Грозовой перевал

      Ганс

      Бумаги разбросаны по столу, словно вырванные лебединые перья. Мысли не хотят складываться в голове, как бы он не подгонял их в кучу. Столько проблем и всем им негде остановиться, не к чему прийти. Словно решение лишь одно и оно настолько очевидное, что смешно. Всё так просто и сложно одновременно       «Вы в безопасности, пока ваша тайна остаётся внутри «Грозового перевала». Как только ваш секрет будет раскрыт, то вы столкнетесь с тем, с чем сталкивается каждая несчастная женщина и омега, оставшаяся без всякой мужской опоры».       Простая служанка, но ей достаётся больше жизненного опыта из них всех. Сплетница она, как и все служанки. Вся их мудрость от вечных перемолвок между собой, каждый раз как они оказываются с поручениями в Гиммертоне. Ганс раздраженно выдохнул. Он знал, что это правда. Положение его в этом мире шаткое, но как долго у него выйдет скрывать свою тайну?       Если бы это было в действительности так легко оставаться человеком своего нрава, когда тело взвывает вихрем до невиданных высот и требует, требует, требует. Был бы проклят Генри со своей выдержкой и догмами. Если бы они поменялись местами, то он бы обезумел. Это то, что ждёт самого Ганса, останься он без альфы. Останься без удовлетворения этой мучительной потребности.       Жизнь притворства, жизнь полная свобода, жизнь без наследников. Он мог себе это позволить, но что за жизнь это была?       Письмо зудит в руках. Ему не хочется открывать его. Прикасаться к осуществлению своей идеи. Видеть последствия своих обморочных решений, за которые он хватался в панике. Сургуч ломается на печатке, слова выведены просто и по делу, никакой двусмысленности или намёков. Чистое решение, которому столько же лет, сколько самому институту брака. Лазейка для омега, которые остались единственными наследниками в своей ветви. Шанс для них с Генри обвенчаться и с благословением Бога вступить в брак, оставляя все опасения позади. Ничего не может быть проще, но и ничего не может быть сложнее.       Его руки ещё неделю тряслись после течки. Его мучили мигрени и озноб. И всё это он старался скрыть, перебороть, не поддаваться слабости. Пару раз ему казалось, что он на грани смерти. Ему снились сны, о том как он умирает, а после он вскакивал в тревоге, не зная ночь или утро за окном. Если бы было кому спросить помнит ли он своё имя, то он бы едва ли сумел уверенно ответить. Бог словно испытывал его, вовсе не щадя. Он был создан, чтобы им обладали и отсутствие этого обладания сравнимо лишь с пыткой. Он пытался поговорить об этом с Терезой, но она лишь нахмурилось и покачала головой.       — Это просто с непривычки, молодой господин. Вы пока должны привыкнуть к своему телу. Не стоит судить по первому разу.       Нет. Он мог судить об этом с той точностью, которая не оставляет сомнений. Каждый раз, когда Генри оказывается в его объятиях, каждый раз, когда они вместе. Его тело борется изо всех сил вырваться наружу и завладеть разумом, разрушить всё, что в нём ещё согласно составлять остатки силу воли. Генри говорит, что иногда он пахнет, как вересковая пустошь, а иногда как забытое воспоминание из детства. Генри в свою очередь пахнет, как самый гнусный и пошлый соблазн. Такой запах мог бы сразить Люцифера, чтобы он решился выступить против Создателя. Что уже говорить о юной омеге, которому только открылись самые гнусные оттенки собственного естества, с которыми он только учиться справляться?       И всё же запах Генри был целым миром. Единственным миром, в котором он нуждается. Если бы на свете не стало воды и провизии, если бы погасли звезды и потухло солнце, то одного этого было бы достаточно, чтобы напитать Ганса обратно к жизни. Лабиринт, которому нет начала и конца. Убежище, которого ему не доставало всю его жизнь. Как легко было бы отринуть все опасения и просто броситься в этот омут с головой. И он готов! Когда его тело и дух утихомирятся слившись с этой благодатью навечно, то наконец-то он сможет вернуть себя полного. Поселиться в своём теле целиком. Если бы Генри только не упрямился.       Но была и другая сторона вопроса. Комфорт их жизни. И под «их» скрывалось ответственность за Терезу и Бернарда, за арендаторов, с которыми столетиями связанны они сделками и связями. Об имени Капонов, которое хоть и прогоркло из-за поступков отца, но ещё значило что-то в землях, что когда-то принадлежало аббатству. Он не мог вот так просто в свои шестнадцать оказаться наивным мальчиком, который не способен позаботиться о себе и выбирает себе в пару первого попавшегося альфу, который был рядом. К тому же Генри был его названным братом. Это был скандал.       Генри прав. Он знает, что прав и упивается этим без угрызений совести, повторяя самые гнусные, ранящие вещи, которые только добавляют больше боли и ни в чем не убеждают. Но он даже не может угадать, как слабо доводы способны затмить собой потребность.       И всё же принадлежать себе ему остаётся недолго. Скоро осень вступит в свои права и вторая течка оставить его в полумёртвым состоянии или прикованным к любому альфе, который окажется вблизи. Если выбирать из всех вариантов, то Генри не так плох. Он лучше всех в мире знает, из чего тот состоит. Ему некогда не наскучит его компания. Что бы они не пережили, какую боль не причинили друг другу, по-настоящему они никогда не оставят друг друга. Это было ясно, как белый день.       Но сколько сам Ганас знал о мире? Сколько людей он встречал? Что если он не любит Генри, что если вся его привязанность, сладость его запаха — лишь следствие их замкнутой, жалкой, одинокой жизни тут вдали ото всех. Как может понять человек, любит он или бросается от безнадёги в руки первого встречного? Как узнать, что выбор тела, а для чего приспособлена наша душа?       Он мог бы уехать и оставить всё позади. Разграбить будущее своего имения и пуститься по Европе. Он бы искал, пробовал, находил, слонялся и просиживал, гостил, терялся и находил что-то для себя. Мог бы овладеть искусствами или ремеслом и полюбить того, кто так же пылко владеет талантом, как и он сам. Но все эти возможности рассыпались. Жизнь отобрала их. Сделала омегой.       Посмотрел он бы на Генри с той же страстью, если бы не его порочная тяга? Нашел бы он в брате любовника в иной жизни?       Ганс провёл ладонью по печати с крестом внизу письма. Образ из детства возник, словно всё происходило в этой комнате прямо перед ним, но это было у придорожной церкви с небольшим старым кладбищем при ней. Им было тринадцать и они придумывали мертвецам судьбы. Шутили над их именами. Танцевали с призраками и почему зря гневили саму старуху смерть тем, как пусто к ней относимся. Крохотный жнец на верхушки могильного фонтана наблюдал за нами угрюмо и молча. Знать бы им ещё в детстве, что жизнь такая же дурацкая шутка, как и смерть.       В дверь постучались. Ганс был так глубоко погружен в этот образ, что не услышал стук. Он только почувствовал взгляд двух обеспокоенных глаз. — Не помешал? — Генри спросил так робко, словно извиняясь за вторжение.       Сердце тут же распустилось, наливаясь нежностью. В воздухе пахло сладостью осенней листвой и лампадным дымом. — Нет… всё в полном порядке. Сердце начинало биться невпопад. Он еще раз взглянул на строчки в письме, перед тем как встать из-за стола. В камине вокруг надгробных-камней угольков прыгали огоньки парнишки. Ганс постарался избавиться от грустного наваждения, но не мог оторвать взгляд от забавной иллюзии. — Генри, если бы неважны были никакие юридические тонкости, если бы не было никаких последствий… — голос вновь отказался быть только его собственным, это спрашивала загнанная в угол омега. Ганс наблюдал за собой одновременно изнутри и со стороны. — Ты бы стал моим? — Ганс, нет никаких «если», не за чем говорить о том, чему не бывать. Это жестоко. Ты мучаешь нас обоих. И ради чего? Чтобы погубить нас? — он вдруг запнулся, а потом добавил едва ли слышно. — Снова и снова одна и та же ссора. Ты словно потерял рассудок.       Генри видел его насквозь, но боялся верить себе до конца. Это именно то, что случилось с ним — потеря рассудка. Прощание с собой. Неспособность владеть собой, когда рядом разливается запах альфы. Понимает ли он сам, как подначивает всю волю одним своим появлением, одним этим обещанием безопасности и тишины. Вечной, непоколебимой, комфортной… Ему стоило выдернуть себя из этих мыслей, но вместо этого он отдался им целиком. Все мысли разом вспыхнули и вырвались одним комом в сторону Генри. — А что если и так? — он обернулся и смотрел прямо. — Я не боюсь жертвовать и рисковать во имя любви! Не боюсь совершать безумства! Всё, что я вижу, что во мне любви больше, чем у тебя! Ты вообще любишь меня, Генри? Ты хоть способен на ту каплю любви, которая лишь тысячная доля от той жестокой бури, что раздирает мне сердце? — Ганс… не надо. Мы говорили об этом. Ты знаешь мой ответ, — голубые глаза сверлили упертостью. — Я не подведу своего лорда. Есть любовь, а есть долг. Для любви приходит время, а долгу отдана жизнь. Что он должен ему ответить? Что не простолюдину учить лорда о долге? О его цене? Что перед ним человек, который потерял уже и потеряет ещё больше, чем Генри когда-либо мог представить. Что его болезненный крохотный героизм лишь одна крохотная бусина в хитросплетениях колье, которое затянуто вокруг глотки Ганса до удушья. Но он проглатывает эти слова. Конечно проглатывает, потому что ответственность, которая приходит с властью считается блажью в глазах тех, кто влачит за собой только вес своей души. — Генри, ответь мне прямо один этот раз и больше я не подниму эту тему между нами. Я даю тебе своё слово, — он расстаётся с чувствами и пытается составить ответное письмо Богуте. — Разность наших общественных положений — это твоя единственная причина для отказа или есть другие, о которых я должен знать? Генри выглядел испуганным и совсем крохотным, будто бы мальчишка, которому предлагают ответить правдиво и получить меньше порки или соврать и остаться избитым до изнеможения. Он почти опускает взгляд, но потом всё же собирается духом. — Нет… других причин нет. Вот и ответ. Вот и решение.

