иммерсивный театр

«Рокет-восемь» летит домой так, словно имеет пять звезд преследования — сразу видно, что все детство провел во Вьетнаме и боролся там за выживание в местном трафике. Максим грешным делом обмолвился ему, что соскучился по тем краям — как-никак, почти десятилетие прожил в Таиланде — и Амар с радостью дает ему вспомнить, почему Максим не особо-то и жалеет, что на тех землях его объявили в розыск. Можно было бы уронить вертолет на бок вместо того, чтобы потратить четыре с половиной минуты на приземление — «Рокет» уронил бы и отправился в ангар за новым. Бейла же из кабины только что под зад не выпиздили — рассчитывать на чаевые водителю довольно самонадеянно. В раздевалке при казармах жарко и грязно. Повсюду валяются обрывки бинтов и клочки салфеток, на покоцанном кафеле остаются спекшиеся кровавые разводы и четкие следы протекторов берцев, которые натащили сюда грязи со всего мира. Единственное на всю раздевалку зеркало заляпанное, исцарапанное, облепленное наклейками, которые сдирают, ковыряют, наслаивают друг на друга, оно висит в месте, где свет падает розовато-золотистой пыльцой откуда-то сверху. Охуевший Минотавр смотрит на себя в этой контрастной мозаике — под дешевыми резиновыми тапками, прожившими несколько поколений его семьи, шуршит мусор, который изредка убирает кто-то, кого офицерский состав базы все-таки смог поймать за хуй для проведения наряда, а сверху — многоуровневый объемный свет как в дорогих фотостудиях. Влажно и жарко, душ то затыкается, слышится трель капель, падающих с ржавой насадки, то шумит снова. В не самом людном месте раздевалки Бейл в одних трусах смотрит на свое отражение и пытается понять — какого черта его тело ощущается таким свинцовым, словно его отлили из бывшего ядерного саркофага. Он не сторонник полного обмундирования — сердце защищено, башка защищена — а если будет суждено попасть по всему остальному, то, значит — суждено. Пока они летели, Максим тяжело дышал, но не от жары или жажды, не терял сознание, но чувствовал легкость в голове, не потел, но чувствовал мокрые дорожки холодного пота по спине. Старость, давление, гипертония, ВСД — да все, что угодно. В этот раз пришлось побегать, напрячься, устать — что же, таковы издержки их работы. Дутые отекшие мышцы переливаются глянцем в зеркале, каждая отдельная — выделяется под кожей; надавить пальцем — и можно почувствовать напряжение, надавить сильнее — и можно вызвать у себя судорогу. Это Минотавр понимает сложным путем — и теперь стоит перед зеркалом и растирает пальцами масляную кожу, натянутую над дельтой. Покатившись по всему телу, судорожная волна напряжения несется по позвоночнику вниз, затихая у копчика, где от болезненной в спектре она становится устремляемой в сторону знойного песочного зуда между бедрами. Ну, конечно, стоит этого ожидать — несколько подходов адреналиновой тяги, несколько сетов болезненных вздохов вперемешку с затяжкой в лице тревожного влезания по эвакуационному тросу в вертолет «Рокет-восемь», который сбросил лишь несколько километров перед точкой сбора. Мятный гель для душа, жесткая кусачая мочалка, прохладная вода, делающая пот на коже липким — вот она, приятная награда, ожидавшая утомленного бойца по возвращении домой. Привыкшее к неизысканным условиям тело горит только одним желанием — расслабиться. Хороший сон, нормальная пища, уютное лежбище — были бы хорошими кандидатами лет эдак семь-десять назад, когда Минотавр еще мог уговорить себя, что это действительно то, что ему нужно было. В реальности — все базовые потребности переоценены и мотивации возвращаться к ним каждый раз нет, как бы там не говорили свежие рожи в ЧВК, еще пока что радующиеся горячему супу и нормальному напору в душе. Максима может увлечь только одно — но, вот незадача, несмотря на гудящее напряжение и абсолютно отбитое желание вставить кому-то по самые гланды — член кровью не наливается, а мять пальцами мягкое основание раздражает, то ли от собственного бессилия, то ли по еще каким-то причинам. Так или иначе — Бейлу, выебанному несколькими днями непрерывной напряженной работы, хочется секса не только в фигуральном смысле. Его вполне устраивает дрочка, но опустевшая от усталости голова никак не может