляд.
— Моё дитя… — Рацек заставил его взглянуть на себя. — Неужто тебя пугает само название?
Он не поднял лицо, выскальзывая из хватки пальцев на своём подбородке.
— Гроз в тех местах не так много, если он вообще бывают. Весь год одни туманы да ноющие ветра, а зимой груды снега. «Грозовой перевал» — лишь глупая шутка в названии, которая прижилась с красивым нахлестом на язык без капли логики за ней. Ты веришь мне, мой мальчик?
Генри кивнул. Грозы не пугали его так сильно, как его пугал знак от Всевышнего, который таился за словами. Но он не мог признаться отцу. Если ж он трус, то только он один должен знать об этом. Он собрался духом и смирился, принимая свою судьбу.
***
Карета тащилась по просёлочным дорогом бесконечно, укачивая Генри, который не привык к долгим путешествием, до зеленой тошноты. Всех сил ему стоило удержаться. И всё же, когда карета стала под холмом, не доезжая буквально лишь версту до поместья, то ступив на землю он сразу опорожнил содержимое желудка. Ему было стыдно, но он ничего не мог поделать. Рацек подавал ему бурдюк с водой и носовой платок. Наконец-то Генри пришел в чувства и смог присмотреться к каменной коряге застрявшей на кончике холма. Истасканная замковая печь, а не дом. В теле ещё плескалась тошнота, отравляя последние надежды на лучшее. Он согнулся ещё раз, но в этот раз это была неприличная уродливая отрыжка и натекшая на траву жидкая клякса слюны. Он вытер губы платком и дал знак отцу, что он готов идти наконец-то. Над входной аркой была высечена цифра «1500». Год, когда поместье было возведено. Дверь открылась и толстый мужчина с весёлым нравом тут же затащил к себе в объятие сира Рацека, словно они были не знатными людьми, а молочными братьями. Без всяких церемоний он поприветствовал Генри в той же манере. — Мы теперь семья, — он сказал довольно. Вскоре его представили домочадцам. Ганс Птачек — племянник сира Гануша. Тереза — молодая девочка служанка, которая тоже была родом из Скалицы. Бернард — конюх и садовник. — К весне и осени мы набираем ещё работников, — объяснил Гануш. — Но, а пока нам хватает и своих рук. Дни праздника закончились сразу, как уехал Рацек. И только в это момент Генри почувствовал себя по-настоящему в ужасе от сложившейся ситуации — он был совсем один, на попечении и доброте людей, которые ему были вовсе никем. Тереза была его единственной надеждой. Она была его соседкой — тоже родом из Скалицы. Человеком, который знал его дом. Она была добра, но вся женская часть работы лежала на её плечах. У неё не было и минуты свободного времени для Генри, только добрый взгляд время от времени, полный странной жалости, но хотя бы точно не беспокойства. Потом Генри с опозданием понял, что она видела в нём маленького барчука. Такого же барчонка, каким был Ганс. Два сытых щенка с богатыми отцами и мужскими судьбами, которым жизнь уже устроила в каждом углу тюк с соломой. Пока она сама со своими собственными тяготами в полном одиночестве сносит все невзгоды и не смеет надеяться на большее. Вёдра с водой, каменный пол и липкое тесто под ногтями — её единственная работа отныне и до конца своих дней. Она могла бы спастись замужеством, но в этой глуши не нашлось ни одного жениха. Спустя какое-то время снова стыд взял Генри за горло. Как он мог решить, что Бог его наказывает, если Терезе досталось даже хуже судьба, чем ему самому. А она ведь даже не согрешила. А потом он подумал ещё дальше и испугался мысли, что может её грех страшнее, чем его собственные. Но разве так могло быть? Тереза была хорошей и трудолюбивой. Генри не знал, как начать рассуждать обо всех сложных отношениях между людьми и Богом. Ему и не пришлось больше, потому что вскоре все его неприятности рассеялись. Ганс — племянник Гануша, был тем ещё избалованным заносчивым сорванцом, но он был любопытен и свободолюбив до корней своих белокурых волос. В первый вечер он был наспулен и нелюдим, но он тут же оповестил о причине своего негодования. Сир Рацек посмел привезти из Ливерпуля не сладости или диковинки, а какого-то неотёсанного мальчугана, который к тому же так быстро пришелся по душе дяде Ганушу. — Цыган! — показал он ему язык и убежал, не желая больше показываться на люди весь вечер. — А, казится снова, баловьё малое, — Гануш хихикнул надпивая из крохотной