Грозовой перевал

      Как только всё стихает, Генри обнаруживает себя промерзшим на холодной земле, прижатым к колючему полотну дикой травы. Он чувствует себя неуютно от того, как ветер вдруг касается его тела без всяких преград. Единственное, что на нём осталось — кусок цепи на запястье и крестик отца, который он никогда не снимал с шеи.       Ему удается стянуть цепи. Дорога домой сложнее, чем его пробежка за запахом Ганса. Небо по-прежнему затянуто пеленой облаков даже ночью, лишь легкие островки звездных блесток проглядывают сквозь истончающиеся небесный покров. Ночь всё еще коротка, рассвет скоро забрезжит и принесёт собой ещё больше унижения. Его ведёт лишь слепая надежда, что ноги помнят дорогу лучше, чем глаза. Когда на небе начинает упрямо просачиваться голубая полоска рождающая рассвет, то он различает, что сделал полудугу вокруг поместья.       Наконец-то он находит путь к дому, тихие шаги по каменным ступеням за грубую дубовую дверь внутрь беспорядка, который они оставили за собой. Комната затхлая, запах секса оставляет только тошноту и стыд. Генри тут же отворяет крохотное окошко, впуская рассветную прохладу. Простыни слетают на пол одна за одной с кровати прямиком на каменные плиты. Он достаёт из сундука свежее белье, которое пахнет пустошью и вереском. Генри не может понять это запах ветра, который пропитал их во время сушки или самый простой запах Ганса, которым пропахла его комната. Всё давно уже смешалось. Иногда Генри не понимал, пахнет ли Ганс пустошью или пустошь пахнет Гансом.       Постельное белье было перестелено, цепи были сложены, огарки свечей потушены — комната дышала через окно в тишине, пока Генри смотрел на неё как гость, которому вот-вот ждёт дорога домой. Нехотя он натянул на себя свою грязную одежду, забрал простыни и снова спустился во двор, стараясь не разбудить Терезу и Бернарда.       Качалка для воды во дворе — единственный способ вымыться, который он себе может позволить. С тела стекают струи воды вместе с потоком грязи, ему приходиться ногтями отчищать подошву из грязи на голых пятках, которая въелась после его ночной прогулки. Раны на руках выглядят жутко, но недостаточно жутко для наказания за его бездумье. За его слабость. За то, что в моменте он не позволил Гансу просто уйти, а стремглав ринулся за ним. Генри подставляет голову под струю воды и пытается выбросить мысли из головы, но у него едва получается.       Грязными простынями он вытирает себя насухо, и в этот же момент встречается взглядом с Комаром. Парень только снисходительно ухмыляется и исчезает внутри хлева. Это даже не кивок приветствия. Где-то в остатках разума Генри вспыхивает отклик гона, и появляется желание размазать эту улыбку по лицу, но он сдерживается, только недовольно скрипя челюстью. Комар один из двух наёмных работников, которые согласились остаться за плату на зиму помогать Бернарду. Вместе с другим работником, Яношем, они всю зиму должны следить за отоплением поместья и уходом скотины в хлеве, что расплодилась до десятка голов, но которых ещё рано резать на мясо.        Оба не вызывали у Генри особой приязни. Комар и Янош были старше, явно не местные, которые забрели в глушь подальше от тех, кто их может искать в больших городах. С первого взгляда было абсолютно очевидно, что они два хитрых подлеца, которые полностью себе на уме. Вся их натянутая весёлая харизматичность — это лишь яркая расцветка, которая предупреждает, что перед тобой ядовитое нечто. Но Ганс не стал слушать ни один из его советов. Лорду Капону пришлось ко вкусу весёлые побасёнки и шумное поведение. «Тут и так скука смертная, будет нам хоть развлечение» — сказал Ганс. «Если они навредят Бернарду или Терезе, то это будет на твоей совести» — ответил ему Генри.              Это была разница между ними с Гансом. Он видел только самое хорошее в людях, а Генри оставалось складывать недостающие детали из оставшегося неувиденного и чаще всего это была гнусная правда о том, из чего состоит жизнь. Тереза говорила, что они как две чаши весов — по разные стороны, но служат одной цели.       Генри опустил голову в ладони, вытирая капли воды с лица. Это всё неважно. Он так долго и неутомимо старался избежать худшего, что сам же его навлёк. Как в одной из этих античных пьес, которые их заставляли переводить на уроках греческого. И никакого бога из машины для них двоих. Генри роняет голову на колени. Джон Лихтенштейн не идиот. То, что он увидел перед собой можно интерпретировать только с худшей стороны. Но ведь это и была худшая сторона, не так ли? Генри вспомнил всё происходящее ночью. Бесконечный голод и измученный Ганс. Он, скорее всего, остался с растёртыми по всему телу царапинами от простыней, что натирали ему в каждой позе, в которую Генри его сгибал, ставил, дёргал… Он поморщился от стыда. Всё казалось дурным сном. Он даже не помнит, чтобы это ощущалось как что-то приятное. Наваждение, которое некуда излить. Голод, который нечем выкормить. Беспомощность перед бездной своей потребности и другой человек, который закинут в неё как сиюминутное средство.       Генри нажал на рану на руке, потому что он видел, где корень этой тщетности. Отсутствие связи, которая напитала их обоих. Последний катализатор, который избавляет от холодного животного хищничества и наконец-то дарит минуты тёплого, радостного забвения. Бог не создаёт ничего просто так, его замысел присутствует везде — стоит его только заметить. Но почему же этого нет в проповедях священниках? Почему его открытия о божественном провидении приходят из истязаний, из сожалений, из ошибок, которые уже сделаны, из вреда, который уже не обернуть вспять?       Он наконец-то поднимает взгляд и смотрит в сторону рассветной дымки, что красивым росчерком фиолетового и розового вьётся над вересковой порослью. Должен ли он пойти следом Гансом? Будет ли хуже если он вмешается или наоборот? Пристрелят ли они его на месте, как насильника? Может, они дадут ли попрощаться с Гансом, попросить у него прощения?       Укус вдруг не кажется такой плохой идеей, и почему он только сопротивлялся ей? Если бы он отметил Ганса своим, то ничего не произошло. Никаких цепей, пустой страсти, ссоры, побега… Он мог оставить свой укус низко-низко, отметив лишь клыками. Оставляя достаточно, чтобы сформировалась связь, но не делая из этого зрелище. Ганс бы справился. Они могли бы скрывать это годами. Высокие воротники рубашек, шелковые галстуки. Он дворянин ему положено быть собранным и аккуратным, никто бы не стал лишний раз сдёргивать с аристократа одежды. Он мог бы отрастить волосы и завязывать их в небольшой хвостик, как это делали до революции. Старомодно, да. Но старомодность позволительна провинциальной знати.       Ганс был прав, его место было с Гансом. На его стороне. Во всём. Ему только стоило потерять всё, чтобы наконец-то понять, как горько и глупо он заблуждался.