      ***

      В небольшой комнате в церковной пристройке комната вроде каморы и одновременно кабинета Богуты. Священник был хорошим другом Гануша и доверенным лицом сира Рацека во всём, что касалось Генри. Маленькие доклады от Гануша, финансовые вопросы, советы по репетиторам. Богута так крепко вплетён в их жизнь, но Генри даже не подозревается о его существовании. Всё потому, что Богута служит в другом приходе и находится в двух часах езды от Грозового перевала.       Мужчина наливает им двоим водки. Ганс предпочел бы отказаться в любую другую минуту, но сегодня день, когда ему нужно говорить прямо о том, что именно происходит в его домашних делах. Жидкость даже не печет, только теплом ложится внутри груди. Богута хлопает его по плечам, словно проверяя на вшивость и в то же время, празднуя хороший сорт мужественности, который передался ему от Гануша. Пить в семье Капонов умели. В этом никогда не было сомнений.       — Ех, пан Гануш гордился тобой, парнишка. Вымахал, конечно. Ну вымахал!       — Я к вам с вопросом. То, что мы обсуждали в письме.       — А, это дело… — он ухмыльнулся. — Да и дела никакого нет. То, о чем вы спрашивали делается очень просто. Было бы желание.       — А если желание есть.       — Понадобиться юрист и дело с концом.       — У вас есть имя такого юриста, тот кто не станет много говорить или распускать слухи?       — Мальчик мой, побойся Бога, неужели это кто-то из твоих близких такую аферу задумал?       Ганс опустил голову, не зная как сказать правду. Но этого и не понадобилось. Богута налили себе вторую рюмку и тут же закинул.       — Ну и ну, Ганс. Ну и ну…       — Так сложилось.       — О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия… — Богута прошептал себе под вскользь. — Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его! Тебе бы лучше оставить всё при себе и не делать таких подарков по чем зря, если тебе нужен мой совет.       — А какая разница? Всё равно любое моё имущество уйдет в распоряжение супруга. Так хоть я отдам ему ту часть, что ему недозавещал Рацек.       — Есть у меня надежный человек. Но я советую тебе сделать так, чтобы документ вступал в силу с твоего подтверждения. Всё будет подготовлено, только одна весточка в офис и тут же твои слова возымеют вес, но до этого момента… возможно ты успеешь передумать.       — Не так у меня много времени на размышления. Сколько лет я смогу скрываться?       — Вы пробовали народные методы, медецину?       — Пробовал, что под руку попадется. Повитуха из другой деревни, к которой я пришел одетый в лохмотья, сказала, что во мне бурная кровь, что с такой кровью омеги теряют всякий рассудок без глубокой связи.       — Ну, то же мне, парень, бабки разного наболтают. Пил ты что-то? Лекарства, травы?       — Она мне вручила целый сверток и всё без толку. С каждым днём моё положение только хуже… и я не хочу остаться в ситуации, когда всё сорвется в бездну.       — Ты хочешь обеспечить ему и себе хотя бы толику репутации, я вижу.       — Как забавно, что я дам ему своё имя, чтобы он смог отдать его вновь у алтаря?       — Это благородный поступок, но всё же не пренебреги моим советом, Ганс. Испытания сегодняшнего дня не остаются вечными испытаниями, но наши необдуманные решения способны дать начало бесконечным сожалениям.       С адресами нужных людей и обещанием повенчать молодых в этой самой церкви, если Ганс не передумает к тому времени. Он покинул Богуту с тяжелым сердцем, но дальнейшая суета и новые места развеяли его настроение. Возвращение домой и вовсе ощущалось как праздник. Никогда он не думал, что успеет так соскучится за непримечательной каменной крохой, которая неловко венчала пологий, но всё равно обдуваемый всеми ветрами, холм.