подобрать сюжет для того, чтобы заставить себя бросить мочалку, сполоснуть ладони и обхватить себя покрепче, стискивая зубы и сдавливая между пальцев крупную головку. Не судьба — значит не судьба, Максим наскоро смывает с себя остатки роскоши, переодевается в чистое и зачесывает светлые острые перья светлых волос. Это бесит — когда ты не получаешь то, чего хочешь. Это оставляет кислое послевкусие во рту, это натягивает внутри желание собрать все рассеянные эмоции и выплеснуть их ударом кулака в стену. Но это привычно — не получать желаемого, Минотавр привык. Слегка влажная кожа заставляет минимальный набор одежды прилипать к телу, зной в раздевалке не способствует комфорту, но Максим, ковыряясь ногтем мизинца в зубах, скалится в пустоту и бредет на выход. А теперь в ранее пустой раздевалке слышатся голоса. Они приглушенные, раз в период их разбирает хохот, но затем они снова успокаиваются и продолжают беседу. Один хриплый, надорванный, словно его владельцу тяжело говорить, второй звонкий, рычащий, моментами визгливый, и Максим узнает их обладателей — вернувшиеся с добычей по поручению «Химеры» Никто и Крюгер, два наглухо отмороженных подопечных Николая, один из которых — любимчик старшего, а второй — должен ему до конца своей жизни, слагаемые можно расставить в произвольном порядке. Бейл не близок с ними, как и ни с кем другим отсюда, а таких конченных, как Нечаев и Досс — вообще надо держаться как можно дальше. Что-то заставляет Минотавра притормозить на выходе из душевых. Ему хочется послушать, о чем они говорят — но эти двое не прервут даже самую отбитую беседу при лишних ушах; ему хочется понаблюдать за ними — но эти двое не перестанут делать начатое при паре чужих глаз. Смывший грязь с тела Бейл понимает, что несмотря на минутную злость на свое бессилие в душе, он уже расшаркивается перед собой в извинениях — источник адреналина наконец находится. — Что думаешь про Розлин? — спрашивает Крюгер — он голый, спина в алых царапинах, предплечье — в порезах, плечи — в ожогах, Крюгер всегда выглядит так, словно его бьют здесь каждый чертов день; Себастьян пинает свои стоптанные берцы под лавку и становится босыми ступнями прямо на пол. — Сложена, как мужик, — Никто рядом с ним грохочет, как пинаемый ногами медный таз по кафелю, раздевается он медленнее Крюгера, стаскивает экипировку бережно, слой за слоем, а не первое, что попадется под руку; по его по-бабски округлым бедрам взвизгивает пряжка армейского ремня, он стаскивает свои штаны и обнажает алые шрамы от кислотных ожогов на ногах — неестественно натянутой коже словно больно, но Никто даже не дергается, стоит кому-то коснуться ее. — Нам не нравится, — он смотрит на Крюгера в профиль, темные русые волосы падают на лоб, жесткая славянская переносица вытянутого московского ебла поблескивает свежей ссадиной — пластинчатая маска лежит на той же скамье, под которую Крюгер пинает берцы. Неведомая сила держит Минотавра обеими ногами на выходе из душевых. Один шаг — и он выдаст перед ними свое присутствие. Это не что-то секретное — сумка Максима и его бронежилет лежат в этой же раздевалке, натренированный замечать мелочи глаз сразу же разглядит это и отметит задним числом, но Максиму почему-то нравится думать, что Никто и Крю — не знают, что он здесь. Себастьян голый, он трет обеими руками заледеневшую кожу, бегает пальцами по своим ублюдским партакам, треплет свои волосы, он совершенно не спешит одеваться или хотя бы бросать полотенце на плечо, чтобы пойти в душ — он ждет. Ждет, пока разденется Никто. Нечаев здоровый, как локомотив, он побольше даже немаленького Крюгера — но не больше Минотавра, что Максим с удовольствием отмечает для себя в собственной голове. Никто весь истерзан шрамами, красная кожа давно прекратила попытки слиться с оставшейся молочно-белой, теперь она полыхает на нем, как разлитая краска. Никто снимает с себя слои одежды постепенно, никуда не торопится, ворчит что-то себе под нос, но когда на нем не остается ничего, кроме черных обтягивающих боксеров и толстой цепи православного креста, упавшего между его ключиц, Досс хватает его за резинку трусов и тянет на себя. — Что-то я не помню, чтобы тебя это когда-то смущало, — фыркает Крюгер, и вся