      ***

      Тереза молча стояла в дверях, пока Генри домывал полы в их с Гансом комнате.       — Ты протрешь дырку, Генри, — он говорит, зевая. — Ты всё утро не даёшь мне спать таскаясь сам и таская швабры за собой, я уже молчу про то какую ночку вы двоё устроили.       В её голосе нет настоящей обиды. Небольшое дружеское подначивание, чтобы услышать, как всё прошло. Генри продолжает, не зная как обернуться к ней и сказать, что Ганс нет в доме. Что скоро их жизнь навсегда измениться. Вместо этого он продолжает вымывать углы от пыли и паутины. Но уже это молчание сразу вызывает тревогу девушки. Запах старшей омеги цепко вплетается в мысли Генри, и в этот момент он знает, что он не уйдет от разговора так просто.       — Генри… — она напрягается телом, запах делает переворот острой ноткой. — Что произошло вчера ночью? Где Ганс?       Он держится за швабру крепче. Одно дело знать о своей вине, другое дело позволить узнать другим. И всё же, рано или поздно это станет известно всем. Рука Терезы ложится ему на плечо и он роняет швабру, хватаясь вместо неё за деревянное распятье на груди. Когда девушка заглядывает ему в лицо, то в глазах Генри непослушно блестят слёзы. Они садятся на кровать и Генри рассказывает ей всё, как есть. Она выдыхает медленно и складывает руки на груди. В выражении её лица ни капли осуждения, но серьезность смешанная с задумчивостью.       — Я поеду туда, чтобы отвезти вещи Ганса и узнать о его самочувствии. Пожелаю ему выздоровления, узнаю лично, какую версию он выдал Джону Лихтенштейну. Ганс не стал бы впутывать тебя. Вчера там в пустоши был другой альфа. Какой-то проходимец, который позарился на честь нашего лорда. Ему удалось сбежать. Он не запомнил ни лица, ни имени.       — Что если он узнает меня… по запаху? Что если они обвинят кого-то, кто не виноват? Что если они…       — Он не будет принюхиваться к тебе, Генри. Просто не появляйся ему на глаза. Ваши два новых лодыря с этим прекрасно справляются, чем ты хуже? — она легко приподняла уголки губ.       — Он знает, что он омега. Все узнают вскоре.       — Джон Лихтенштейн не базарная баба. Он в первую очередь аристократ и джентльмен. Я не вижу причин, по которым бы он отказал Гансу хранить его секрет, если тот его попросит.       — Ты действительно думаешь, что все аристократичные штуки не просто болтовня?       — То, что наш Ганс отпетый дикарь, который набрался у тебя ливерпульского гонора, не означает, что в мире не осталось настоящей знати.       — Он ведёт себя, как лорд, Тереза, и часто. Иногда мне страшно, как он превращается в другого человека. Я не знаю, куда девать взгляд или руки.       — Поучился бы у него. Ваши шансы сойти за приличную пару сразу бы увеличились втрое.       Они замолчали. Генри смотрел на свои ладони, тут же вытирая их нервно о штанины.       — Ты ведь поедешь сегодня? — Генри спросил тихо.       — Да, как только оденусь в свои лучшие одежды и смочу кудри дорогими маслами, так сразу.       — Не смешно, — скривился Генри.       — А я и не шучу, — ответила Тереза просто. — Я вполне серьезно.