      ***

      В конце дня Тереза устраивает ему ванную в дальней комнате. Кипяток слегка плещется на пол, когда он окунается в божественно горячую воду. Кости и мышцы, которые ныли после всех дорог наконец-то заслужили достойный отдых. На небольшой лавки стоял поднос с фонарями и свечками. Тереза даже добавила масла в воду и всё благоухало. В тёмных углах в кои-то веки не было паутины, что очень его удивило.       «Нужно почаще уезжать, так не заметишь, как они построят к моему возвращению Букингемский палац» — он усмехнулся, вытирая лицо рукой.       Удивительным образом казалось, что он никогда не покидал поместье. Что этих трех недель и не было вовсе, но доказательство лежало у него в библиотеке. Две аккуратные грамоты с печатями и подписями поверенных лиц и нотариуса. Одно на присвоение Генри фамилии рода, а второе дарственная на ферму в 700 акров земли и пристройку при ней, а точнее на получение дохода с её аренды, потому что едва ли Генри будет менять что-либо. Его собственный доход, новое имя, новое положение в обществе. Единственная деталь, которой не достаёт — согласие самого Генри.       Ганс опускается ниже в ванную, оказываясь под водой с головой. Все звуки пропадают, и он слышит только удары собственного сердца. Есть ли смысл подталкивать Генри к решению, которое он для себя не выбирал? Что если он точно так же не знает лучшего и хватается за то, что перед ним? Если он так упорствует, возможно, дело не только в долге? Может, его жажда другая. Он бы не сомневался в своём прежнем Генри. Но кто этот нынешний альфа Генри? Остаётся ли он собой? Кто он наедине с самим собой, когда их тела не поют друг другу, заглушая все чувства и мысли.       Ганс выныривает из воды, стирая с лица все мысли. Глаза сами собой закрываются, поэтому он заканчивает с мытьем и бредёт в свою комнату. На кровати уже сидит Генри, словно щенок, которого оставили на ночь за двери, а он всё равно пробрался в щель и умудрился запрыгнуть в кровать. В комнате открыто окно и прохлада вечера заполняет комнату, не давая аромату Генри достаться до Ганса так быстро. В этот момент он старается изо всех сил вычислить любит ли он этого парнишку с голубыми глазами перед собой. Его друга, которого он бы хотел помнить в своей постели мальчиком, с которым он всегда будет делить секреты, а не мужчиной который навсегда поглотит его волю.       Но даже без проклятья их природы, на этом расстоянии от дверей до кровати, со всей обидой на мир и Бога, которую не выразить ни одними словами, он хочет, чтобы Генри поднялся с кровати, обнял его и сказал, что всё будет хорошо. Что они со всем справятся. Что когда-нибудь они снова встретятся полными и трезвыми, как равные друг другу и вернут то, что было утрачено. Но пока что Генри действительно встаёт и когда он обнимает его, прижимая к себе… по его ногам течёт липкая смесь желания и похоти, и Генри падает на колени, радужка его голубых глаз тут же выбита на самый край чернотой зрачков. Тихий рык и сердце Ганса послушно подпевает, вибрация расходится по телу.       Мир перестаёт быть сложным. Все тревоги отходят куда-то так далеко. В голове стаёт пусто и легко. Тело словно ничего не весит. Ганс улыбается широко и стонет, когда пальцы входят в него совсем без сопротивления.       — Возьми меня в кровати, я хочу тебя в кровати, Генри.       Не проходит и секунды, как над ним расползается узоры религиозных сюжетов вырезанные в старинной деревянной крышке кровати. От первородного греха до Соломона в саду. Рот Генри ложится поверх возбужденной плоти и мир начинает пульсировать яркими красками, покуда жидкое тепло льется от губ к кончикам пальцев, разогревая, размягчая, подламывая и распаляя. Запах Генри перестаёт быть накатыванием волн и становится раскатами грома. Ганс стонет от того, как всё его существо тонет и растворяется посреди густых зарослей древних дубов, тонет в золотой насыпи нежнейших кленовых листочков, тропы уводят его прочь от света, окуная в благословенную темноту. И только оргазм вдруг врывается свистом северо-восточного ветра, что тут же обдувает ароматом остро-горькой полыни и сладостью вереска.       Открывая глаза, он видит всё так ярко и четко, как не видел никогда. Это его руки теперь тянут Генри, управляют им. Это его запах теперь порабощает и руководит. Звуки утихают. Мелодий больше нет. Веселье позади. Теперь это выверенный танец под сбитый ритм сердец, с взглядами, который режет до кости и боготворит до самых высот одновременно. Когда Генри входит него, они готовы убить друг друга, оставляя укусы, впиваясь ногтями в кожу, наказывая поцелуями, как затягивают удавку. Удары глубокие и громкие, но даже их мало. Ногти зарываются в волосы. Садины расцветают на нежной коже. Ничего не достаточно. Ничего никогда не может быть достаточным, когда дело доходит до Генри.       Он наклоняется к гландам альфы и жадно слизывает аромат, который уже невозможно разложить на составляющие, но который пьянит, словно алкоголь. Генри помогает ему кончить и выходит за секунда до того, как кончит сам. Ганс валится на кровать. Он не чувствует наполненности. Не чувствует свободы от наваждения. Его тело вздрагивает и просит большего. Порции влаги хлюпко растекаются между ног, пачкая простыни. Он кончает второй раз лишь от ощущения воздуха на своей коже, но и этого недостаточно, поэтому Генри переворачивает его на живот и без жалости вбивает в матрас, пока он сжимается и дрожит вокруг его члена. Но даже этого мало. Он выгибается, дрожит, кончает уже в третий раз, но ему хочется чего-то большего. Ему хочется, чтобы Генри расцарапал его внутренности и нашёл ту точку, которая не может насытиться и вырвал её из него.       — Укуси меня, Генри… — он рычит, надкусывая язык и толкаясь сильнее навстречу, выгибаясь. — Сделай что-то! Черт тебя дери! Вставь эти клыки мне в глотку или уже добей меня, чтобы я не мучился!       Ладонь Генри крепко ложится ему на затылок и сжимает крепко. Слова тут же с першением захлебываются, только нелепый хрип звучит у самых губ, которые прижаты к простыне. Тело превращается в ничто. В голове так пусто, что он не может сказать, существует ли он. Кровать покачивается и скрипит от упорства, с которым Генри вбивается в него и скоростью, с которой он ласкает его член. Зубы скользят вдоль ушной раковины, Генри дышит, как загнанный зверь, но где-то там оттенок улыбки. Но всё это прозрачно-белое, пустое, никакое. Ладонь на шее не позволяет ничему происходить на самом деле.       — Вот так, вот так, Ганс… — Генри шепчет сбивчиво. — Ты готов… почти готов. Я уже чувствую, как ты близок. Ещё немного и ты получишь всё.       Ганс не может ответить. Но рука резко отпускает шею, и все чувства возвращаются, как перезвон громыхающих у самого лица фейерверков. В эту же секунду Генри делает всё, чтобы Ганс кончил. Разбухающая грандиозная волна удовольствия не в состоянии вместиться внутри тела. Она грозит разорвать его на части изнутри. Его трясёт, он стонет и цепляется за Генри. Всё его нутро пульсирует и обильно истекает. Пустошь сливается с небом, лабиринты в душе Генри темнеют и темнеют, пока не перестают существовать. Наконец-то его тело чувствует усталость, но даже в этой усталости ему хочется прикасаться к любимому телу. Руки скользят вдоль груди, живота, плечей. Ганс трется щекой возле шеи, пропускает пальцы сквозь волосы. Он целует его, гладит, ласкает, сплетается с ним, старается унести всё, что может. И Генри отвечает ему той же нежностью и голодом, пока их сердца не утихают и усталость наконец-то нежным батистом укутывает их под деревянной нитью из грехов.

