Грозовой перевал

      Остаток течки прошел спокойнее для Ганса. Генри не возвращался в свою комнату на чердаке, засыпая вместо этого в небольшой нише в амбаре. Тереза и Бернард не сказали ни слова Генри. Не задали ни одного вопроса. Солнце продолжило вращаться вокруг холмов. Генри был занят во дворе. Им нужно было починить ограду. Пара камней сошли вместе с растаявшей наледью. К тому же им надо было починить несколько колёс, перед тем как они смогут снова спокойно отправляться в поездки, когда земля совсем просохнет. Когда Генри возвратился к себе в комнату, то домашняя неразбериха окончательно превратилась в затишье.       К четвертому дню в доме наступило больше шума и толоки. Ганс наконец-то пришел в себя и уже вовсю командовал Терезой, раздавая ей поручения. Насколько Генри понял из обрывков фраз, то им понадобиться больше прислуги в доме и рабочих рук на лето. Но, а пока они доживали их шестнадцатую весну.

***

      Генри выскользнул со двора, как только выдалась возможность. В его руках лук Ганса, потому что свой собственный он разломал тогда в пустоши. Он жалел о своей потерянной вещи, но не стеснялся брать чужое. Гансу лук теперь ни к чему, когда он полностью вошел в роль владельца поместья. Детские игры остались позади.       Генри натягивал стрелу, метясь в почерневшую за зиму соломенную мишень. Мысли всё время возвращались к комнате. К запаху, к стонам, к ощущению тепла чужого тела. Генри чувствовал себя оторванным от смысла происходящего. Значимых вещей происходило так много и так неожиданно, что их настоящее значение начинало проясняться только после. Он всегда думал о Гансе, как о своём брате, лучшем друге, иногда как о несносном аристократе, который наконец-то оперился достаточно, чтобы пить кровь из своих слуг до конца своих дней. Роли, которые были понятны. Но то, что произошло между ними в той комнате, было за переделами того, что можно было предвидеть.       Генри опускает взгляд на свои грубые пальцы, истерзанные каждодневной работой и вдруг вспоминает, как они же пропадают в нежном тёплом тепле. Как спустя несколько несмелых попыток он нашел что-то внутри Ганса, что отозвалось в нём бурной реакцией. Не прошло много времени и почти вся ладонь вмещалась среди скользких безупречно гладких складок, словно его тело пыталось найти замену узлу, что должен наполнить его. Руки вдруг потеплели от одних лишь образов произошедшего. Словно он был снова с ним в комнате и горел изнутри.       Запах Ганса до сих пор до конца не растворился, сколько бы он не вымывал щеткой ладони в холодной воде. Призрачный аромат цветущего вереска, словно следует за ним по пятам. Вкус возле гланд горьковато-солёный, но почему-то и сладкий тоже. Нежная бархатная кожа. Искусанные губы, набухшие кончики сосков и потемневшие до насыщенного малинового оттенка ореолы вокруг них. Мышцы живота, которые прорезаются под кожей напряженные и дрожащие каждый раз, когда крохотная влажная полоска жидкости выстреливает из члена. На какую-то минуту Ганс устало валится довольный, но уставший глубже в объятия рук, что сжимают его до синяков. Он поворачивает голову и в его голубых глазах столько нежности и любви, словно все океаны позабыли свои места на карте и решили упокоиться в этом взгляде.       — Генри… — шепчет он снова, как восхищенное тихое удивление, а потом как счастливое подтверждение. — Генри…       Генри наклоняется и поцелуем забирает своё имя с его губ, словно собирая капли росы с лепестков жасмина. И потом он потерян сам, закапываясь пальцами глубже в его тело, не отпуская губы, чувствуя собственное возбуждение, что скользким движением упирается где-то внизу чужой поясницы. Ему так хотелось соскользнуть ниже, взять всё сразу, но он не мог. Когда наваждение стремилось захлестнуть его с головой, то он снова и снова, причинял себя боль узлом, который раздувался резко в пустоте, где ничего его не сдерживало.              