      ***

      Вести не заставили себя долго ждать. Тереза вернулась тем же вечером радостная и оживленная. Она влетела в крохотную комнатку Генри под крышей и растолкала его двумя руками, лучезарно улыбаясь. Дальше Генри слушал внимательно все похвальбы и восторги.       — О, Генри, ты не понимаешь! Они относятся к Гансу, как будто он самый ценный гость, которого им посчастливилось принимать в своём поместье. Они щебечут над ним, словно он иностранный посол, если не король какой-то, — она развела руки широко. — Вот такая гора подушек вокруг него. Я никогда ничего подобного не видела. Лихтенштейн и секунды не дал усомниться, что он поведает хоть одной живой душе о случившемся. И дал мне понять очень деликатно, что секрет Ганса — его личный секрет, — она вдруг хлопнула рукой по бедру Генри, не понимая причину его кислого выражения лица. — Ты разве не рад? Я тебе говорю, что всё обошлось, а ты куксишься дальше.       — Как его нога?       — Ой, нога, — она махнула рукой, рассмеявшись. — Об этом даже не думай. Пара царапин, да и только. — Тереза повернула голову на бок, рассматривая Генри внимательно. — Всё обошлось, голубчик. Вы снова две свободные птички, которые могут ворковать днями на пролёт до следующей течки Ганса. И дай Бог, что вы придумаете что-то к тому дню, иначе может больше так не повезти.       — Ганс говорил что-то обо мне? — наконец-то спросил Генри.       Тереза сразу же поджала губы и отвела взгляд.       — Вам лучше поговорить между собой, когда он вернется. Он обижен на тебя, но точно не из-за ноги — это всё, что я поняла.       Генри кивнул, стараясь не представлять особенно отчетливо образ другого альфы, который вьётся возле Ганса днями на пролёт и так рьяно готов броситься защищать его от любой опасности.       — А ещё там очень красиво! Ты должен сам когда-то увидеть, что они сделали с нашими старыми добрыми «Скворцами». Дворец! Наша хибара не выдерживает никакого сравнения. Я как зашла, аж ахнула. Ни развернуться, ни разогнуться. Всё маленькое, кривое. Света почти нет. Стены перекопченные. Я даже не знаю, как Ганс сумеет привыкнуть к дому после жизни у Лихтенштейнов. Я едва после одних суток уже мучаюсь, а как будет после месяца или двух?       — Месяца или двух? Зачем ему оставаться там так долго?       — Таковы правила приличия, Генри.       — Но тут ехать всего-ничего. Мы можем за его ногой и сами тут побеспокоиться. Ты сама сказала, что ничего серьезного.       — Много ты учил на своих уроках с Гансом, а главного не выучил, — Тереза улыбнулась нежно. — Он должен остаться, чтобы показать свою благодарность, внимание к хозяевам и таким образом отплатить своим обществом за оказанную помощь и поддержку. Это этикет, Генри.       — Не быть обузой. Вот, что вежливо.       — Он не обуза для них, а приятное разнообразие среди однотонных будней, — Тереза улыбнулась. — Ганс разбаловал тебя донельзя, ты уже и не ценишь, что имеешь. А тем временем маленький Сэм взгляда не спускает с нашего Ганса. Он ему продыха не даёт.       Тереза цокнула языком.       — Но только к ребёнку его не ревнуй.       — Я не рев… с чего ты взяла это, вообще?       — Сем — омега, как и Ганс, — Тереза поставила точку в его глупых терзаниях.       — И поэтому… — Генри нахмурился.       — И поэтому Лихтенштейн очень хорошо понимает нашу ситуацию. Тебе не о чем переживать.       — Но разве его мальчику не около десяти лет? Как он может быть омегой?       — На нашей стороне есть и такие ранние цветки.       Генри почувствовал тошноту, как будто кто-то протолкнул ему раскалённый клинок внутрь желудка и прокрутил.       — Ну он же совсем ребёнок, как он проходит через… это всё.                    — Всевозможные народные методы, рецепты настоек из медицинских книг, служанки-омеги, которые помогают ребенку пережить худшее, везение, когда течка не приходит вовсе из-за того, как он юн. Он ещё не понимает, что именно происходит. Гнусная ситуация, абсолютно несправедливая. Джон Лихтенштейн поэтому сам в затруднительном положении. Представь себе, что о нём могут подумать. А он ведь обещал матери мальчика побеспокоиться о его благополучии и получил беду на свои плечи, — Тереза перекрестилась быстро. — Бог свидетель, что мне жаль их обоих, но какое же счастье, что именно такие люди встретились вам двоим в соседи, — она плюнула три раза через плечо и весело зыркнула в сторону Генри.       Тот по-прежнему не был впечатлён новыми деталями.