***

О как Ты прекрасен,

Возлюбленный мой, и приятен! И ложе наше есть зелень;

Кровли домов наших суть кедры; Потолки у нас кипарисы

      Есть идеи, которые сводят людей с ума. Есть люди, которые расположены к тому, чтобы поддаваться сумасшествию. Кровь омеги, кровь Капонов, кровь Эрншо. Его судьба предрешена.       Ганс оборачивается в сторону темных окон родного поместья. Он знает, что должен рассказать Генри прямо о своей сделке, о том, что они в безопасности. Что укус не обладает больше той разрушительной силой.       Но он не спешил помочь Генри расстаться со своими опасениями, потому что не мог успокоить свои собственные. Сегодня ночью он вошел внутрь комнаты, где Генри был прикован к кровати. Отчаянная попытка переложить выбор на плечи несчастного, который надрывает себе душу, чтобы совладать с собой и поступить верно. Он оставил его в этой комнате, получив свой ответ. Своё подтверждение. Ещё до того, как он вошел внутрь. От чего бы он сомневался и надламывал себя, если бы мечтал об этой метке всей душой? От чего бы ему задерживать дыхания и сжимать кулаки, входя туда, словно на собственных похорон?       Расстаться со своей свободой — вот, где смерть.       Всё это время видеть, как Генри понимает это лучше его и отказываться верит ему. Как безбожно тяжело и упорно он защищал то, что Ганс не умеет защищать сам. Он сам только слабак, который сдался раньше времени. Какое право он имел возлагать на Генри ответственность за себя? Эти пытки, эта слабость, эта жажда. Течки, которыми ему предстоит проживать, никакая смерть не последует после них. Если Генри способен обматывать себя цепями, значит и он научится.       Как только Генри придёт в себя, то документы на часть земли будут ему отданы. И это будет его имя, его независимость, его свобода. Он может продать эту землю. Может жить на другом конце выпаса. Он будет волен решить для себя.       А что насчёт Ганса. Так нет, ничего плохого, если он проведёт остаток жизни в родном поместье. Если он простоит ещё век, где веками стояли его предки. Достаточно поднять голову выше. Достаточно верить. Достаточно поступать верно. Достаточно не давать ветрам фантазий согнуть спасительное намерение.       Слёзы слетают по щекам. Они льются потоком и он падает на землю, задыхаясь.       — Генри… — вырывается из его горла. — Я не хочу жить без тебя, я не хочу, чтобы ты уходил. — он захлебывается слезами. — Я не знаю, что мне делать. Я запутался, Генри… — всхлипы разрывают ему грудь.       Он упивается бессмысленной жалостью к себе, покуда не слышит звон цепей за спиной. Он вытирает тыльной стороной руки слёзы. В темноте ночи взгляд Генри сверкает, словно он дикий хищник. Цепи звенят, когда он дышит. Он по-прежнему раздет. По-прежнему в дымке гона. Сердце замирает. Генри делает шаг навстречу и Ганс тут же отступает назад. Зверь выдаёт недовольный рык, похожий на скавчание, что-то настолько чужеродное и невозможное. В голове кружится от того, как всё это может происходить на самом деле. Ганс ставит шаг назад и мир вдруг вращается вокруг него, пока не замирает. Чьи-то зубы тащат его за ногу. Горячие дыхания псов грозят ещё одним укусом, но единственный страх, который он испытывает. Страх, что Генри догонит его.       «Что если он знает обо всём? Что если он так мстит за ложь?» — несусветная паника толкает к самым неочевидным выводам, чьи-то руки поднимают его. — «Что если он прочитал его мысли? Что если он выучил правду через запах?».       Он теряет сознание и когда приходит в себя, то его встречает обеспокоенный взгляд карих глаз. Ганс хорошо знает лицо этого человека — их сосед, Джон Лихтенштейн.