рюмочки бренди. — Перебесится и ещё хвостом бегать будет за нашим Генри. — Генри, не принимай близко к сердцу, мой мальчик. Вы обязательно с ним подружитесь. Генри едва в это верил. Он засыпал у себя на чердаке, перебирая между пальцев нательный крестик своего первого отца Мартина (единственное наследство, которое ему удалось пронести через все злоключения) и впервые молился с надеждой, а не раскаяньем. Ему хотелось, чтобы они с Гансом действительно подружились, потому что не было ничего хуже для одного ребенка, чем жить с другим ребенком под крышей, который тебя ненавидит. Гануш был настроен решительно. Он специально ставил их в пару, как подберется случай. Ганс только злился и топал ногами, а потом рысью срывался в пустошь подальше ото всех. Генри не знал, что должен делать и зачем-то мчался следом, будто это само собой разумеется. Если кто-то убегает — его нужно догнать. Там в поисках Ганса впервые юного Генри поглотила эта невыносимая тоскливая серость местных пейзажей. На долгие мили лишь перевалы поросших холмов и россыпи торчащих валунов. Ветер гуляет свободно, словно сбежавший каторжник, которому бесконечно мерещится погоня. Генри взобрался по корням выше. В небе над ним нависали лишь громоздкие скатанные гусиные перья серых облаков, как будто кто-то вытрусил старую подушку. Генри обернулся назад и «Грозовой перевал» отсюда казался не больше угольного ушка. Ему должно быть страшно, но вместо этого ему впервые становится спокойно. В этом месте некому рассмотреть Генри достаточно, чтобы увидеть все его грехи. Он кричит по ветру. Голос как по струне слетает долгой нотой. И тогда он кричит во всё горло, почти выплевывая все свои внутренности, выхаркивая сердце — он кричит, пока не падает без сил. Колени упираются в тугие стебли травы. Мир такой же пустой после его крика, как и до него. Позже вечером Ганс странно и настороженно рассматривал его, словно он прятал за пазухой нож или вот-вот начнёт есть руками за столом. Ночью он ворочался на соломе и рассуждал, то ему и не нужен Ганс, если он всегда может убежать в пустоши. Может, это то единственное, что он искал. То, что для него подготовил бог. Одну единственную молнию, которая так редко бьёт, но однажды ударит ему прямо в сердце, если он останется посреди пустоши достаточно долго наедине со своими грехами. Но утро началось с того, что Ганс впервые согласился с Ганушем и не убежал. Они идут вместе через двор, как полагается двум одногодкам. Тереза улыбается, протирая полотенцем ложки на скамье. Даже Бернард не может скрыть хитрой искры, наблюдая за ними. Двое шагают, не пророним ни слова, пока не добираются места, на котором вчера стоял Генри. Генри понимает, что Ганс видел его. Что он привёл его сюда для какой-то жестокой шутки. Но вместо этого Ганс спрашивает его, почему он кричал. — Я не знаю… — он отвечает честно и пожимает плечами. — Давай, кто крикнет громче? — он толкает его плечом. — Спорим у меня получится лучше! — Это не игра! — Генри оскорблён. — Раз ты не говоришь, что это, то будет игра! — он топает ногой, но в глазах нет злости. — Ну и хорошо… — Генри вдруг собирает руки на груди, а потом смотрит внимательно на Ганса. — Давай, кто громче свистнет? — Свистеть? — он вдруг округляет глаза. — Это абсолютно неприлично! — Но весело! — Генри вдруг ошеломленно смотрит на него. — Как прожить без хорошего свиста? Он берёт четыре пальца и зажимает кончик языка во рту, выдавая хороший протяжный звук. Ганс явно в ужасе от того, что Генри запихнул грязные пальцы себе в рот, но как только он услышал свист, то его голубые глаза тут же засияли восторгом. — Покажи мне! Как это сделал? — Это же неприлично, — Генри рассмеялся. Мальчик замер, рассматривая его, словно видит что-то новое перед собой. Генри краснеет, потому что это первый раз, когда он улыбнулся после всего. После Скалицы. Он вдруг берет руки Ганса в свои и складывает их. — Держи пальцы вот так, как пирамидку, нет стой… — Ганс повторяет за ним. — Да вот так… Весь день в пустоши он учит Ганса свистеть, и к вечеру вместо вечного шипения и плевков, наконец-то получаются хорошие длинные трели. Они оба радуются, словно в мире лучших побед не сыскать. Они пересвистывали друг друга и ветер, покуда хватало легких и пальцы не начали мерзнуть на ветру. Гануш