***

      Если Тереза ошиблась со своей характеристикой этого Лихтенштейна и он всё же держит мальчика для себя, то в таком случае Генри мог себя успокоить, что тому нравятся партнёры помоложе. Он не считал себя особенно хорошим человеком, хватаясь за подобные идеи, но иначе ему бы пришлось жить с ещё худшей мыслью о том, что добрый и благородный альфа-аристократ ухаживает за Гансом и несомненно имеет в своём доступе всё нужное время, чтобы очаровать его и убедить жениться.       Все прошлые категоричные заявления Генри, что Гансу стоит именно к этому и стремиться, вместо того, чтобы тратить на простолюдина время, вдруг перестали ему казаться такими уж мудрыми и правильными. В конце дня Генри оказался человеком, который преследует свои убеждения, пока не сталкивается с результатами и последствиями этих самых убеждений. Он был виноват перед Гансом десять миллионов тысяч раз.       Но самобичевание ни в какой мере не унимало ревности Генри. Бессилие, тревога, одиночество, сомнения, сожаления… Всё, что обычно тонуло и распускалось в ссорах между ним и Гансом, теперь копилось за душой. Больше всего ему хотелось сидеть там на холме напротив «Скворцов» и наблюдать за окнами, пока ему не удастся словить хотя бы крохотный силуэт Ганса. Вместо этого он уходил в пустоши с луком Ганса и старался подстрелить каждую птицу, которая собиралась ускользнуть из пустошей в далёкие южные края. Стрелы, конечно, не долетали так высоко, поэтому мишенями становились старые добрые зайцы и крикливые дрофы, которых притаились в их глуши вдали от других охотников.       В «Грозовом перевали» в свою очередь под командованием Терезы возводились невиданные просторы для будущих работ и улучшений. Увиденные порядок и роскошь «Скворцов» не отпускал её мысли ни на минуту. Каждый справлялся с отсутствием хозяина по-своему. Это был её способ.       Вечерами она ощипывала перья с подстреленной дичи, отбирая особенно длинные и яркие себе на чепчик или на продажу в городе. Остальной пух лежал в корзинке. В планах обязательно было сшить новую подушку для кресла в гостиной.       Бернард в свою очередь руководил Комаром и Яношем, как полевой командир руководит своей бригадой перед вылазкой в стан врага. Командный тон и энергия, которую они никогда не подмечали в своём старичке до этого. Осень уже начинала вступать в свои права, а дела не спешили заканчиваться. И всё же в четыре руки многое было обустроено с грандиозным успехом и ловкостью. Много хороших и быстрых, считай ленивых, решений предложил Комар, а жизнерадостный торг Яноша с заскорузлыми деревенскими умами сэкономил им хорошее количество бюджета.       Свободные деньги, как и годится при таком случае, были удачно пропиты. Генри пришлось полностью поменять своё мнение об этой парочке. Хоть они по-прежнему были себе на уме и точно и дня не работали, как честные люди, всё равно невозможно было отрицать, что дни без Ганса были ещё более изнурительно печальными, если бы в поместье собралась компания из старых жильцов.       Ещё спустя пару неделя во время второй попойки (снова на сэкономленные деньги) в конце вечера их осталось только трое. Бернард быстро старчески захрапел, а Тереза, в целом, не была рада, что лишняя копейка была потрачена на глупости, а не на дело. Хоть она и сделала несколько глотков за компанию, но этом дело и ограничилось. Поэтому пили они поздно ночью только втроём.              Меньшее, что мог ожидать Генри, когда охмелевший Янош сказал на уху что-то Комару и тут же оставил поцелуй у его шеи. Он замер буквально на место. Его глаза такие же круглые, как и у самого Генри, пока в один момент Комар на своём языке не говорит со смехом какую-то фразу, которую понимает только Янош. Он сначала долго смотрит на Комара, а потом поворачивает голову в сторону Генри, заинтригованный и полный хитрого озорства.       — Вы вместе? — спрашивает Генри, водя пальцами между ними, прежде чем услышит едкую фразу от Яноша.       Оба переглядываются и взрываются хохотом. Янош обнимает своего омегу за талию и притягивает к себе. Вот и ответ.       — И давно вы вместе? — Генри задаёт пьяным голосом.       — Подольше, чем ты со своим господином, — Янош подкручивает ус.       Генри вскакивает со своего места, протрезвев мгновенно.       — Сядь, — Янош улыбается по-отечески. — Сядь, не начинай.       Генри садится обратно, замечая слегка покровительственный смешок Комара, который наблюдает за картиной с каким-то опять снисходительным умилением.       — Widziałem, jak w nocy wyskakiwaliście jeden po drugim. A od was obu tak waliło, że można się było tym nawąchać i od razu paść trupem.       — Лешик говорит, что видел как вы ночью перед пропажей нашего пана Ганса друг за другом в поля поскакали, — Янош сымитировал движение пальцами.       Генри только почувствовал, как его плечи сами собой опустились от безысходности. Его самый постыдный поступок в жизни. И для него нашлись свидетели.       — Ej, czemu zaraz nos spuszczasz? To nic takiego. Ja z Jankiem też już niejedno robiliśmy. No, bywa… namiętność… miłość.       Весь вечер Янош с Комаром рассказывали байки про то, как они нашли друг друга и как оказались в итоге вместе. Генри угадал. В их прошлом было много драк, воровства и мошенничества, путешествий, приключений.       — No dobra, zakochałem się w nim. Bo umie porządnie gotować… no i fiuta ma jak trzeba. To też, kurwa, zaleta, — Комар оставил поцелуй на щеке Яноша и тот раскраснелся.       Генри был уже до той степени, когда языковой барьер переставал существовать, поэтому комментарий Комара показался ему уморительным. Он долго смеялся, но когда пришел в чувства, то спросил самое главное.       — Так что вас сюда в итоге завело?       — Тихо тут.       — Spokojnie. Dobrze dla rodziny. Dobrze dla dziecka.       Дети. Генри никогда не думал об этом. Он был слишком молод для детей. Но Ганс? Наверняка, омегам лучше родить раньше, чем позже. Так же говорят? Генри ещё раз задумчиво взглянул на Комара и Яноша. И зеленая ревность укусила его с такой силой, что выбило всё веселье. Комар и Янош прожили эту жизнь. Они ничем не связанны. Ничего не ждут. Никого не боятся. Берут от этой жизни всё и никому не отчитываются. И теперь они нашли какой-то заброшенный кусок земли, где у них есть лишь хибара и гроши зарплата, но они планируют ребенка, потому что это для них спокойная, счастливая пора, чтобы воспитать своё дитя? И всё, что им понадобилось для этого счастье. Желание находить счастье там, где оно уже есть, а не там, где оно может быть.             Они умерли. Они не вернутся. А я есть! Я тут! Я с тобой! И ты нужен мне! На моей стороне! На моей стороне во всём! До конца! — слова Ганса ударились эхом в воспоминаниях.       Комар толкнул Яноша в плечо и взглядом дал понять, что вечер на сегодня нужно заканчивать. Янош поднялся со своего места и направился в сторону Генри. Тот хотел отказаться, но ноги и вправду его не держали. Янош помог Генри добраться до чердака, бросая на потрепанный матрас с торчащим сеном из него.       — Янош, — Генри вдруг спросил. — Оно стоило того? Всё, через что вы прошли? Ты не жалеешь, что оказался тут после всего?       — Есть места похуже, — Янош ответил коротко, но за его словами скрывалось что-то темное и слишком серьезное, чтобы вместить в ночную пьяную беседу.       — У меня есть просьба. Пусть Комар не рассказывает никому, что он видел.       — За просьбу есть цены. Пока обещаю бесплатно, а потом может ещё рассчитаемся, — он рассмеялся в пышные усы.       Генри был слишком пьян, чтобы понять это шутка или серьезная фраза. Но даже если бы он был трезвым, то проблема осталась прежней. Янош часто говорил загадками и полусерьезно.