      ***

      После целой недели в постели он более не согласен прислушиваться советов врачей. Они получали увечья и пострашнее, когда охотились зимой на барсуков и лисиц. Этот шрам на ноге сущий пустяк. «Мыза Скворцов» — поместье Джона Лихтенштейна, совсем отличается от «Грозового перевала». Это просторный светлый дворец внутри прекрасного благоухающего парка. Здесь есть просторная столовая, бальный зал, большая библиотека, оранжерея и прочие удобства, которых не сыскать в их каменном убежище. Мыза стоит ниже Грозового перевала, поэтому ветра здесь веют не такие суровые, а снег тает весной раньше. Поместье пустовало лет десять, но сейчас по нему и не скажешь. Всё выглядит восхитительно ухоженным. Человек, который оформлял стены и подбирал обои явно обладал безупречным вкусом.       Ганс рассматривал свои наряды, которые были ему подарены хозяином. Они были продуманы и пошиты дорогим портным, который позаботился даже о том, чтобы швы изнанки выглядели прилично. Излишество, которому не было места дома. Им бы раскошелиться на новую одежду хоть раз в год, а уж думать о каких-то глупых стежках — было бы нелепой блажью. Генри бы смеялся над ним неделями, а потом припоминал бы до конца жизни.       — Барин, а, может, желаете бриошь в сусальном золоте? Или же вашему вкусу ближе булавки с бриллиантами? Как насчёт серебряных молотков для починки упряжи?       Ганс улыбнулся сам себе под нос, представляя его выражение лица и интонацию. Тем временем, он оказался в библиотеке. За окном было туманно, камины ещё не были разожжены, поэтому Ганс стянул какое-то одеяло с дивана и накинул его на плечи. Он тут же пожалел об этом. Аромат альфы вдруг ударил в нос, заставляя плечи тут же расслабленно опуститься. Унизительное, но в какой-то мере приятно стечение обстоятельств. Джон был альфой с тихим темпераментом и его запах был ему подстать. Спелая лаванда и разогретая на солнце сосновая смола. Свежий и выразительный, но не агрессивный аромат.       Генри провёл рукой по корешкам книг. Многие из них он видел впервые. Другие были томами каких-то коллекций и сборников. Только полочка с маленькими и слегка истрепанными книжками оказалась сокровищницей, в которой можно было поживиться новыми мыслями и при этом не чувствовать себя полным идиотом.       — Вам уже лучше? — голос мягко раздался за спиной.       Джон Лихтенштейн стоял смущенный как мальчишка, его щеки горели румянцем и он не знал, куда точно ему стоит деть взгляд.       — Погода ухудшилась. Я прикажу слугам разжечь очаг, если вам угодно остаться в этой комнате.       Ганс рассматривал Джона Лихтенштейна со странным интересом. Было что-то злорадное в том, как ещё недавно церковная толпа посматривала косо на Ганса во время мессы и не могла утихомириться вокруг владельцы «Мызы Скворцов», которому и дела до них не было. Теперь же их мечта. Их фантазии. Их желании были рассыпаны перед Гансом, как дешевый бисер, который он может оттолкнуть в сторону и пройти мимо. Какое-то новое чувство зарокотало у него в душе и он позволил себе трюк, который мог проверить только в этой единственной ситуации. Просто, чтобы узнать, какую ещё реакцию он может вызвать у хозяина, который так любезно его принимал.       — Благодарю за беспокойство, — Ганс улыбнулся невинно. — Но я уже нашел способ согреться. — он поправил одеяло на плечах. — Вы не возражаете?       Рот Джона Лихтенштейна на минуту открылся и замер, но потом он поспешил с ответом.       — Нет, конечно. Что вы, какие могут быть возражения. Главное ваше удобство, — он сделал шаг ближе и вдруг сделался вовсе обходительными. — Могу я спросить, как вы себя чувствуете? Вам уже лучше?       Ганс улыбнулся нежно, но за губы ждали свой час клыки, которые он теперь готов вонзить прямиком в душу Лихтенштейна, просто на всякий случай. На случай, если им с Генри понадобится вырвать кусок от его богатств и воспользоваться им. Его связи, его положение, доброта. Дурак только что расписался в том, что Ганс может всё это получить, лишь потешив его хрупкое эго.       — Намного лучше, благодарю вас за заботу. Я так и не придумал, как отблагодарить вас за всё, что вы сделали для меня.       — Это только то, что сделал бы любой порядочный человек на моем месте. Право, вам не стоит об этом думать.       Ганс кивнул и улыбнувшись скромно, вернул своё внимание к полке. Один из корешков был украшен золотистой надписью «La Divina Commedia", Ганс схватил любую книгу рядом, справедливо рассуждая, что его жизнь и без того напоминает адские петли.