Ганс, к его чести, как бы далеко он не был потерян в собственной дымке, ни разу не попросил его оставить метку на своей шее. Даже в самой глубине своего помутнения в нём не живёт безумное желание стать одним целым. Ему не пришла идея дать шанс Генри стать тем, кто может клеймить его. Разрыв, который не перепрыгнуть ни одной течке и гону — разница их происхождений.       Ещё одна стрела влетает в мишень.       Но всё это неважно. Важно то, что переделы неизведанного и запретного стали ему доступны. Что тайна, которую Ганс скрывал от него — известна. Он был влюблён в него раньше. Внутри запаха запеклось столько грусти и вожделения, юношеских взглядов украдкой. В каждом поцелуе надежда, что они окажутся полны ответа, а не жалости смешанной с неконтролируемой похотью.       Сердце бьётся под рёбрами. Потому что теперь очередь Генри изнывать от величины своей влюбленности. Уже четверо суток в его голове нет ни одной другой мысли. Все они возвращаются к Гансу. Он чувствует себя самым счастливым и несчастным человеком. Внутри него сходят и опадают волны нежности и страсти. Он то жалеет, что не дошел до конца. То готов плакать от радости, что сумел поступить верно в худшую из минут.       Но ещё была глупая ребяческая нервозность. Он боялся попасться Гансу на глаза. Встретиться с ним трезвым и полным воли, чтобы узнать в безразличном взгляде всю величину собственной глупости и ничтожности. Жестокая шутка, которую сыграла с ним судьба, позволила прикоснуться к самому сокровенному, что есть в этом мире — к душе человека, которая наполовину состоит из твоей собственной.       — Генри, ты посмел взять мой лук без разрешения? — голос прозвучал звонко у него за спиной и Генри обернулся. — Ты позволил себе полагать, что подобная дерзость сойдёт тебе с рук?       Ганс смотрел на него с усталым спокойствием. На его плечах шерстяной плащ. Одежда самая грубая и тёплая. Та, которую он обычно надевал, когда точно знал, что они собираются провести весь день вдали от дома. Ветер поднялся, раздувая светлые локоны по его лицу. Генри долго молчал, всматриваясь в образ. Если бы он только мог рисовать кистью и красками. Если бы он только мог запомнить Ганса навсегда таким. Молодым, полным своей гордости и крутого нрава. Его молодой хозяин. Названый брат. Его первая любовь. Генри легко улыбнулся, позабыв в своих мыслях, о чем был вопрос.       — Вам уже лучше, милорд? — Генри сделал шаг навстречу.       — Я задал тебе вопрос, Генри, — Ганс спустился к нему. — Ты должен отвечать немедленно, когда тебя спрашивает твой лорд. Должно быть было бы неплохо выбить из тебя дерзость плетьми.       Генри ухмыльнулся.       — Тогда вам придется сделать это собственноручно, мой лорд.       Ганс никак не отреагировал, только подошел ближе и выдернул из его ладоней лук, смиряя Генри нечитаемым, но по-прежнему спокойным задумчивым взглядом. Они стояли близко теперь. По телу прошлась волна тепла, знакомого и успокаивающего чувства. Та первая нота запаха Терезы, когда она укрыла его своим одеялом. Но теперь оно было постоянным. Одно присутствие Ганса рядом с ним и мир становится понятнее и спокойнее. Блондин смотрел на него внимательно.       — Я чувствую себя уже лучше, — голос звучал почти неслышно. — Спасибо, что спросил.       — Прости… — Генри прошептал, хотя ветер вдруг ворвался шумным потоком между ними, почти не давая словам звучать. — Что взял твой лук без разрешения.       — Что? Я не слышу! — Ганс морщился, стараясь услышать сквозь ветер слова.       — Я говорю… Прости! — он крикнул ему сквозь ветер. — Прости, что…       Слова застряли у него в горле. Столько вещей, за которые он должен был просить у него прощение.       — Нет! Генри! Это ты прости меня! — он кричал в ответ, его взгляд серьезный. — Я не должен был…       Они стояли напротив друг друга на ветру, не зная как продолжить. Столько всего произошло между ними за прошедшие дни. Они могли извиниться до бесконечности, но имело ли это смысл? Всё, что у них есть в этом мире, это только они сами.       — Генри… — Ганс делает шаг навстречу и теперь они так близко, что Генри улавливает его теплый запах. — Ты ненавидишь меня теперь?       Вопрос повисает. Они и не заметили, как солнце скрылось за темными тучами. Капли дождя медленно падают, укрывая пустошь влагой.       — Я не… — он не знает, что ответить. — Я не хочу, чтобы ты стал грязным, как я. Я не хочу испачкать тебя…       Ганс хмурится. Капли начинают падать быстрее, пока не срываются в ливень. Генри оглядывается и понимает, что они не успеют добраться до Грозового перевала теперь, когда ливень разыгрался. Он берёт его за руку и тянет за собой под камни. Но поздно их волосы и одежда уже мокрые. Они прячутся в небольшой пещерке, в которой так тесно, что им едва ли везет, спрятаться достаточно, чтобы дождь не доставал до них.       Дыхания сбиты, они стряхивают с одежды те капли, которые ещё не успели впитаться. Генри по старой привычке помогает ему. Пальцы вдруг убирают мокрые локоны со лба. Ганс смотрит на него со странным ожиданием. Взгляд на секунду опускается к его губам, а потом прячется в стороне.       — Ты не хочешь испачкать меня, — Ганс начинает. — Но это я чувствую себя грязным…       — У тебя нет причин. Ты ничего не сделал.       — Ты тоже ничего не сделал!       — Я воровал, я врал… я чуть не… поддался греху, — Генри сжимает руки в кулаки. — Там с тобой.       — Грех? — Ганс вдруг спрашивает удивленно. — Это то, о чем ты думаешь, Генри? О божественном наказании за свои проступки? Поэтому ты не прикоснулся ко мне?       — Бог наказывает меня всю жизнь, Ганс. Он видит меня и мои грехи так ясно, как никто другой. Грехи Рацека, моей матери, Мартина… — Генри говорит честно. — Он испытывает меня и наказывает, как бы я не пытался доказать ему, что достоин его прощения.       — Дети не наследуют грехи своих отцов, невежда, — Ганс хмурится снова. — Бог милосерден и прощает грехи. И даже если так… то плевать на Бога, Генри!       — Ты не можешь так говорить! — Генри вдруг распаляется. — Что есть в мире могущественнее, чем он? Чем страх перед вечным наказанием?       — Ты учил со мной одни и те же уроки, Генри! — Ганс вдруг становится совсем уж раздражен. — Все эти умы прошлого они были язычниками. И, посмотри, мы учим их язык и их слова, их мудрость, как если бы они были равными нам людьми. Они верили в своих богов. Как мы верим в своих. И везде в мире люди верят в разные силы… и что с этого? Они несчастны и счастливы одинаково. Если бы были они грешниками воистину, и если воистину Бог был всесилен, то он насылал бы на мир потопы каждую минуту.       — Это богохульство, мой лорд, — Генри открывает рот пораженный и тут же его закрывает.       — Я просто рассуждаю логически, Генри. Нельзя прожить жизнь, не совершив хотя бы одного греха…       — Но у тебя вышло, Ганс. Тебя не ждёт пекло.       — Ради всего святого, Генри, я держал твой член у себя во рту… — Ганс закатил глаза, раздраженный до такой уже степени, что он резко перестал играть во все игры разом. — Если ты хочешь смотреть на вещи через призму греха и чистоты, то вот она правда. Если уж что-то известно наверняка, то тот факт, что мы с тобой оба прикоснулись к греху.       — Ты был не в себе.       — И что теперь? Мне прополоскать рот святой водой, помолиться и ангелы тут же похлопают меня по плечу? — Ганс рассмеялся как-то особенно грустно. — Я сказал, что омеги грешны от своей природе. Что это их роль утолять чужие страсти… Теперь, когда мои слова вернулись ко мне. Когда я понимаю свою глупость. Когда я вижу всё яснее. То я вот, что скажу тебе Генри, я ненавижу Бога. Если он так любит людей, тогда почему птицы свободнее, чем я? Если он так ненавидит грех, тогда зачем создал нас такими, какими мы есть? Почему одни свободны жить свою жизнь и получать прощения за гнусные проступки, а остальные должны вымаливать себя с рождения до дня смерти и умереть, не узнав теплоты ни от Бога, ни от людей? — он сжимает кулаки. — И даже если так, если ад существует… — он обернулся к нему. — Если ты тоже туда собираешься. Тогда почему ты решил, что я захочу отправиться на небо, где тебя не будет?       — Ты бы лучше отправился со мной в пекло, чем остался в Раю? — Генри спросил тихо.              Ганс отвернулся, прикусывая губу. На его лице явное разочарование в самом себе. Он и не понял, что сказал.              — Ганс… — сердце Генри гулко билось в груди. — Там в комнате, внутри твоего запаха там было кое-что…       Блондин покраснел пуще прежнего. Его запах был наполнен тревогой, но и волнительным предвкушением.       — Мы и так перешли все границы, — Ганс вдруг смелеет. — Какие секреты у нас ещё могут остаться?       — Я не хотел, но заметил… что-то затаённое внутри аромата, — Генри смотрел на него внимательно, стараясь не спугнуть. — Как если бы ты мог смотреть на меня иначе намного раньше, чем пришел твой цикл.       — Ха… — Ганс откинул голову назад, упираясь макушкой о каменную стену и задавая вопрос больше самому себе, чем кому-либо другому. — Это то, что ты хочешь знать? Думал ли о тебе до этой ночи?       — Да… — Генри ответил и тут же опустил голову, рассматривая собственные руки.       Лорд Капон сделал глубокий вдох.       — С тех времен, когда нам было тринадцать… — ответил он тихо.       — Ты хотел этого?! — Генри вдруг вздрогнул, впиваясь взглядом в профиль Ганса почти безрадостно.       — Теперь, я точно отвратителен тебе, — Ганс обнял себя руками, по-прежнему не осмеливаясь посмотреть ему в глаза.       — Нет, ты не отвратителен… — Генри положил руку ему на плечо. — Но почему ты ничего не сказал?       — Ты чувствовал то же самое?       — Нет, — покачал головой Генри. — Я никогда не думал об этом… о тебе в таком ключе.       — Я знаю, Генри, поэтому ничего тебе не сказал. Мои разговоры с совестью были утомительны, но они помогали какое-то время. Всё стало только хуже, когда я узнал, что мы альфа и омега.       — Ганс… — Генри рассматривал его, как что-то хрупкое и ценное. — Мне так жаль…       — Тебе не жаль, Генри. Ты проучил меня достаточно, оставив там. Я не пришел за тем, чтобы выслушивать твою жалость или умолять тебя о чем-то.       — Зачем же ты пришел?       — Сказать, что… что… — в его глазах стояли слёзы, он проглотил какую-то часть слов, замахал головой, но потом, сдаваясь, всё же сказал то, что пожелал бы утаитить. — Я просто хотел увидеть тебя. Услышать ещё раз твой запах…       Генри наклонился ближе к нему, вовлекая в свои объятия, позволяя себе вдохнуть тёплый аромат у гланд и давая Гансу самому сделать то же самое.       — Весь мой запах, бери его, — Генри прошептал. — Сколько тебе нужно.       Ганс вдыхал глубоко, его пальцы врезались в спину, надавливая на незажившие синяки и царапины от ногтей.       — Мне мало одного запаха… — он проговорил сорванным тихим голосом. — Мне нужно больше, намного больше…       — Ты до сих пор чувствуешь себе плохо?.. — Генри отпрянул и нахмурился от беспокойства. — Ты не должен был уходить из дома, Ганс. Это может плохо кончится.       В ту же минуту Генри осекся и понял, что дело не в течке, иначе бы аромат омеги уже свёл бы его с ума. Ганс смотрел на него почти с жалостью, но и странным болезненным разочарованием. Его ладонь аккуратно легла на щеку Генри.       — Неужели ты не понимаешь, Генри? После всего, что я рассказал тебе? Что мне сделать, чтобы ты понял?       Генри вдруг почувствовал, как огромный поток раскаленной лавы хлынул внутри него. Вдруг почувствовал сладкий знакомый аромат, который впитался в его пальцы однажды, а теперь с новой силой заполнял крохотное пространство под камнями. Он поцеловал Ганса жадно и крепко, тут же позволяя языку проскользнуть внутрь горячего рта, спутываясь скользко. Надкусывая и посасывая эти прекрасные нежны губы. Его руки скользнули под слои одежды, касаясь всюду, куда мог добраться. Ганс в свою очередь поступал ровно так же. Его ладони скользили, куда могли добраться. Они столкнулись бёдрами наконец-то, чувствуя, как два возбуждения сошлись с друг другом.       — Мне надо больше, Генри… — Ганс шептал. — То, что ты мне так и не отдал.       Генри сжал его талию в своих руках, выдавая странный несвойственный самому себе рык. Ганс не был в течке, но его собственное желание, как будто стало сильнее. Он едва думает, только реагирует.       — Лорду незачем вынашивать безродных щенков… — Генри кусает его за шею, подмахивая бёдрами так, чтобы тереться его прекрасное бедро.       — Я не в течке и ты не в гоне, — Ганс произнёс, но Генри не был уверен, он был полностью не в себе от желания. — Твой узел не станет формироваться… Тебе… — он запнулся. — Тебе необязательно оставлять твоё семя внутри меня, если это то, чего ты боишься.       Генри поднял взгляд, укрывая ладонью щеку Ганса, рассматривая все его прекрасные благородные черты. Как он ему должен объяснить? Как он может донести ему, какой опасности он отдаётся со всем своим наивным доверием? Теперь, когда он узнал, что сердце Ганса принадлежит ему. Как он может отказаться от того, чтобы на зло всему миру клеймить его своим? Капон так долго проклинал Бога при нём, но что кроме адского пламени, которое остановило его в прошлый раз, удержит в этот?       — Ты не понимаешь, Ганс… — Генри взял его руки в свои, целуя пальцы один за другим. — Я не боюсь оставить своё семя в тебе... Я боюсь вцепиться зубами в твою шею, привязывая тебя навсегда. Я боюсь отобрать твою силу, твою жизнь, твоё будущее. Ты худшее из искушений, которое было в моей жизни. Ты отдаешься мне так легко, своим сердцем, своей душой, пачкаясь со мной в грехе, что я готов сдерзить и позволить себе мечтать о том, чтобы сделать тебя своим по-настоящему. До конца и бесповоротно.       — Сделай это, — Ганс выдёргивает руки и садиться к нему на колени. — Ты слышишь, Генри, сделай это! Забери меня собой! Мне ничего не страшно, если мы вместе.       — Ты безумец… — он почти скулит от того, как сердце внутри рвётся на части, Ганс хватает его губы в свои. — Мы потеряем всё.       — Нет, послушай, Генри… — Ганс смотрел на него. — Мы можем воспитать нашего ребенка в тайне. Мы можем найти для меня жену, которая сохранит секрет. Тут вдали, никто не станет задавать вопросов. Мы будем все вместе, мы будем семьей.       