кровь в теле Минотавра вдруг падает куда-то вниз. Никто не реагирует, когда Себастьян трогает его. Своего коллегу можно трогать по-разному, но Крюгер делает это совершенно однозначно — он лапает Андрея, он трогает его задницу, натягивает трусы Никто, грозится стащить их вниз, но в итоге оставляет все на своих местах и снова возвращается к тому, что мнет жадными грубыми пальцами круглую задницу Нечаева. Спина Никто каменеет, вулкан должен вот-вот взорваться, но не происходит ничего такого, что Бейл может назвать «обычным» для соотечественника — Никто не рычит, не лезет в драку и не угрожает вскрыть Крюгеру живот. Никто напрягает спину и послушно ждет, пока Крюгер наиграется. Это знают все — Себастьян держит Никто за жабры. Никто самая непредсказуемая боевая единица «Альянса», его может закусить на чем угодно, а голоса, с которыми он периодически разговаривает, глядя пустыми глазами в стену — та еще жуткая хрень, от которой шарахаются даже такие глыбы, как Минотавр; но Крюгера — вполне обычного парня, не без своих тараканов, конечно — это не смущает. Он властный и эгоистичный парень, привыкший получать то, что ему нужно, и когда ему понадобился Никто — были побеждены даже голоса в ржавом котелке Нечаева. Зачем — никто не знает, но выглядит — горячо. В «Альянсе» трахаются многие, о каком вообще кодексе чести может идти речь, когда завтра, может быть, умирать. Но выбирать себе в качестве партнера собственную возможную причину смерти — в стиле исключительно Крюгера. Тяжелый в управлении танк без тормозов по щелчку пальцев Досса становится мягким, как котенок, еще один взмах руки — и все тому же Крюгеру уже нужно уносить ноги. Однако, что-то есть притягательное в отношениях шифровальной машинки «Энигма» с функцией самоуничтожения вместо шифрования и циркового факира, что давно перестал выдувать пламя и глотает весь выданный ему керосин. Член Максима, напрягшийся от этого вида, считает также. Громкий ебанутый и тихий ебанутый — такую категорию на желто-черном хостинге просто так не найти, и Минотавру в моменте кажется, что нет более идеальной вещи, на которую он может по быстрому подрочить и отправиться спать. — И вообще, не помню, чтобы в вертушке тебе это мешало смотреть на сиськи Сид, — дразнит его Крюгер, руками ползет вверх по его торсу, вертится вокруг Никто — и вот уже стоит перед ним, чертова блошка, на полголовы ниже, тоньше, рядом с Нечаем — живописная березка, дунь и сломается; но Никто покорно стоял перед ним и не смел дернуться. — Мы не смотрели на Сид, — оправдание пополам с разгорающейся злостью, словно еще одно мгновение — и Никто желтоватыми от круглосуточного курева зубами вцепится в теплую шею Крюгера, чтобы выгрызть из нее трахею. — Ага, как животное, — но Крюгеру наплевать, он стоит перед ним, как хендлер перед своей обезумевшей рабочей K-9, единственный, кто верит, что раненное озлобленное животное еще можно спасти. — Но я не осуждаю. У нее так порвалась майка, что буфера просто вывалились. Слюни вытри, — легкая пощечина звонко бежит по пустой раздевалке, и Минотавр замирает прямо так вот — дышащий короткими строчками и сжимающий собственное бедро, не до конца уверенный, пересекается ли желание подрочить на двух своих сослуживцев хоть с одним его принципом. События развиваются быстро, опасно моргнуть — можно пропустить что-то важное. Никто кипит перед Крюгером, но Себастьян лишь самодовольно улыбается и снова шлепает Андрея по лицу — игриво, легко. Его пальцы сгибаются и текут по бледным губам Никто, он толкает их в рот Андрея, вызывая у того сдавленный кашель, но не заставляя его отстраниться. Максим прикусывает внутреннюю сторону щеки, наваливается плечом на стену, сжимает себя через тонкую хлопковую ткань — и вдруг обнаруживает, что никогда не был таким твердым, как сейчас. — Лижи, — буднично приказывать Крюгер. — Растягивать тебя буду. — Нам… — ноет Никто, но с хлюпающим грязным звуком обсасывает пальцы. — Нам хочется сверху. — Не заслужил, — отрезает Крюгер и толкает Андрея лицом в металлический шкафчик. Ничего изящного в фигуре Никто нет — он стоит, сгорбившись, скребет пальцами по железу, опускает плечи вниз, словно его напрягает то, что с ним делает Досс — но ничего не может сказать