      ***

             За окном уже стоял октябрь, когда посреди гостиной Генри вслух читал очередное письмо от Ганса для Тереза и Бернарда. Ничего конкретного. Длинные вежливые пассажи пустых аристократических слов. Сладкие и бессмысленные, как всё, что богатые люди придумывают от скуки. Самое главное в письме, что Ганс себя хорошо чувствует и пока не собирается домой. Последнее особенно расстроило всех присутствующих. Если по началу в жизни без Ганса был какой-то азарт, то теперь его отсутствие вдруг превратилось в зияющую пустоту. Ранняя часть осень ещё была полна дел и суеты, но теперь к концу октября оставалось только пережидать дожди внутри «Грозового перевала» и считать сожженные поленья дров, чтобы понять хватит их на всю зиму или нет. Комар и Янош приходили только рано утром, чтобы отработать свою долю в хлеву и большую часть времени проводили у себя в сторожке.       Тереза успела набить три подушки из перьев. Бернард начинал переживать, что усилиями Генри весной некому будет гнездиться в пустоши. Радостней всех оказался охотник, скупивший заячьи тушки у Генри. Если бы кто-то в поместье умел дубить кожу, то Генри непременно бы придумал применение тушкам сам, но вместо этого сумел накопить неплохие карманные деньги, которые ему, впрочем, некуда было тратить.       Ему удалось на какое-то мгновение избавиться от приступов самобичевания, но ревность съедала его заживо. Её некуда было деть, нечем унять. И самое главное, что показаться на пороге Лихтенштейна значило бы поставить Ганса в ужасно неудобное положение. Генри даже не позволял себе подходить к холму. Так велико было бы искушение пробежать вниз к «Скворцам», залезть за ограду, взглянуть в окна, увидеть Ганса…       Когда письмо было дочитано и гостиная вдруг опустела, Генри остался наедине с новыми подушками и впервые за всю историю «Грозового перевала» до блеска натёртыми маслом деревянными балками над головой. Весь дом ждал возвращение своего хозяина. Генри оглянулся вокруг, окидывая порядок и скромный уют, царивший в поместье. Даже эта угрюмая нора с норовом разбуженного медведя, соскучившись за свои владельцем вдруг прячет зубы и ластится об руки.       В комнате Ганса не натоплено камином, поэтому тут прохладнее, чем во всём доме. Тереза навела порядки и тут тоже. Комната выглядит опрятной и почти праздничной. За окном завывает ветер. Генри прикладывает висок к откосу окна и всматривается через ромбовидные пухлые стеклышка в сторону пустоши. Это единственная комната, чьи окна смотрят на запад. Единственная комната, из которой открывается вид на груду огромных валунов, которые образуют под собой подобие пещеры. Тепло Ганса прямиком из воспоминания, словно горячая волна заливает внутренности Генри. Горячее закатное солнце тёплыми лучами разогревает щеки.       Генри старается не задумываться о том, что сейчас время течки Ганса. Она могла уже пройти недавно. Она может быть в самом разгаре прямо сейчас. Она может наступить двумя-тремя днями позже, но это неважно, потому что в любом случае Ганс будет в руках другого альфы всё это время. Они даже смогут дойти до конца. Может быть, этот альфа не станет терять свой шанс. У этого альфы нет никаких поводов отказать молодой яркой омеге с приличным приданным. Один укус. Всё так просто.       Закат бордовой кляксой прячется глубже за линию горизонта, пока стены не холодеют до безликой серости в сумеречной синеве.

***

      Утренняя морось не обещала ливня, который застанет Генри врасплох посреди пустоши. Хоть на нём и высокие охотничьи сапоги, его штаны и куртка всё равно успели испачкаться влажными брызгами. Ему удалось подстрелить одного перепела, но лучше бы он этого не делала, потому что вытягивать его пришлось из репейника, царапая и потом пачкая руки. Вересковая поросль превратилась в подобие бескрайнего болота. Ноги вязнут на каждом шагу. Генри то и дело поправляет тетиву на груди, уводя нижнюю дугу лука, чтобы кончик не обломался о землю. Он по-прежнему берёт лук Ганса и тот не скажет ему спасибо, если он сломает ему подарок его покойного дяди.       Ветер усиливается и чтобы вовсе не сойти с ума Генри выбирает путь, чтобы обойти поместье подветренной стороной. Ничего не выходит и проще оказывается спуститься к деревне и переждать ливень в небольшом пабе. Если хозяйка согласится, то он даже сумеет расплатиться подбитым перепелом за рюмку бренди. С этим решением он оказывается внутри паба вместе с деревенскими пьянчужками, которые собрались выпить до полудня. Генри вышел спозаранку и промерз под дождём, поэтому без лишних угрызений совести выторговывает себе рюмку горячительного и тут же садиться у очага, чтобы высушить одежду.       Пока ещё светло он возвращается домой по просёлочной дороге пьянее, чем он ожидал и совсем без добычи. В нескольких верстах от «Перевала» ему пришлось отойти с дороги, пропуская экипаж, который облил его грязью с ног до головы. Дождь как назло прекратился, поэтому выковыривать жидкий песок из носа и ушей пришлось собственной рубашкой. Вычесывать грязь из волос он уже будет дома.       Тем временем экипаж не свернул, а направился в сторону, куда шел сам Генри. Сердце пропустило удар, кровь тут же растворилась в теле, оставляя только ощущение холода.