Волна ревности накрывает его. Он начинает сдирать с него одежду, наконец-то добираясь до жаркого места, истёкшего до изнеможения. Липкая влага буквально струится из Ганса, словно он снова в течке и ждёт его, приглашая внутрь своего тела. Как только пальцы Генри пробираются внутрь, Ганс стонет и тут же громоздкая порция влаги стекает Генри прямо в ладонь.       — И это то, кем ты хочешь быть, Ганс? — голос Генри хриплый, почти рычащий. Он вгоняет сразу три пальца без подготовки, резко, до костяшек. Внутри горячо, влажно, стенки судорожно сжимаются вокруг пальцев, пытаясь вытолкнуть и одновременно втянуть глубже. — Стать моей шлюхой? Выносить моего бастарда?       Ганс выгибается дугой, горло издаёт короткий, надрывный вскрик. Ещё одна мощная волна влаги выплёскивается наружу, стекает по руке Генри до локтя, горячая, почти обжигающая. Генри наклоняется и кусает его за челюсть, оставляя багровый отпечаток зубов, потом ниже — на шею, на ключицу, оставляя цепочку красных пятен. Пальцы другой руки обхватывают член Ганса, сжимают у основания так сильно, что тот дёргается в ладони, а головка выталкивает ещё одну толстую каплю.       — Ты готов меня отдать другому альфе? — Ганс хрипит, глаза полузакрыты. — Проводишь меня под венец вместо Гануша? Порадуешься, что мои щенки рождены в чистом браке? Этого ты хочешь Генри?       Мысль о другом альфе срывают с него последние предохранители. Мысль о чужом запахе на Гансе, о чужом члене внутри него. Он буквально нападает на губы Ганса, вылизывая его. Собственный член наконец-то в его руке, но прежде, чем он успевает сам направить его в тёплое лоно. Ганс сам садиться на него сверху, выдавая безбожно громкий стон. Его пальцы тут же в волосах Генри, он оттягивает его голову назад. Ганс сам насаживается, отдаваясь без остатка. Тесное нежное тепло, которое обволакивает и отпускает. Генри рассеяно думает, что нет никакого шанса, что он сумеет расстаться с этим, если только не кончит вот так, в это тепло.       — Ты сказал мне, что ты не зверь, Генри, — Ганс шептал ему в губы. — Но ты зверь. Мой зверь… Я никогда не буду твоей шлюхой, не надейся. Это ты, кто будет бежать на мой зов, когда мне понадобятся твои щенки внутри меня. Это ты, кто будет есть с моих рук и слушать каждую команду.       — Повтори ещё раз, — Генри схватил его за задницу и начал насаживать на себя. — Повтори, что ты сказал. Что я твой…       — Ты мой, только мой… — Ганс простонал, когда Генри задел чувствительную точку внутри него. — Ты всегда будешь только моим! Ах… вот так, да…       — Ты сгоришь со мной в аду… — Генри шепчет под стоны. — Безумец… ах…       Удары становятся громче. За их спинами ливень превращается в грозу. Небо вспыхивает светом, пока воздух разрывает рокотом грома. Обычно во время грозы Генри чувствует себя паскудно, но с Гансом вокруг него. Внутри облака из их смешанных ароматов он чувствует себя всесильным и несокрушимым. Гроза становится музыкой, которая сопровождает начало их общей трагедии.       — Посмотри, что ты наделал, Ганс, — Генри захватывает губами его в жаркий поцелуй, пока руки скользят по груди к низу живота. Он отпускает его губы с громким чмоком. — Бог услышал твоё богохульство…       — Если он хочет наказать нас, то пусть нас сразит чертова молния, — он смеется заливисто, пока Генри обволакивает руку вокруг его члена.       — Не худший способ уйти, — кулак обволакивает крепкую плоть и Ганс закидывает голову назад, сдерживая стон между губ.       — Или же пустошь благословила нас, — Ганс наклоняется и прикусывает его за мочку уху. — Мы теперь одно целое, Генри. Навсегда.       Генри ласкает его между ног быстрее, наблюдая как последние остатки собранности в лице Ганса рассыпаются. Он держит его рукой за талию, продолжая подмахивать бёдрами, вбиваясь в прекрасное тепло. Свет молний отбрасывает острые темные тени на нежных чертах лица. Дыхание замирает в груди, от того как это красиво. Они были созданы для этого — быть вместе в пустошах, держать друг друга в руках.       Голова Ганса запрокинута назад так сильно, что напряжённые жилы на шее проступают резко, кадык ходит ходуном. Глаза зажмурены, ресницы дрожат, рот открыт — из горла вырываются короткие, хриплые, почти рыдающие выдохи. Щёки и шея залиты багровым румянцем, пот стекает по вискам, по линии скул, каплями падает на грудь Генри.       Генри чувствует это раньше, чем Ганс успевает издать хоть звук.       Резкое, почти болезненное сжатие внутри. Не просто спазм, а будто всё его нутро вдруг собралось в кулак вокруг члена Генри и стиснуло с такой силой, что на секунду перехватывает дыхание. Стенки, и без того горячие и скользкие, становятся раскалёнными, пульсирующими, они сжимаются волнами — раз, два, три — каждый раз сильнее предыдущего, выдавливая из Генри низкий, сдавленный рык.       Прозрачные струи выплескиваются из небольшого члена, пачкая кулак Генри. Бёдра Ганса дрожат неконтролируемо, колени подгибаются, он почти падает вперёд, но Генри держит его мёртвой хваткой, не давая рухнуть, продолжая вбиваться внутрь — медленно, глубоко, растягивая оргазм Ганса ещё сильнее. Он издаёт длинный, надломленный стон — низкий, гортанный, почти звериный. Каждый новый толчок вызывает следующий спазм: член Ганса дёргается в кулаке, выдавая последние, уже почти прозрачные капли, которые просто стекают по головке и по пальцам.       Когда последние капли уже лишь медленно натекает у уздечки, то Генри отпускает его. Тело обмякает, Ганс валится вперёд, грудью на грудь Генри, лицо прячет в изгибе его шеи. Горячее дыхание обжигает кожу, зубы слегка цепляют ключицу. Он жадно вдыхает запах Генри — пот, сперму, грозу, их общий секс — и тихо, почти неслышно всхлипывает то ли от измождения, то ли от удовольствия. Горячая, потная, дрожащая тяжесть, прижатая грудь к груди, живот к животу, бёдра всё ещё широко разведены по бокам от бёдер Генри.       Генри резко выходит из него — одним движением, с громким влажным чмоканьем под недовольное бурчание Ганса, которое тут же переходит в слабый, надломленный всхлип.       Генри берёт себя в руку — ладонь сразу становится скользкой. Другой рукой держит Ганса за талию, пальцы впиваются в мокрую от пота кожу, будто боится, что тот сейчас исчезнет. Член облитый их смешанной влагой, блестящий и хорошо согретый внутри чужого тела. Рука начинает свой медленный ход, но оргазм накатывает не постепенно — он бьёт, как молния, которая только что вспыхнула за входом в пещеру. Ладонь скользит по стволу всё быстрее, с влажным, чавкающим звуком, размазывая остатки смазки и спермы по всей длине, пока последние капли не начинают просто медленно вытекать, стекая по пальцам, по запястью, падая на живот.       Всё это время он не отпускает Ганса. Гроза снаружи ревёт в ответ — вспышки молний разрываются так близко, что камни под ними дрожат. Ветер заносит внутрь холодные брызги дождя, они падают на разгорячённые спины, на плечи, на бёдра, смешиваясь с потом. Губы находят висок Ганса — целуют мокрые волосы, солёную кожу, пока второй рукой он укутывает их шерстяным плащом Ганса, что сладко пахнет цветущим вереском.