встретил их и хмыкнул довольно. — Раз вы чепухой вместе научились страдать, будете теперь вместе получать уроки грамоты и арифметики. С того момента они стали не разлей водой. Куда Ганс, туда и Генри. Куда Генри, туда и Ганс. Мир вдруг обрёл свои краски. Когда со свистом было покончено, то Ганс показал ему своё тайное занятие. Стрельбу из самодельного лука. Следующий месяц они мастерили мишени и стрелы, тренировались, кто кого перестреляет. Потом был ещё месяц, где они вдруг заделались рыцарями, которые отправляются в приключения и сражаются на палках, словно это мечи. Эти игры были им уже не по возрасту, но они пропустили в одиночестве своих жизней многие моменты баловства. Даже если это была глупость, кто мог их увидеть в пустоши? Кто мог заставить их прекратить? И всё же возраст подкрадывался незаметно. Вместе с уроками латыни и английского пришли новые темы для разговоров. Пословицы и отрывки речей. Стихотворения. Легенды и поучительные байки. Мысли начинали копиться внутри их непоседливых голов, как надоедливый осадок. Генри уже множество ночей подряд тайком ночевал в кровати Ганса. Так было теплее, к тому же они могли болтать до поздней ночи. Они обычно шептали друг другу какие-то глупости. Ганс любил байки Генри про уличную жизнь в Ливерпуле. Грубые словечки и смелые выходки. Настоящее приключение. Ганс часто не понимал, почему Генри всегда с грустью отзывался о прожитом. — Это же так невероятно! — Ну да, а как же… с голодухи помереть — вот уж потеха. — Но сир Рацек нашел тебя, Генри. Ты теперь с нами. Тебе никогда не придется голодать. Почему бы немного не веселиться, что в прошлом были авантюры, которые не каждый человек переживёт? Генри задумался о прошлом, ответ долго не приходил ему в голову. Он не хотел вспоминать прошлое, поэтому перевел тему разговора. — Ганс, что ты делал здесь до того, как я приехал? Не мог же ты тут жить совсем один? И тогда Ганс рассказал ему, что мог и был. Рассказал ему о смерти своих родителей. Как пустоши заменили ему всё, что у него было. Как Бернард стал ему отцом, пока не приехал Гануш и поселился с ними. Что он настоящий владелец Грозового перевала, но пока он мальчишка, то ему не светит управлять делами самостоятельно. Вдруг они поняли, что у них куда больше общего, чем они до этого разрешали себе замечать. Они оба были сиротами. И, возможно, Ганс был даже горшей сиротой, потому что даже не помнил своих родителей. Потому что всё его детство прошло в этой бесконечной одинокой глуши… Генри пытался понять, какая обида была у Бога на его друга. Ганс казался Генри почти святым. Он не испачкался ни в одном из людских грехов. Он был чист от рождения до самой кончиков его светловолосой ангельской копны. В нём не было зла, и всё же жизнь не была добра к нему. Генри хотел возместить Гансу всё, что не пытался возместить ему Бог. Генри смотрел на Ганса с нежностью и восхищением. Он сильнее всего на свете хотел уберечь его душу, если у него не вышло сделать этого со своей.***
Прошло три года их детской дружбы, когда вдруг они перестали более быть детьми. Их тела менялись и вытягивались. Первые волосы на теле. Глупые усы и редкие бороды. Первое желание, которое волочилось где-то между ног, но было греховным и вредным, как объясняли книги и поучения. Они были теперь подростками. Они и раньше размышляли о прекрасных леди и каких-то милых барышнях, но теперь мысли Ганса крутились вдоль и поперек этой темы с той интенсивностью, словно ничего лучше в мире не придумать. — Разве тебе не интересно, Генри? Попробовать всё то, о чем рассказывают? Столько стихов, столько песен… Должно быть это намного приятнее, чем… — он запнулся, покраснев вдруг. Генри пожал плечами, а потом натянул тетиву настоящего лука, который был серьезным оружием, купленным специально по случаю Дня рождения, подарок Ганса. — Должно быть, — стрела влетела прямо в лунку. — Только в наших краях свободных девушек не сыскать. — Всегда есть омеги… — Ганс поднял бровь, отправляя свою стрелу. — Знаешь, хоть церковь и не сильно приветствует их. Они существа низкие и в брак едва ли годятся. Но они созданы Богом, чтобы утолять чужие похоти. Это разрешено. — Ты хочешь сказать, что взял бы любую омегу? — Разве их пол имеет значение в такой большой мере? Они все одинаковые. — Говоришь