ему. Крюгер прислоняется губами к его плечу и оттягивает резинку черных боксеров, чтобы запустить меж ягодиц Никто руку. Шипение, с которым Никто распрямляет спину и надрывно стонет вздымающейся грудью, заставляет Минотавра желать, чтобы на Андрее сейчас не было этих блядских трусов — ему хотелось видеть, как Себастьян вьет из него веревки. Было что-то нестерпимо горячее в том, как Крюгер обращался с неукротимой животной силой Никто. — Не выгибает так спину человек, который хочет быть сверху, — насмехается над ним Крюгер. — Мы… я… нгх, — Никто сдавленно стонет, Максим даже подумать не мог, что Андрей может издавать такие тонкие чувственные звуки. Как и не мог думать о том, что Никто — безоговорочно снизу. Ему кажется, что даже если кто-то в здравом уме думает о том, как трахаются Крюгер с Андреем — они подразумевают, что Себастьян среди них принимающий, но это оказывается не так, и к немому удивлению Бейла — ему это чертовски нравится. Суховатые пальцы касаются напряженного члена, он делает несколько резких движений бедрами в собственный кулак, хочет застонать в голос, хочет помочь себе, запустив руку под тельняшку и сжав сосок — но он вынужден оставаться тихим, пока прячется за углом. — Так-то, — самодовольно усмехается Себастьян, ускоряя темп, в котором его пальцы проникали в Никто. — Черт, а ты реально уже готов, — грохот, с которым Никто дергается в сторону Крюгера, когда тот вынимает пальцы, происходит из-за падения скамейки на кафель, и Себастьян спокойно смотрит на нее, кивая на пустой закуток с девичьими шкафчиками. — Уединимся? Они изящно перебираются в другую локацию, но Бейлу приходится перетекать между ними, делая свою позицию уязвимой. Теперь он не за каменной изгородью душевых, он на виду всей остальной раздевалки за стоящими на честном слове металлических шкафчиках. Он шлепает босыми ногами, прижимается плечом к дверцам и слышит очередной металлический лязг, потому что Крюгер снова швыряет Андрея. Бейл замирает в страхе, словно это он учинил погром — рукой затыкает рот, кусая костяшки кулака, второй — сдавливает основание члена, потому что вероятность быть пойманным высокая, и хоть затраты определенно оправдают результат, Минотавр старается придерживаться изначально задуманного плана — быстро подрочить и свалить отсюда к чертям собачьим. С этими двумя, безумными и отчаянными, тяжело не поддерживать ритм. — Нгх, — Никто обреченно стонет, льдом вечной мерзлоты полыхают безумные глаза, в них плещется одновременно животная дикость и монашеская покорность, — пожалуйста, — заставить его взмолиться, просить о чем-то — было непоколебимой задачей даже для Захаева, который высек на его лице наскальной живописью те шрамы, которые он носит и по сей день; а Крюгер может заставить его, Себастьян может сделать из него немыслимой мягкости субстанцию. — Ублюдок, — в одно мгновение его лицо меняется, словно он видит перед собой злейшего врага, он сжимает кулаки, его пальцы ненавистно дрожат, еще мгновение — и он задушит Крюгера, но Досс смотрит на него, как на озлобленного циркового льва, которому сам же выдрал все клыки, — я прирежу тебя, пока ты спишь, — с искривленных пышущих злостью губ Андрея разве что не капает жидкая слюна. — Как мы заговорили, — он знает, что как бы ни был зол медведь, бешеный и сильный, их делят прутья крепкой клетки и нет ничего неподвластного дрессировщику, что могло бы выломать эти прутья. Крюгер не церемонится — он снова прикладывает ладонь в неряшливом ударе к лицу Андрея, но мгновение это выбивает иней из его глаз, выметает всю дурь из его головы, Никто падает на скамейку прямо за ним с грохотом, металлические ножки со скрежетом мажут по грязному кафелю, скамья встает по диагонали между стеной и шкафчиком, а Андрей, распластавшись на дощатой поверхности, смотрит на него снизу вверх, вытирая искривленные губы подрагивающими пальцами. Минотавр вздрагивает, словно хлесткая пощечина касается его щеки — но кровь не приливает к будущей гематоме, она тугим кровавым ручьем стреляет прямо в промежность. Он не чувствует себя свидетелем ссоры, он словно наблюдает за щепетильным и нежным процессом дрессировки. И это — горячо. Это чертовски напоминает факира, целующего в губы пламя, это дарит