***

      Предчувствие не обмануло Генри. Когда он зашел за ворота поместья, то во дворе стоял тот самый экипаж. Погонщик возился с лошадьми, в пол-уха слушая побасёнки Яноша. Комар, словно черт из табакерки, выскочил откуда-то со стороны, накидывая на голову Генри кусок мешковины.       — Coś ty się zjawił jak jakiś nieumyty czart? Pan wrócił, trzeba jakoś wyglądać. A razem z nim przyjechał ten… Jakmu, do cholery, tam… Stein. Taki ważniak, wystrojony jak spod igły, cały czas kręci się koło twojego pana. To byś się chociaż doprowadził do porządku.       Генри улыбнулся вежливо. Комар только разочарованно вздёрнул брови и похлопал его по единственному месту на рубашке, которое осталось чистым.       — Gówno się zna na życiu. Angole… — он махнул рукой и присоединился к Яношу.       Генри попытался что-то оттереть мешковиной, но это было бесполезно. В этот же момент из дома показалась вся процессия гостей и постояльцев. Джон Лихтенштейн в прекрасном нежно-голубом костюме с темно-синими акцентами и золотыми аксессуарами. Рядом с ним непоседливый мальчишка, который одет проще, но со вкусом. Тереза выглядела тоже исключительно опрятно. В своём лучшем выходном платье с замечательным кружевным воротничком. Даже Бернард в своих скромных, но самых целых и чистых вещах. Наконец-то следом за всеми выходит Ганс, он держит в руках какой-то свёрток и чинно передаёт его в руки Лихтенштейна. Сем тут же у его ног. Ганс с невероятной нежностью и сдержанностью прощается с мальчиком, а потом с Джоном Лихтенштейном, который держится вполне сдержанно. И всё же его руки тянутся быть ближе к Гансу. Он стоит так близко. Их голоса шелестят вдали, даже не доходя до Генри.       Наконец-то Генри встречает злобный взгляд Терезы, её глаза как два огромных блюдца, которыми она водит в сторону уважаемого гостя, а потом обратно на Генри. Она даёт ему знак ладонью, чтобы тот как можно скорее скрылся из видимости. Генри делает шаг в сторону так ловко и быстро, как может.       — Генри! — звонко вырывается посреди тишины двора.       Когда Генри оборачивается на зов, то все взгляды прикованы к нему. Янош и Комар стараются не заржать. Тереза едва скрывает разочарование. Бернард едва сдерживает себя, чтобы не начать отвлекать внимание гостя на себя. Маленький мальчик и Лихтенштейн в искреннем недоумении от того, что именно происходит. Улыбка Ганса искрится самой искренней радостью. В три шага он подлетает к нему. Он пахнет дорогими маслами и родным вереском. Все силы тут же покидают тело и оно превращается в мягкую субстанцию, податливую и бесформенную. Лицо растягивается по-дурацки и он не может не улыбаться.       — Генри, как я рад! Где ты пропадал? Боже святой, что с тобой приключилось?       — Мой господин, я отправился на охоту и меня застала непогода.       — Ах, какая жалость, боже мой! — Ганс нахмурился, приглядываясь к Генри внимательно, но ничего не сказал. — И всё же как радостно, что ты успел застать моего спасителя. Ну же, позволь мне представить тебя. Я столько рассказывал о тебе.       Генри всей своей юной душой любил Ганса больше всего в своей жизни, но в этот самый момент если бы того сразила молнией насмерть, то Генри вовсе не возражал бы. Они подошли. Джон Лихтенштейн мягко кивнул.       — Очень приятно, познакомиться с вами Генри.       — Взаимно… — он ответил каким-то абсолютно убитым тоном.       Ганс и Джон переглянулись между собой. Генри прекрасно знал, что всё это значило. Ему хотелось провалиться сквозь землю.       — Милорд, если позволити, то я… — Генри махнул в сторону поместья.       — Ах да, конечно-конечно, ты можешь идти, — Ганс пролепетал быстро.       Три шага и он пролетает через дом, оставляя грязные следы за собой. Два ведра с водой на кухне, оба в руки и уже через минуту в ушах только шум воды. Пальцы красные от холода. Одежда замочена уже в мутной слякоти, а не чистой воде, но делать нечего. Он всё бросает и босиком в одних бриджах заходит в дом, чтобы погреться у камина, пока окончательно не окоченел.       За спиной слышны шаги. Запах клубиться в воздухе, мучая то резкостью, то сладостью. Столько эмоций внутри, столько сплетено, что невозможно разобраться до конца… На секунду Генри кажется, что за время разлуки он потерял шанс отгадать, что в душе Ганса.       — Ты ничего не скажешь мне? — Ганс спросил наконец-то.       — А что говорить?       Пламя согревало онемевшие пальцы, которые Генри держал у пламени, но остальное тело будто превратилось в кусок льда. Дрожь пробежала по спине.       — Меня не было столько дней и вот так ты рад меня видеть после долгой разлуки?       Полено треснуло внутри очага, крохотный сноп искр вспыхнул и тут же рассыпался. Генри не ответил. За спиной послышались шаги Терезы, но она тут же сменила курс, как только поняла, что происходит.       — Генри, ты ответишь мне или нет?       Наконец-то, терпение Генри закончилось. Он тут же вспыхнул, словно пламя перетекло в него, и он зажегся сам изнутри.       — Вы себе нового друга нашли. Весело вам было меня выставить посмешищем перед ним? Добились, чего желали? Поглумились?       — Генри, что… — он улыбнулся глупо. — Ты же не серьезно сейчас.       — Только не надо дурака из себя корчить. Прекрасно понимали, что делаете и как это выглядеть будет и сделали всё равно.       — А приходило ли тебе в голову, что я искренне рад был тебя видеть? — он нахмурился, как от боли. — И почему, ради всего святого, ты со мной выкаешь?       — С того же рожна, с которого вы жеманничаете как барышня? Вы сами себя слышали? Свою манеру?       — Мою манеру? Как барышня? Это ещё, что значить должно? — Ганс вдохнул воздуха поглубже в груди и рассердился следом. — Я не успел ни шага внутрь дома сделать, а меня уже во всех смертных грехах обвиняют! Не так радуюсь встречи, не так говорю, не так веду себя! Рад, что тебе по-прежнему мерещиться вся эту гнусная чепуха о людях. Ничего не изменилось! — Ганс сделал реверанс. — Дом, милый мой дом! Всё в нём по-прежнему.       Он разверзнулся на пятках и рванул из кухни. Генри с опозданием заметил, что ладонями он стирает слёзы с щек. Он хотел погнаться, как в дверях уже оказалась Тереза.       — Это ещё о чем всё? У него течка? У тебя гон? Вы опять решили устроить всему дому вырванные годы? — в её голосе не было даже доли раздражения или издевки, а настоящее беспокойство о следующем кризисе.       — Ты то видела, что он сделал? — Генри махнул рукой. — Выставил меня полным кретином перед этим Линтоном. Стою весь в грязище, а он «Вот мой добрый друг, вы же наслышаны». И все эти повадки дурацкие, липкие фразочки…       — Ну видок у тебя не презентабельный, да. Но я не думаю, что Ганс со зла так поступил. Он и сам не лучше себя выставил, выпрыгнул тебе навстречу… — Тереза вытянула стул и села на него, она быстро махнула головой в стороны, как будто было кому услышать. — Я на секунду подумала, что он броситься тебя целовать. Вот где мы бы все поседели за минуту. А ты за себя переживаешь, что ты с охоты вернулся.       — Если бы я только с охоты вернулся, — Генри ударил рукой по столу. — Я выпил в баре, чтобы согреться, а он меня подвёл к нему и давай знакомить. Мало того, что дикарь, так и пьяница к тому же.       Тереза смерила его взглядом сверху вниз, а потом щелкнула пальцами, будто ей пришла в голову прекрасная идея.       — Зато он точно не услышал запаха альфы, который остался на Гансе в тот вечер? По-моему, вышло всё удачно.       — Всё у тебя так просто, Тереза. Я иногда думаю, что это твой талант.       — Это не талант, а привычка, — Тереза стянула с шеи своё парадное кружево. — Я помогу тебе вымыть волосы, а ты будь добр протри за собой грязь, где прошелся.       