о них, словно они не люди. — Это не мои слова, а слова Бога. Кто я такой простой смертный, чтобы с ними спорить? — он оскалился обезоруживающе. Генри нахмурился, но ничего не сказал. Его мать была омегой, и никогда никому и дела не было до всех старозаветных басней про них. Иисус завещал любить всех. — Ты католик, Ганс? — вдруг Генри спросил, словно мысль просочилась к нему в голову только теперь. — Мы ведем свой род с тех времен, когда протестантов не существовало. Сам подумай. А чего ты спрашиваешь? — Мои родители были англиканцами. — А, вот как… — Ганс поджал губы. — Странно, что ты заговорил об этом только теперь. Так вы не считаете природу омег чем-то гадким? — Моя мать была омегой, — он сломал лук об колено, откидывая его подальше и зашагал прочь. — Генри! — он кричал ему вслед. — Генри! Прости! Но слова уже были сказаны. Первая настоящая ссора, которая вдруг вырвала из груди старые детские мысли о природе его рождения. Представить свою мать в объятиях Рацека, с его укусом и ребенком, словно она животное, которое умоляло его сделать это с ним. Теперь с возрастом и количеством знаний в голове, ему становилось ещё хуже на душе. Но представить, что его Ганс, которого он считал лучшим человеком на Земле, мечтает об этом… мечтает стать таким же грешником, как все остальные. Вот, что по-настоящему вырвало из него злость. Бог всегда знал, что Ганс принадлежит «Грозовому перевалу». Он снова победил. Он снова всесилен. Ничего не происходит просто так. На целый месяц между Гансом и Генри затаилась обида. Генри впервые был холоден, и Ганс не знал, как подступиться к нему. Генри начал пропускать занятия и больше проводил времени с Бернардом, стараясь вытянуть из себя собственное желание, собственные сальные мысли, словно они сама грязь мира. Но легче не становилось. Ему хотелось рвать и метать. Он не понимал откуда начать. Как избавиться от своей злости и обиды. Позже летом новость пришла из Лондона. Рацек умер от мора, который накрыл столицу, что-то связанное с нечистотами в воде. Генри унаследовал десяток костюмов, фамильный меч, небольшое количество денег и письмо, которые он даже не стал читать, откидывая конверт на дно сундука. Имение Рацека, большая часть его средств и активов осталась новой семье, которой он обзавёлся в Лондоне за эти года. До самого последнего дня он не позаботился о том, чтобы легитимизировать его, опасаясь за новую семью. Но больше всего Генри был зол тому, что все эти факты скрывались от него. Гануш ни словом, ни знаком, ни намёком не дал ему понять, что от него давным-давно избавились. Что он тратил праздно время, которое ему уже не принадлежало. Это была громадная ссора и Генри ушел из дома вместе с бутылкой в руках. Он никогда не пил. Даже не знал, что он должен почувствовать. Но это то, что делали люди, когда им было плохо, не могли же они это делать зря? Он напился под камнем в пустоши, а потом его тошнило так, как не тошнило с того самого дня прибытия в «Грозовой перевал». Когда он вернулся домой, то от него несло перегаром. Ганс схватил его за ухо и потащил к корыту, приводя в чувство и вымывая. Он кричал на него, требуя ответить, что именно тот наговорил Ганушу. Генри не помнил. Он был расстроен и не подбирал слов. Это был первый раз в жизни, когда Ганс избил его не в шутку, а так словно старался убить. Бернард и мальчик помощник едва ли смогли его оттащить. Тереза выхаживала его целый месяц. Именно тогда он впервые почувствовал странный теплый запах, который от неё исходил. Когда он спросил её, то она улыбнулась горько. — Так пахнут омеги, Генри, — она протёрла его грудь влажным полотенцем. — Твоё тело меняется, скоро ты сможешь различать больше оттенков. И сам станешь тем, кого другие могут определять. Совсем ты вырос уже, наш Генри. — Поэтому ты тут осталась? Чтобы спрятаться? — вдруг спросил он невпопад в полубреду. — Я уже в тринадцать расцвела. Девушки всегда расцветают раньше, хоть альфы, хоть омеги, — она выдыхает. — Мне опасно находится в незнакомых местах подолгу, но ничего плохого в этом нет. Каждый носит то, что может вынести. — Я не вынесу, если дядя Гануш умрёт из-за меня. — Ты скоро станешь альфой, Генри. Есть то, что ты должен понимать о себе, что твоя злость — это не всегда ты. Ты должен найти способ понимать, что