      ***

      И всё же Джон Лихтенштейн, к сожалению и глубокому разочарованию, Ганса не был ни наивным идиотом, ни типичным альфой, ни плохим человеком. Всё, что он рассказал ему и Терезе о себе в первый день оказалось правдой. Они проводили многие дни, гуляя в парке и рассуждая о разных теориях. Джон прекрасно понимал тяготы, которые ложатся на плечи главы рода. Он прекрасно понимал и все невзгоды, которые испытывали омеги. У него не было ни доли домыслов об их природе. Он ни одним словом не оскорбил и не приуменьшил их достоинство. К своему стыду, Ганс должен был признать, что именно Джон Лихтенштейн просветил Генри о природе того, кем он является, почему чувствует себя так, как чувствует. Это давало ответов на многие вопросы.       — Чувства человека — terra incognita. Не всё можно измерить наукой. Да и наука не стоит на месте, — объяснял он в гостиной после общего ужина.       Но даже в этих рассказах и новейших фолиантах не было ничего сказано о силе, с которой владела Гансом его природа. Чем она грозит. Как её предотвратить. Как различит свои намерения и плоды затуманенного мышления. Ответ в большинстве этих книг был одним. Он слышал это ответ отовсюду — надежная связь с достойным альфой.       Ближе к концу первого месяца «Скворцы» стали Гансу вторым домом. Он осмелел до той степени, что пробовал подначивать Джона и шутить с ним. Их общение было уже не о делах и не о философии, не о семьях, а, что они пережили вместе. Как быстро пролетело время с того злополучного вечера, за который они в тайне, конечно, были благодарны. Джон пытался начать поиски обидчика, но Ганс убедил его, что дальнейшие разговоры о пережитом лишь больше ранят его и он не хочет ничего слышать.       Сам же он не мог перестать рассуждать, что сейчас переживал Генри, оставаясь в неведении дома. Письма отправляются и приходят, конечно, но ничего существенного они написать не могут, поскольку прислуга обязательно попробует выудить сплетни из них.       Вторую половину мыслей Ганса занимало положение Сема в этом доме. Сирота, которого приютил Джон, подобрав его на улицах в Ливерпуле. Ганс не мог не оценить болезненный цинизм ситуации. Неужели весь Йоркшир переполнен этими несчастными сиротами? Может их найдется в каждом доме по паре штук и Джон ещё поскромничал не набрав себе пригоршню уличных забияк. Несмотря на происхождение, Сем был активным, серьезным и любознательным мальчиком. Ему нравились битвы на мечах и рыцарские романы. Ещё он сразу оказался в восторге от Ганса. И как его няня Кетрин не старалась приструнить непоседу, он всё равно оказывался вблизи необычного гостя.       Ганс подыгрывал, потому что было бы грубо отказать ребенку, которому досталась ещё хуже судьба. Бедное дитя не может быть выпущено из-под надзора из-за своей раней половой зрелости, оставаясь при этом крохотным ещё мальцом. Но Ганс был сам омегой и не могу навредить. Безопасный взрослый друг, пример для подражания, чудный невиданный экземпляр, которому не сложить цены — три по цене одного.       Джон хоть и нескрываемо очевидно был очарован Ганс не спешил поставить его хоть раз в неловкое положение, и хоть как-то обременить своей симпатией. Он ухаживал осторожно и покладисто, но с необычайным вниманием к каждому слову и жесту Ганса. Блюда, которые съедались быстрее всего появлялись вновь, еда, к которой Ганс не притрагивался исчезала из меню. Каждые выходные в шкафу появлялся новый наряд. Ганс рассказал однажды о любимых растениях, которые они собирали вместе с Генри в пустошах. И на следующее утро у подножия его кровати стояла ваза з огромным букетом из диких трав.       Ганс подошел к нему и что-то сломалось в его сердце. Вместо радости он почувствовал, как эти цветы будут лежать на его могиле. А потом и вовсе решил, что это он сам сорванный и мертвый выставлен на потеху в золотистой аляповатой вазочке.       Радость успела смениться странной тяжелой неприязнью и грустью по Грозовому перевалу. Радость новизны смылась и теперь, когда все трюки Джона Лихтенштейна были использованы, не оставалось ничего иного, как проститься и вернуться наконец-то на место. Заснуть в собственной кровати, прижаться щекой к щеке Генри. Одной мысли о нём вдруг хватило, чтобы влага просочилась, пачкая бельё.       Ганс предупредил Джона об отъезде и он тут же раздала команды слугам.       — Джон, дорогой, не могли бы оповестить о моём прибытии в «Грозовой перевал» лишь по утру, как я буду выезжать. Я хотел бы сделать им сюрприз.       — Но разве они не пожелают подготовиться получше к вашему возвращению? Вы совсем не оставите им такой возможности.       — Зато от скольких хлопот я их избавлю! — Ганс посмеялся.       — Ожидать ваше возвращение и готовиться к нему для кого бы то ни было — сущее удовольствие, поверьте мне.       И, таким образом, Ганс узнал, что заполучил сердце Джона Лихтенштейна. И ничего проще в мире просто не было. Ганс был разочарован легкостью всего действа. Неужели, это так выглядит любовь в приличном обществе? Так незатейливо и спокойно?       В последний день говорили они особенно откровенно и доверительно. Словно завтра раскроется портал в иное пространство и они расстанутся навеки вечные, а потому всё сказанное сегодня имеет наибольшую ценность и лишено привычных рамок этикета. Любые слова будут приняты и поняты. Любые беды и откровения. Каждая горечь и секрет.       — Я хочу для него лучшей судьбы. Как вы хотите для Сэма. Я оставил ему надел земли, моё имя, но будет ли этого достаточно? — Ганс смотрел на свои руки. — Пока я храню свою секрет, то нечего и думать. Но если мой секрет раскроется, если последует моё замужество. Что подумает мой муж обо всей ситуации? Не запретит ли он всякое общение? Если будет относиться к нему с презрением из-за его происхождения и вторичного пола. А ведь он мой лучший друг, мой брат хоть и не по крови. Зимы в «Грозовом перевале» были бы куда страшнее, если бы наша дружба.