***

      Ганс закрылся у себя в комнате и больше не выходил. Генри мучило чувство вины после всего, что заставила его увидеть Тереза в произошедшей ситуации. Он должен был подняться и извиниться перед ним, нужен был только повод. Он оттёр лук до блеска и натёр воском. Наконец-то он постучал. Никакого отклика не последовало.        — Ганс, я хочу просто вернуть твой лук на месте. Могу я?       Дверь открывается. Ганс хватается за оружие, чтобы быстро отобрать его и захлопнуть двери, но Генри не даёт ему шанс сделать это. Буквально минуту ребяческой возни у двери и Генри просачивается внутрь комнаты. Вся она завалена корзинками, коробками, крохотными шкатулочками, бонбоньерки, будто кто-то решил высыпать содержимое одного бутика внутрь крохотной комнаты. Ганс краснеет, как налитое яблоко.       — Это… — он старается сказать что-то внятное, но ничего не может изменить значение такого жеста. — То, что было подарено мне во время пребывания в «Скворцах». Необходимые вещи для моего комфорта. Поэтому… теперь это моё.       Генри снова чувствует болезненный укол ревности и жалости к себе, который не может позволить подарить это всё Гансу самостоятельно. Обеспечить ему жизнь, которую он заслуживает. Но слова Терезы всё ещё зудят напоминанием, что на вещи можно смотреть не только с плохой стороны.       — Выходит, удалось сэкономить. Весьма предусмотрительно ты подвернул ногу, — Генри выдавливает из себя.       Ганс смотрит на него ошалело.       — Удачно подвернул ногу… это то, что произошло, по-твоему?       Генри прикусывает язык, но уже поздно. Конечно, он не просто подвернул ног… её почти отгрызли, потому что за ним гнался ополоумевший альфа.       — Мне жаль, — Генри смочил губы. — Я пришел сказать, что мне очень жаль, что так всё случилось в тот вечер и сегодня днём. Я не хотел, чтобы так произошло. Я прошу твоего прощения, Ганс.       — Я прощаю тебя, — говорит он быстро, не отпуская изучающего взгляда от Генри, будто мельком отбрасывая неважное и целиком концентрируясь на чем-то другом.       Генри робеет от этого взгляда и краснеет следом. Немая сцена затягивается, поэтому он украдкой рассматривает наряд на Гансе: чудесная сатиновая жилетка благородного бирюзового оттенка, белый шелковый галстук с золотой вышивкой, кружевные манжеты, опрятные кремовые брюки чистейшего нежно-молочного цвета. Генри задумывается, замечал ли он когда-то какие у Ганса пышные ресницы. Всегда его пальцы были такими аккуратными? И губы, которые он всегда целовал с такой жаждой, хоть раз он пытался запомнить их оттенок? Что если бы Ганс никогда не вернулся домой, что если бы он погиб в тот день… Сумеет ли он воскресить в памяти всё, из чего состоял Ганс? Кем он был? Как он выглядел?       — Генри… — Ганс сделал шаг навстречу, запах ударил в нос, отбирая у рассудка силу. — Почему ты отказался? Не довел тогда до конца… Ты же знаешь, я хотел.       Запах уводил его в другой мир. Душа Ганса была в том же месте, где он её оставил. Ему оставалось только выпить её до дна.       — Потому что я был дураком, — Генри наконец-то сталкивает их тела вместе.       Он приподнимает его на руках, вдыхая родной аромат, чувствуя на губах теплую нежную кожу над пульсом, оставляя поцелуи вдоль челюсти. Пару шагов в сторону двери и Ганс прижат к ней, пока Генри накрывает его рот жадными страстными поцелуями, снова и снова. Ганс легко стонет и извивается в крепкой хватке. Его запах, как плотное одеяло, которое укутало комнату.       — Я могу дать тебе то, чего ты хочешь, — Генри шепчет раскалённым шепотом. — Тебе стоит только попросить.       — Твой укус?       — Мой укус, мою душу, моё дыхание… — Генри закапывается носом среди золотых стежков на галстуке. — Всё, что ты пожелаешь. Всё, что у меня есть.       Ганс откидывает голову назад, вдыхая полной грудью, его ногти скользят по скальпу, опускаются вдоль шеи и Генри дрожит.       — Да… — Ганс шепчет. — Сделай это.       Генри больше не спрашивает, не уточняет. Вместо этого он подхватывает Ганса на руки и укладывает в постель. Одной рукой он гладит его спину, второй сдёргивает с кровати брошенные на ней дорогие костюмы, платки, запонки и галстуки, пока не остаётся только фигура Ганса раскинутая на простынях.       Пальцы медленно потянули за шёлковый узел на шее. Гладкая лента скользнула прочь, открывая затылок и чувствительную кожу за ушами. Затем Генри расстегнул перламутровые пуговицы одну за другой, раздвигая сатин в стороны и обнажая тонкую батистовую сорочку. Ладони скользнули под край ткани, поднимая её вверх по пояснице. Подушечки пальцев ласкали тёплую гладкость, обводили каждый позвонок, задерживаясь в ложбинке спины. Горячие губы следовали за движениями, целуя основание шеи, спускаясь ниже по хребту, оставляя влажные следы на коже. Одним плавным рывком он стянул жилетку и сорочку через голову. Обнажённая спина предстала полностью: изящные линии лопаток, узкая талия. Генри провёл раскрытыми ладонями от затылка вниз, ощущая трепет мышц, скользя по рёбрам и задерживаясь на бёдрах. Губы прижались к позвоночнику, покусывая, вдыхая чистый, пьянящий запах тела.       Он прильнул ближе, чувствуя жар обнажённой кожи под собой, проводя кончиками пальцев вдоль боков и прижимая его к себе крепче, оставляя поцелуи у затылка и чувствуя дрожь Ганса.       — Это будет крохотный укус. Тот, который сможешь уберечь от чужих взоров, — Генри ластится носом у нежного места и омега под ним теряет остатки сопротивление. — Но мы оба будем знать, что только мой. Навсегда.       — Ах… ха… — тело Ганса трепещет, но сам он не позволяет себе слов или движений, будто притаился, чтобы не спугнуть зверя.       — Ещё немного, моя любовь. Ещё немного и я исправлю все мои ошибки. Заглажу свою вину перед тобой, — язык Генри скользит вдол чувствительной кожи и он едва задевает кончиками клыков затылок.       — Генри… — Ганс тяжело дышит.       — Ганс, — он наклоняется ниже, стараясь точно укусить в том месте, где нужно. — Мой Ганс, только мой…       Клыки замирают у кожи. Нужно только надавить.       — Генри, стой! — Ганс дергается под ним и оборачивается лицом. — Ты должен знать кое-что. Джон Лихтенштейн позвал меня замуж.       Первая мысль Генри перевернуть Ганса обратно на живот и закончить начатое, не оставляя никакого шанса другому альфе. Но… комната залита роскошью. Ганс выглядит прекрасно после двух месяцев там. Джон спас жизнь, которую Генри своими руками чуть не загубил. Он замирает. Его руки со всей силы сжимают предплечье Ганса. Ему нечего сказать. Все слова словно выбиты одним ударом.       — Я… — Ганс вдруг начинает лепетать. — Я не говорю, что не хочу твой укус… но мы можем решить это иначе. Мы можем придумать лучше, как сделать… Джон он… Генри? Генри?!       Он не может это слушать. Нет. Не так. Ноги несут его по лестнице, мимо кухни, мимо конюшни, мимо ворот, вдоль тех же мокрых дорог и наконец-то в сторону вересковой поросли, которая вьётся в никуда из ниоткуда. Ноги несут его, и он не знает, откуда в нём такая ловкость. Ещё пару часов назад он еле плёлся по вязкой тине из дождевой воды и бурьяна, а теперь всё это было неважно. Когда сил перестало хватать он наконец-то остановился, дыша словно загнанный зверь. По лицу стекали слёзы то ли от изнеможения, то ли от боли предательства. Он оборачивается назад, но никого нет. Ганс не стал гнаться за ним. Не стал объясняться. И это всё, что ему нужно знать, о том как устроен мир.       Он был прав. Прав изначально. И позволил себе поверить во что-то. Надеяться. Позволил себе быть одураченным. Игрушка. Забава. Человек, чувствами которого можно играть от безделья. Садить на цепи и спускать с неё.