из этого настоящее и глубокое, а что поверхностное и глупое, которому хочется вырваться. Когда доктор наконец-то добрался до «Грозового перевала», то ничего утешительного он сказать не мог. Ганушу нужен был покой, но прогноз желал оставлять лучшего. Единственное, что сумел сделать доктор — снять долю вины за случившееся с кого-либо. — Я предупреждал его, чтобы он был умереннее в своих привычках… придерживался диеты, — мужчины протёр окуляры, устало вздыхая. — Видит Бог, он сам накликал своё сердечное расстройство. Доктор обследовал так же Генри и Ганса. Как и предсказала Тереза, Генри был альфой — здоровым, молодым и крепким. Но к ужасу и удивлению всех домочадцев Ганс оказался омегой. Это было клеймо. Позор. Последняя трагедия, которая теперь точно добьёт род Капонов. Но доктор добавил, что пока не стоит переживать ведь до первого цикла ничего не известно наверняка. Но одно дело циклы Терезы, которые были в тихом доме пожилого альфы, детей и двух бет. Другое дело первая течка омеги в доме с половозрелым альфой. Домочадцы теперь смотрели на Генри с опаской, как на что-то нежелательное. Словно он был диким зверем, которого увидели вдруг спущенным с цепи. Генри всё больше и больше времени проводил вне дома, помогая Бернарду. Спустя два месяца Гануш скончался во сне. Его сердце остановилось. Перед смертью никто не осмелился рассказать ему о деликатном общественном положении Ганса. Все надеялись, что Гануш ушел с тихим сердцем, оставляя «Грозовой перевал» в руках прилежного наследника. Ганс Капон стал полноправным владельцем своего имения. Тайну его пола была пока упокоена в тихих каменных стенах. Каждый вечер все они шептали, чтобы худшее обошло их. В это же время отношения Генри и Ганса превратились во вражду. Генри некуда были идти. Перевал был его единственным пристанищем. И Ганс спешил попрекнуть его этим. — Если ты хочешь тут оставаться, то должен отработать своё место и еду, как любая другая наёмная прислуга. Их уроки, прогулки, споры, совместные мечты… остались далеко позади. Генри умывался потом, выполняя постоянные издевательские требования Ганса. Некому было прийти и остановить молодого лорда. Бернард пытался вмешаться, но Генри тут же встревал, стараясь спасти старика от лишних проблем с Гансом. Генри выполнял все приказы и просьбы так, словно они приносили ему удовольствие, словно он просил о них. Он не мог бросить Бернарда, не мог расстраивать его враждой. Он хотел всё исправить. Дать Гансу время остыть. Генри был молод и силён, но он изнашивался, тупел, уставал, как любой чернорабочий. Детская игра Ганса в строгого хозяина продлилась недолго и сама собой однажды резко оборвалась. Он должен был быть рад, но худшая беда накрыла Генри с головой — скука. И внутри этой скуки жил молодой альфа, который выскребал себе место в мыслях Генри, чтобы вырваться наружу. Когда наступил его первый гон, то Ганс привязал его зимой в амбаре на цепь, ехидно улыбаясь, словно это такая шутка. Но это не было шуткой — это было то, в кого они превратились. Если есть в мире настоящее унижение, то он испытал его не на улицах Ливерпуля, а в тот первый гон под родными крышами. Он никогда не чувствовал ничего хуже. Разрядка за разрядкой и пустота. Огромная невыносимая тоска и одиночество, которые разъедают даже сильнее, чем бесконечная похоть. В какой-то момент он был рад, что вокруг была темнота и холод, что боли и тумана в голове было так много, но потом ему казалось, что вот-вот он умрёт. На секунду ужас перед погибелью, а после укол надежды, что пытка прекратится, когда он умрёт. Это была Тереза, кто вдохнул в него жизнь. Она пахла ужасно сладко и тепло, как жаркий летний день перед самыми сумерками. В её руках плед. Он пропитан насквозь её ароматом. Она кинула его сверху на его ослабленное тело и тут же растворилась где-то между дверей амбара, словно не приходила вовсе. Большей доброты Генри не знал в своей жизни. Запах омеги сотворил для него чудо. Тонкий, нежный, успокаивающий, в нём проснулось сразу столько нежности и заботы, ласки, которую до этого он не способен был узнать. Ему казалось, что он может раствориться в самой душе Терезы, если вдохнёт аромат достаточно глубоко. Как омеги могут считать порочными, если это самое прекрасное, что он испытывал в своей