      ***

      В день приезда было суетно. В доме всё равно подготовились, будто что-то знали заранее. Тереза шепнула на ухо, что приезд Ганса домой остался сюрпризом только для одного Генри.       — Я подумала, что вся затея изначально, чтобы удивить только его одного. Я угадала?       Ганс толкнул ей локтём, чтобы она не молола глупостей, но улыбнулся хитро, подтверждая её догадку.       — Вашего брата нет среди встречающих? — поинтересовался Джон.       — Он отправился на охоту. Видимо, ливень застал его в пустоши. Если он вернется, то ближе к обеду, — тут же объяснила Тереза.       — Ах, я понял. Ваш брат умелый охотник? Вы не рассказывали.       — Они оба, господин! — оживилась Тереза и добавила с нескрываемой гордостью. — Наш молодой барин и Генри не знают, что такое возвращаться без добычи.       — Вы не упоминали, Ганс. Я бы с удовольствием пригласил вас на охоту, если вы изъявите такое желание.       — Конечно-конечно, как только утихнут дожди. Не хотелось бы повторить судьбу нашего Генри и утопать в вереске под ливнем, — он рассмеялся.       Тереза кинула в его сторону нечитаемый взгляд.       — Я подам на стол.       Её место тут же занял Бернард, травя байки и наседая на уши бедного соседа, как это не смогли бы никогда повторить даже самые настырные из соседок. Были среди приглашенных священник и пара арендующих. Янош и Комар, чьи лица Ганс едва помнил, так давно и быстро он с ним виделись, держались особняком во дворе, подразнивая прислугу Лихтенштейнов. Маленький Сэм с восторгом носился по «Грозовому перевалу». Поместье пришлось ему по вкусу.       — Совсем как в рыцарские времена! Настоящий замок! Со стенами. Только не хватает бойниц, — он добавил поспешно.       Бернард тут же переключился на мальчика.       — Когда-то были тут и бойницы. При первой постройке, молодой человек, была это настоящая крепость…       Любознательные уши нашли своего словоохотливого сказателя, и вскоре парочка удалилась в своё отдельный мирок, сотканный из рассказов о прошлом. Бернард даже добыл откуда-то старую тупую рапиру и показал Сэму парочку приёмов, которые тот не знал прежде.       Они встретились с Джоном взглядом и улыбнулись друг другу, им и говорить ничего не нужно было. Они оба находили полное счастье и удовлетворение в этом моменте. Следующий разговор был со священником, который много льстил Джону и довольно скептично поглядывал в сторону самого Ганса. Он задумался, не подслушивал ли старый извращенец под окнами, что творится в «Грозовом перевале», а может они с Генри так громко отдавались страсти, что их стоны раздавались эхом над долиной. Ганс снова почувствовал как жар ударил ему в щеки только от одной мысли об этом.       Ближе к десяти часам Джону и Сэму следовало отправляться обратно, как и другим гостям. Он дал знак Терезе, чтобы она начала выпроваживать гостей. Когда основная часть оказалась за воротами. Остались только Капоны и Лихтенштейны. На прощание лакеи Джона разлили по бокалам дорогое шампанское. Сам же Лихтенштейн отставил свой бокал. Встал на одно колено и при всех попросил руки Ганса.       — О дорогой мой, Джон, я не знаю, что сказать… Мне дороги ваши чувство и я ценю ваше признание, но… —Ганс опешил. — Я не могу дать вам мой ответ так сразу. Я должен поразмыслить над вашим предложением.       — Я буду ждать, сколько вам будет угодно.       В футлярчике был громоздкий перстень, который стоил как весь «Грозовой перевал». Тереза склонилась, чтобы рассмотреть поближе камень и ей пришлось закрыть рукой рот, чтобы не ахнуть. Ганс поблагодарил и отставил кольцо в сторону. Джон кивнул и тут же направился в сторону выхода.       Ганс кинулся в кухню на ватных ногах, потому что ему показалось, что его стошнит. Но вместо этого он только сплюнул прозрачную слюну, что скопилась от нервов. Уже через минуту он стоял на улице вместе с остальными, улыбаясь словно ничего не произошло и передавая Джону небольшой сверток с вышитым платком, который пропитан его запахом. Небольшой жест от омеги, которая согласна принимать ухаживания от альфы.       — Немного с опозданием, я полагаю, — он улыбается ласково.       — Более ценного дара я не держал в своих руках, — мужчина смотрел с тем восхищением, от которого Гансу становилось не по себе.       Его взгляд замечает движение во дворе, и он обращает внимание на фигуру, что пытается ускользнуть с поля зрения. Генри…       — Генри! — никогда ещё он не был так рад его видеть, как в эту минуту.       Он весь выпачканный грязью. Она даже застряла в волосах. Но он пахнет ветром и свободой, силой, дерзостью. Осень в пустоши наконец-то выровнялась в аромате с запахом самого Генри. Весь мир пах им. Или же он пах всем миром. Он мог бы рассматривать его вечность, но надо что-то говорить. Это его задача защитить их, выставить всю это пробежку как щенячью радость ребенка, а не то, что звало его на самом деле.       — Генри, как я рад! Где ты пропадал? Боже святой, что с тобой приключилось? — Мой господин, я отправился на охоту и меня застала непогода.       «Мой господин» — Ганс прикусил язык до боли, чтобы в эту же минуту не впасть в истерический гогот. — Ах, какая жалость, боже мой! — Ганс доигрывал свою долю в представлении, как мог. — И всё же как радостно, что ты успел застать моего спасителя. Ну же, позволь мне представить тебя. Я столько рассказывал о тебе. Генри явно был не в восторге от этой идеи, но у них не было иного выхода. Они подошли. Джон Лихтенштейн быстро кивнул, тут же быстро оценивая человека перед собой. Никакие слои грязи, конечно же, не могли скрыть его достоинств. Ганс вдруг почувствовал такой прилив гордости. Да, он тебе соперник! И серьезный соперник, Джон Лихтенштейн. Мой Генри только кажется простаком. — Очень приятно, познакомиться с вами Генри, — мужчина выдал дежурную фразу, уже глубоко раздумывая о своём. — Взаимно, — Генри ответил коротко и бесстрастно. — Милорд, если позволите, то я… — Генри махнул в сторону поместья. — Ах да, конечно-конечно, ты можешь идти, — Ганс пролепетал быстро, стараясь даже не смотреть в его сторону, чтобы не выдать взглядом всё, что его переполняло сейчас.       — Ваш брат умеет создать о себе впечатление.       — О прошу вас, вы дразните его.       — Нет, напротив. Вы обязательно должны навестить нас вместе с ответом или без. Я хотел бы познакомиться поближе. Узнать вашу семью.       — Непременно. Но боюсь я уже злоупотребил вашим гостеприимством. Как насчет того, чтобы вы наведались к нам?       — Непременно.