***

      Когда он вернулся домой, было уже за полночь. На кухне горела лампадка. Генри тихо прокрался. Он узнал голоса сразу: Тереза и Ганс. Он так встал, что они его не видели.       — Если бы я попал в рай, Тереза, я был бы там бесконечно несчастен.       — Потому что вы недостойны рая, — ответила Тереза со смешком. — Все грешники были бы в раю несчастны.       — Нет, не потому. Мне однажды снилось, что я в раю, — начал Ганс.        Тереза рассмеялась и было уже поднялась со стула, но Ганс усадил её.              — Рай, казалось, не был моим домом; и у меня разрывалось сердце — так мне было тошно и гадко. Я попросилась обратно на землю; и ангелы рассердились и сбросили меня прямо в заросли вереска на Грозовом Перевале; и там я проснулся, рыдая от радости. Для меня не дело выходить за Джона Лихтенштейна, как не дело для меня блаженствовать в раю; и если бы не этот упрямый нрав Генри, то я бы не подумал о женитьбе с ним. Теперь посмотри, куда он толкнул меня, в какую темноту я свалился, что незнакомцы меня выводят из этого мрака с факелами и мечами. О, Тереза, он ведь даже никогда и не узнает, что я сделал для него. Что я ему отдал то, что уже не могу отнять. Отдал нечто больше чем он, чем я сам, чем любовь, какая бы она между нами была. И встретил только сомнение, недоверие, трусость... Я не могу врать. Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно; а душа Лихтенштейна отлична от наших, как лунный луч от молнии или иней от огня. Но разве это важно? Разве что-то из этого уже важно?       Генри встретился взглядом с Терезой. Ганс ничего не заметил.       Уже в следующую минуту Генри собрал то немногое, что у него было, выскользнул во двор и выбрал самого резвого коня. Ни размытые ливнем дороги, ни глубокая ночь, ни наступающая осень, ни страх неизвестности. Ничего не пугало Генри. Худшее уже случилось. Всё, что гнило и ныло, наконец-то превратилось в болезненный нарыв, который лечится только немедленным вскрытием и чисткой раны.