жизни? Самое светлое и невинное? Через минуту он понял почему. Он наблюдал со стороны за своей похотью, поддетой сладостью аромата. Запах, который теперь не ласкал, а жег внутри ноздрей. Одеяло грело, распаляло, сжигало его тело. Он был одновременно в Раю и Аду. Он точно не был человеком. Он точно не принадлежал Богу. Утром всё его тело болело. Ганс брезгливо отщелкнул цепи. — Ты не знаешь, прошел ли мой гон… — Генри едва ворочал языком. — Ты уже не воняешь, — он ответил ему брезгливо. Следующие полгода прошли спокойнее. Горе наконец-то оседало внутри них. Злость уходила, и на её место взгромождались грусть и апатия. Генри снова было разрешено ужинать с Гансом и остальными. Ещё вчера они были невинными детьми, а сегодня сидят за столом, словно за их плечами десятилетия разногласий. Им обоим было не больше пятнадцати. И всё же многое в свои руки сумела взять Тереза. Теперь, когда Генри чувствовал странную привязанность к её запаху, то она начала прорезать свой путь к тому, чтобы направлять Генри. Каждый вечер, когда они мыли посуду на кухни, она не одними словами, но и своим запахом подталкивала Генри в сторону примирения с молодым господином. Словно они вели два разговора одновременно. Он боялся спросить её напрямую. Может быть, это то, что она хотела — чтобы Генри понял всё только сам. Остаток зимних дней прошел, словно один бесконечный однообразный вечер, но даже от скуки он не стал мириться с Гансом. Обида и уязвленное самолюбие горели в нём с такой силой, что он готов был вырезать себе сердце, но отказался бы хоть раз взглянуть на Ганса, как на своего друга. Ему хватало Терезы и Бернарда, которые были полностью на его стороне. Ганс не способен был и дня без них прожить. Он должен быть благодарен, что все они вместе терпят его выходки. Следующий раз, когда он посмотрел на Ганса с подобием прежнего тепла, был в день его первой течки. Генри спал у себя на чердаке, когда во сне запахло домом и свежей маминой выпечкой. Это был один из самых светлых снов за всю его жизнь, но он уже чувствовал, что он где-то совсем на грани пробуждения. Это было предрассветное время. Ему пришлось через силу расцепить глаза. Он проснулся, но не от того, что выспался. Дело было в чем-то ином. Он посмотрел под одеяло и почувствовал жар. До его гона оставался месяц, но первые циклы могут быть разными по длине, интенсивности и продолжительности. Так ему объясняла Тереза. Но потом он понял ещё одну вещь — запах не уходил. Он знал этот запах, конечно. Крохотные нотки омеги, которая неумолимо расцветала под крышей их дома. Всегда такой тонкий и едва ощутимый крохотный аромат, который рассеивается от вдоха рядом с ним. Но теперь Генри словно утопили в Эдемском саду, заливая всеми красками и подробностями этого запаха. Он настолько откровенный и понятный, читаемый, густой и яркий… словно Ганс стоит обнаженный перед ними, раскрывая все свои секреты. Он вдыхает полную грудь, пытаясь утолить своё любопытство. Это не запах Терезы, подобранный, как по нотам, выстроенный. Нет, это что-то совсем другое — дикое, как сами пустоши. Необъятное. Это не разговор — это громкий протяжный крик, унесенный ветром, это свист растянутый между холмов. Это лязг выпущенной стрелы. Генри чувствует, как его сердце пропускает удар… — Ганс… — срывается с его губ. — Я иду, Ганс. Он спешит по лестнице так тихо, как только может, но быстро. Когда он входит в комнату, то в голове становится густо от интенсивности аромата. Он возбуждён, конечно. Но кроме похоти внутри него странный необузданный интерес. Он никогда ещё не чувствовал ничего подобного. Комната словно соткана из Ганса, состоит из него. Словно все фрагменты его души разбросаны в разных уголках, спрятаны под кроватью, запутались в волосах. Генри страшно, потому что ни один человек не должен подходить так близко к душе и мыслям другого. И всё же… — Генри… — стонет Ганс, вытягивая руки к нему. Его рот широко раскрыт. Воздух вдруг смещается и теперь он знает, что это разговор без слов. С него самого стекает душа, как талая вода. Им не нужно слов, им нужно только не бояться того, какие ответы уже внутри них. Они так плохо говорят на языке, который достался их телам. Как два ребёнка, что тычут пальцами на предметы и придумывают им какие-то несуразные новые названия. Генри