      ***

             — Если бы я попал в рай, Тереза, я был бы там бесконечно несчастен, — он протянул устало, стараясь не смотреть в сторону шкафа, где было спрятано кольцо. — Потому что вы недостойны рая, — ответила Тереза, поднимая глаза кверху, где была комната Ганса и Генри. — Все грешники были бы в раю несчастны. — Нет, не потому, — он фыркнул в ответ на её подначивание. — Мне однажды снилось, что я в раю, — начал Ганс. Тереза рассмеялась, закатывая глаза и было уже поднялась со стула, но Ганс усадил её. — Рай, казалось, не был моим домом; и у меня разрывалось сердце — так мне было тошно и гадко. Я попросился обратно на землю; и ангелы рассердились и сбросили меня прямо в заросли вереска на Грозовом Перевале; и там я проснулся, рыдая от радости. Мне не за чем выходить за Джона Лихтенштейна, как и не за чем блаженствовать в раю; и если бы не этот упрямый нрав Генри, то я бы не подумал о женитьбе с ним. Посмотри, куда он толкнул меня, в какую темноту я свалился, что незнакомцы меня выводят из этого мрака с факелами и мечами. О, Тереза, он ведь даже никогда и не узнает, что я сделал для него. Что я ему отдал то, что уже не могу отнять. Отдал нечто больше чем он, чем я сам, чем любовь, какая бы она между нами была. И встретил только сомнение, недоверие, трусость… Я не могу врать. Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно; а душа Лихтенштейна отлична от наших, как лунный луч от молнии или иней от огня. Но разве это важно? Разве что-то из этого уже важно?       — А почему может быть неважным?       — Потому что с ним я теряю себя, Тереза. Я словно стою каждый раз на краю пропасти и перестаю быть собой. Он дышит, а я лёгкие, которые раскрываются. Он стонет, а я связки, которые дрожат в его горле. И нет ничего слаще, чем растворятся в этой бездне его души, его тела, но что если наступит момент и я не вернусь? Что если он оставит меня, что останется от меня. Я переживу расставание с тысячами Лихтенштейнами, их обиды и злость стерплю, как укус комара. Но Генри… одно его слово. Один взгляд. Он имеет надо мной власти больше, чем я сам. Я бы смерти так не боялся, как раствориться в нём, потому что пути назад не будет. Но и жить без него не могу.       — Я тут вам не советница, милорд. Вы всё, что могли для него сделали. И верно поступили, как не посмотри. Но это ваша жизнь.       — И что моя жизнь? Глупость, пустышка.       — Ваш срок близок?       — Ты высчитала?       — Мне и считать ничего не нужно, я по вашему настроению всё вижу. Вы всё чёрными красками рисуете, — Тереза присела рядом. — Дайте себе время. Пусть пройдет ваш период, а после вы будете видеть и чувствовать яснее.       — Я не переживу эту течку в одиночестве, Тереза. Если я останусь один, если я не получу укус, то ещё большее безумие поглотит меня.       — Вы преувеличиваете. А если и нет, то вариантов у вас в достатке, чтобы уберечь своё психическое здоровье. Выбирай не хочу, — она рассмеялась.       Ганс только улыбнулся ей.       — Как думаешь, он вернется сегодня?       — Ему нужно больше времени, чтобы обдумать всё, — Тереза посмотрела куда-то в сторону за спину Ганса. — У вас было два месяца и даже сны успели присниться. На него навалилось всё за один день.       — Никогда я не выйду замуж за Лихтенштейна, Тереза. И дело даже не в Джоне, и не Генри. Моё сердце тут в «Перевале», только тут я могу быть собой.

Ганс

сем лет спустя, поместье «Мыза скворцов»

      Бумаги лежат перед Гансом на столе в кожаном переплете, все печати и подписи на месте. Нотариус переписывает данные и сверяет что-то в своих папках и сшитых записях за прошедшие семь лет.       — Господин Лихтенштейн, ваше обязательство в полной мере исполнено. Всё верно. Генри Капон получил по дарственной свой надел земли. Три года назад.       — Это невозможно, я не высылал прошения.       — Значит кто-то его подделал, — Нотариус пожал плечами. — Если основной акт составлен, то прошение легко сфальсифицировать. Если бы вы обратились раньше, то мы могли аннулировать и никакое прошение не прошло, хоть настоящее, хоть фальшивое.       Ганс нервно теребил перстни на пальцах, не зная точно, что чувствовать.       — Хорошо, что ж. Я получал уплату аренды всё это время и платил другим работникам, владелец не обращался с просьбой возместить ущерб? Как всё это осталось незамеченным? Почему я узнаю об это только сейчас?       — Господин Лихтенштейн, вы обеспеченный человек. Неужели вам так решительно важно вернуть то, что вы сами добровольно и так собирались подарить?       — Я пообещал своему приёмному сыну эти земли. Символичный подарок, не более и всё же, — Ганс выдохнул. — Я просто не ожидал, что это возможно.       — Да, в наши времена хватает людей с выдумкой. Ваш брат не исключение из правил, — он улыбнулся. — Вы могли бы написать ему письмо, полюбопытствовать о проделках.       — Вам и так сплетен хватит на месяц! — Ганс закатил глаза. — Имейте совесть.       Нотариус аж хрюкнул от смешка.

***

      Возвращение домой заняло столько времени и утомило Ганса до той степени, что ему хотелось взвыть. Если бы Джон не строил из себя заботливого дурака, то Ганс с легкостью бы отправился верхом. Теперь он застрял в экипаже с мыслями в голове, которым он не позволял появляться со дня рождения дочери. Он обещал себе, что оставит его в прошлом. И теперь он узнал, что ему удалось прознать про землю и подделать его почерк. Ему предстоял долгий разговор с Терезой. Но если он начнёт его, то есть риск, что он узнает новости. И сам Генри может узнать от Терезы, что сердце его господина всё ещё болит. Нет, он не сделает ему такого подарка. Не после всего, через что он провёл его. Всех издевательств и бездумного предательства. И после всего он ещё посмел взять то, что ему было бы стыдно назвать своим. Он отрекся ото всех. Бросил их. Бросил его… переживать течку взаперти комнаты, мучаясь до изнеможения. Год он приходил в себя.       Если бы не Тереза и Джон, он бы ни за что не выбрался из безумия. Из тех бесконечных снов о пустоши. Он звал его. Он просыпался в ужасе с криком его имени на языке. Долгий адский год в честь его гордости. Ганс вспоминает, как он ждал. В худшие зимние метели, задыхаясь и слабея, у окна он ждал, что Генри вернется к нему. Перед свадьбы не нашлось портного, который сумел бы подшить костюм так, чтобы он не висле на худом изможденном теле.       И теперь, когда года прошли. Когда всё позабылось и поникло. Сидя в этой карете он должен думать, как беспечно и трусливо Генри поделывал подписи, брал и не испытывал никаких терзаний, пока Ганс собирал себя по кускам, учил свою дочь говорить и учился сам доверять чужим словам.       Ганс попросил остановить экипаж и вышел.       — Распрягайте коня, я поеду верхом.       — Сер, но это опасно. Господин Лихтенштейн будет против.       — Мистера Лихтенштейна тут нет. Я вам приказываю дать мне коня, а вы делаете как велено! Это не сложно. Молчишь и делаешь, что говорят.       Конь взревел под седлом и Ганс рысью рванул через вересковую пустошь напрямую в сторону "Мызы скворцов".