подходит ближе. Ганс весь залит краской, его рука между ног. Он слаб и почти не в себе. Генри наклоняется к его шее, вдыхая сладкую отраву его тела. Ничего прекраснее, чем это просто не может существовать. Руки Ганса скользят по его спине. Он вдыхает аромат у его шеи, закапываясь в него, словно крольчонок, который ищет норку, чтобы спрятаться. Генри чувствует вдруг странную слабость внутри себя, нежность, а потом обиду. — Я не зверь, Ганс… — он говорит ему, вдыхая ещё раз аромат. — Я не дам тебе то, о чем ты просишь. Я не возьму тебя только потому, что твоё тело зовёт меня. У меня есть сила воли… с цепями или без. — Генри, нет… — ногти цепляются за его плечи, на глазах слёзы. — Но я не жестокий человек. Я поступлю с тобой лучше, чем ты поступил со мной… — он снимает через голову свою платяную рубашку, оставляя её в руках Ганса. Когда он выходит из комнаты, то закрывает дверь за собой с внешней стороны, отрезая удушающий туман запаха и отрезая шанс Гансу выбраться из комнаты до конца его течки. Без Ганса в своих руках он чувствует себя наполовину отрезанным, пустым, несчастным. Словно от него отрезали кусок. Ему хочется лечь под дверью и выть от боли. Лишь потом позже, когда он приходит на кухню, наливая себе воды, он понимает, что это были не его чувства, а чувства Ганса. Генри уходит в пустоши с луком Ганса. Все звери исхудавшие после зимовки — ловить некого. Он бродит в низинах, и вдруг замечает цепочку из телег и экипажей, нагруженных доверху утварью и мебелью. Все они ползут в сторону «Мызы Скворцов» — поместья по соседству, которое многие года пустовало. Он рассматривает движение со странной обеспокоенностью. Теперь, когда Ганс вошел в цикл, его тайна может быть раскрыта. И он, конечно, постарается подружиться с ними, потворствуя прежним привычкам своего любимого дяди. Генри чертыхнулся и поспешил домой. Но как только он сделал шаг на порог. Громкие болезненные стоны рвались из комнаты. Аромат рвался ему в кишки, разрывая там всё когтями. Волна из болезненной, ноющей, отчаянной тоски выбила из него дух, откидывая обратно за порог. Он закрыл нос рукой, отворачиваясь и стараясь отдышаться. Терезы забрала из его рук лук. Он смотрел на неё, но не видел у девушки того же беспокойства. — Как Ганс? — Ты бы мог ему помочь. Альфа рядом лучше, чем ничего. — Он забеременеет. — Мы можем что-то придумать. Есть способы… — Это его ноша, Тереза. Не наша. Не нам решать за него. — Это его первый раз, Генри. Ты не знаешь, как это… для нас. — Он ещё может сберечь себя для кого-то лучше. — Тебе необязательно спать с ним. Ты можешь просто быть с ним, — Тереза забирает лук из его рук. — Ты вышел сегодня утром без посторонней помощи. Ты ничего не сделал с ним. — Почему ты не можешь быть там? — Я не альфа. — Тереза… — он опускает голову в руки. — У нас новые соседи. — Линдоны, я знаю. Сир Ганс говорил, что они оповестили его о скором прибытии. — Что они за люди, как думаешь? — Посмотрим. Она клацнула его по шее, закатывая глаза. — Не переводи тему. Иди к нему, пока мы все не сошли с ума от его криков. — Тереза… — Генри ты пытаешь его больше, оставаясь тут, чем когда-либо в своей жизни. — Он сам пытал меня… Почему мне нужно быть мудрее и помогать ему? — Потому что ты любишь его сильнее, чем он вообще умеет любить. Генри даже не стал спорить. Он только посмотрел тупо перед собой и проговорил просто. — Даже если я не могу мучить его, как он меня. Я всё равно должен позаботиться о его будущем. Одна ночь не стоит всей его жизни. — Ох ради бога, Генри! Он не девушка! Каким образом они будут проверять его девственность? — она сказала ему прямо, почти злясь, что он вытянул из неё это. — Ах… Да… точно. — Ах да точно. — Ты уверенна, что средство поможет ему? Если вдруг… — Мне помогает. Генри кивнул, не спрашивая больше. Он не хотел этого. Если бы не Тереза, то он бы сбежал на всю ночь в пустоши и не возвращался до самого утра. И всё же он зол. Он так зол. Ад ждёт их всех. Каждого, кто хоть раз ступал в стены «Грозового перевала». Бог собрал у себя за пазухой своих любимых грешников. «Они существа низкие и в брак едва ли годятся. Но они созданы Богом, чтобы утолять чужие похоти» — Как тебе, Ганс, быть рождённым уже наполненным грехом? Генри заходит в комнату, и запах тут же сменяется. Это ярость, которая пылает в синих глазах и… по-прежнему желание. Теперь это больше похоже на испытание для силы воли. Весь день в этой постели ушел у Ганса, чтобы точно выучить, как лучше выудить то, что ему причитается, когда выдастся момент. Генри снова только послушный наёмный рабочий на побегушках у своего лорда. Он снимает с себя одежду и тут же кидает её в руки Гансу, наслаждаясь злорадно, с какой рабской зависимостью он втирает ткань в своё тело, вдыхает её. Блондин выдает все эти звуки и довольные стоны, от которых зудит под подбородком словно от едкой сладости. Генри рассматривает Ганса с интересом. Он вырос вместе с ним. Они видели друг друга обнаженными тысячи раз. Теперь всё иначе. Его напряженное сухое тело, приставший розоватый член, тяжело качающийся между ног, тонкие золотые волоски под мышками и на лобке, розоватый овал аккуратных губ. Генри чувствовал себя странно. Он никогда не думал о нём, как о чем-то, чем он может обладать. Он до сих пор не видит этого в нём. Он любит его, но это любовь к своему брату, а не любовнику. Его тело кричит на него, гормоны душат, но он не может ничего сделать… он не может взять то, что не его по праву. Он раздет, тем не менее. Ганс жадно рассматривает его тело. Его грудь всходит и опускается, словно впервые в жизни он видит то, что не может вместить внутрь себя до конца. Генри подходит ближе и Ганс распластывается по его телу, прижимаясь к нему щекой, оставляя поцелуи и легкие укусы. Он даже не знает, откуда он набрался всего этого. Возможно, это просто что-то инстинктивное, что живёт в омегах. И прежде, чем он успевает понять Ганс между его ног, вылизывая там, где запах сочится из гланд в небольшой зоне между бедром и пахом. Голубизна глаз залита чернотой, когда он опускает к его члену. Зрелище настолько дикое, что Генри даже не знает, что он должен делать. Прежде, чем он успевает решить Ганс уже пытается взять его глубже внутрь своего рта, куда-то внутрь себя, доставая носом почти до живота. Прежде чем стало поздно, Генри отшатывается держа себя у основания члена и отталкивая Ганса за плечо. Поздно. Он кончает и основание члена болезненно раздувает в пустоту, слишком резко, чтобы было приятно. Он откидывает голову назад, пытаясь перевести дух и не выдать болезненный стон. Гормоны Ганса успокаиваются, запах вдруг становится похожим на нежное поглаживание. Голубые глаза смотрят на него затуманено и устало. Генри аккуратно вытирает своё семя с его лица и груди, стараясь не размышлять ни о чем слишком тщательно. Ганс льнёт к каждому прикосновению, словно ведомый. Генри садиться на кровать и притягивает его к себе, сжимая в своих объятиях. На минуту становится очень тихо. Ганс дышит часто, но спокойно. Генри пытается передать ему, что он не собирается никуда уходить. Запах вокруг него начинает клубиться горячим паром, наполняя комнату ароматом из детства. Цветущий вереск. Запах первых каплей дождя на сухом камне. Свежесть весеннего ветра. Терпкость осени. И всё же Ганс стонет, требуя. В его глазах слёзы. Его член трется об него. Он гладит его волосы и спину, пытаясь утешить, успокоить. Но у него нет такой смелости. Это Ганс… его Ганс, как он может коснуться его? Испачкать его? Ганс будто бы слышит вопрос, берёт его лицо в свои руки и целует его, отвечая. Это крохотная вещь, нежная, невесомая. Но в груди Генри сжимается что-то острое, что тут же прокалывает ему сердце. — Пожалуйста… — Генри умоляет. — Дай мне спасти тебя. Ты достоин лучшего… Ты достоин всего… — Убей меня, если ты не собираешься забрать у меня это, то убей меня… — Ганс сжимает его плечи, врезаясь зубами. — Убей меня или забери это, я так устал… я больше не могу. Генри не реагирует на горячность своего друга. Лишь помогает им глубже забраться в постель, укутаться их смешанным ароматом. Весь вечер только руки и запах. Всё тело Ганса в синяках, потому что Генри не давал ему взять инициативу в свои руки, когда Ганс пытался использовать каждый возможный трюк и хитрость. Всё, что мог, чтобы получить своё. Когда Генри вышел утром исцарапанный, весь в засосах и злой, как собака, то Бог наградил его красивым безоблачным рассветом. Он поприветствовал восходящий день у камня с членом в руках и бутылкой виски. Ганс не простит его сразу, но он простит его со временем.