ощущение нескончаемого адреналина и окунает в бездну. Максим уже не помнит, какой храброй воды он выпивает, чтобы так открыто смотреть за ними, спрятавшись лишь за хлипким шкафчиком, который едва ли прячет его — если они застанут его за дрочкой на них, то они сделают с ним невесть что. Это не останавливает его, не пугает его, он прицеплен, прикован — и он будет вынесен отсюда вперед ногами, но он досмотрит это представление до конца. — Я вскрою твою ебанную глотку, — Никто брызжет слюной, но не от злости, а потому что Досс лезет в его горло двумя пальцами так глубоко, что Андрей вынужден часто сглатывать, проливая остатки на розовеющие губы. — Выебу твою душу, шавка, — он грызется, как бешеная собака, но страх перед помутнением рассудка от смертельного вируса не такой сильный, как страх перед одним-единственным человеком. Себастьян смеется, его пальцы стискиваются до отчетливого скрипа так сильно, что Никто воет, но жмется к его рукам и послушно тянется туда, куда Досс безмолвно приказывает ему, в церемониться — не в крови Крюгера — он тянет его красное лицо прямо к своему еще мягкому члену. — Заткнись, конченный, и займись делом, — цыкает Себастьян и нагло, грубо насаживает мокрый рот на себя, запрокидывая голову и гортанно постанывая пополам от боли и наслаждения. Наверняка Никто отлично сосет — Минотавру нравится думать, что у Андрея, несмотря на не слишком дружелюбное лицо, обладатель чуткого рта, податливой влажной тягучей глотки, в противном случае, Себастьян не пойдет на такие риски, чтобы засунуть куда-то свой член. Хотя, может адреналин — ведущий фактор. Максим понимает его — у самого от передозировки адреналина и им же капает с конца. Капли смазки мажут по разгоряченной коже, их так много, что они падают ему под ноги на затертый кафель. Вид напряженной спины Крюгера, сгорбленных плеч Андрея, исчезающего в идеально изогнутой под член Досса глотке — возбуждает его до такой степени, что пальцы ног поджимаются от невыносимого напряжения в воздухе. — Молодец, — одобрительно рычит Себастьян, бесстрашно толкая его на себя, — вот так, во-от так, глубже. Член Крюгера исчезает в горле Никто с жестокой интенсивностью, заставляет Андрея давиться и исходить белой пузырчатой слюной по безволосой, выточенной из серого жилистого мрамора груди, по которой резвыми когтистыми лапами бежит яркая дрожь, расходясь от сокращающейся глотки. Досс стонет сдержанно, но откровенно, стискивает зубы, жмурится от наслаждения, он не стесняется ничего, хотя более публичного места, чем эта хренова раздевалка, не найти на всей базе. Интересно, если сюда не посчастливится зайти еще одной заблудшей душе, которая будет не так удачлива в своих прятках, как Минотавр, кому, блять, будет более стыдно — открытым Никто и Крюгеру или прячущемуся по углам Максиму. Какой же он мерзкий. Бейлу нравится об этом думать. Он искушенный любовник, местами даже затертый вседозволенностью, но сейчас — вот-вот кончит себе под ноги от медленных поглаживаний, как девственник, член которого притерли коленкой через узкие джинсы. Максиму нравится не только абсолютная новизна, ему нравится чувство опасности за совершаемую им глупость, нравится металлический привкус адреналина во рту, плещущийся меж высохших губ. Ему нравится смотреть. И он ничего не может с собой поделать. Здравый смысл молчит, пока горячая сливочная ладонь с тихим хлюпаньем скользит по малиновой коже члена. Крюгер отнимает голову Никто от своего паха, тяжелый хрип рвется с губ Андрея, он захлебывается, вытирает мокрые кривые губы тыльной стороной ладони, смотрит на него снизу вверх, держится за его бедра. Что-то чужое плещется в его взгляде — мольба. Нечаев о чем-то просит Крюгера, и Досс понимает его. В мире, где мало места нежности, Себастьян находит немного для Никто — разжимает стиснутый кулак, опускается к нему, ползет рукой по груди — и целует его, с наслаждением вбирает губы, прикрывает глаза, ведет ладонями вниз-вверх, несинхронно, хаотично. Крюгер безумец, ведь только безумный человек может отдаться с таким чувством в лапы зверя. Внезапно живот режет осознание — поцелуй еще более возбуждающее зрелище, чем минет. Бейл переступает тяжелыми ногами по кафелю, но он слишком быстро расслабляется — свинцовые плечи перетягивает тугим канатом на себя тяжесть исказившаяся гравитация — и Минотавр не сильно, но ощутимо ударяется о хлипкий металлический шкафчик. Можно вообразить себе, что здесь кто-то есть, а можно представить, что это все игры напряженного разума, и Минотавр затыкает рот кулаком, перехватывая собственное дыхание. Влажный звук поцелуя стихает, в тишине, разбиваемой только визгливым шумом забитой вентиляции и отдаленной капели ржавых водопроводных труб, Минотавр понимает, что у него нет ни времени на то, чтобы скрыться, ни запасного плана, ни, главное, желания уходить. Он хочет думать, что ему повезло и что он услышит серию грязных касаний снова. Но пока Максим думает — зыбкая поступь расслабленных ног Крюгера уже шелестит фантомом за его спиной, и когда Бейл рискует и открывает глаза — то сталкивается глазами с Себастьяном. Вблизи он всегда одинаковый, острая немецкая морда никогда не меняет одного и того же выражения лица, на котором черном по белому написано, что угрожать его безопасности — равно смерти. С приспущенными трусами и отекшими горошинами сосков на гладкой груди под тельняшкой — таким Максим стоит перед сослуживцем, и сердце, никогда не дергающееся ни при каких обстоятельствах, сейчас пропускает удар, затем еще удар — и лучше бы это была парочка отрезвляющих оплеух. — Не замечал за тобой трусости, — заключает Себастьян, смотря ему прямо в глаза — развитое боковое зрение позволяет видеть стыдное положение Бейла, не разрывая зрительного контакта. В глазах Досса нет злости или отвращения, лишь легкое раздражение — словно его бесит не то, что Максим в целом здесь находился, а то, что он посмел прервать их; смело утверждать, что тандем профессиональных снайперов, которые могут по отдаленному хрусту ветки в перегружающих джунглях узнать недоброжелателя, не заметят тебя, хныкающего за шкафчиками — кажется, Максиму стоит почистить уши. Тем не менее, он по какой-то причине все еще жив и невредим, а Крюгер — просто смотрит на него. — Это схуяли? — вспоминает заданный вопрос Минотавр, не понимая даже отдаленно, что даже издалека может подразумевать Крюгер — стыд и ледяное осознание настолько захлестывают голову, что Максим уже не знает, о чем ему думать, единственное, на что его хватает — это натянуть трусы обратно. — Дрочишь тут в крысу, — усмехается Крюгер, не тянет свои руки к Бейлу, но подразумевает касание под выразительным взглядом. — Я вообще ссать шел, — Минотавр неряшливо включает быка, и хоть в топе отмазок эта конкретная — плетется в хвосте, это все, чем оказывается богат Бейл. — Ну так иди, — самодовольно хмыкает Досс, среди всех них он самого маленького роста, но смотрит — свысока. — Я посмотрю, как ты ссышь со вставшим членом. Мельком Бейл замечает шевеление со стороны невозмутимого Никто — он разминает плечи и ведет ладонью вдоль линии роста волос. Его не тревожит происходящее, моментами он в иной вселенной, главное — он спокоен и он не по десна впивается в шею Макса в знак недовольства происходящим. Крюгер держит его на коротком поводке, раз Андрею не позволено влезать в такие разговоры. Неловкость ситуации нарастала пропорционально длине отрезка тишины. Нужно валить отсюда, пока небеса благосклонны к нему, тихонько подрочить где-нибудь в казарме и попытаться больше не вспоминать, что он считал вполне адекватной идеей понаблюдать за брачными игрищами двух самых конченных этого ЧВК… Минотавру ничего не остается делать, кроме как вздохнуть. Кровь отливает от щек. — Разойдемся мирно? — сейчас нужно было пожать руки и закрепить пакт о мирном соглашении, но тянуть руку сразу после того, как он выпустил из нее член, может оказаться серьезным триггером к конфликту; лично Бейл бы расстроился. Крюгер прищуривается, словно придумывает что-то неприятное, колкое, унизительное, что стоит сказать Минотавру на прощание, но затем поворачивает голову к Андрею, который тут же поворачивается тоже, словно Крюгер зовет его поболтать одним лишь взглядом. Сказанное без слов остается за кадром для Минотавра, он в целом здесь остается за скобками, минуты ожидания душат его, ими он может воспользоваться для того, чтобы сбежать — но не делает этого. Что-то держит его на месте и не дает ему уйти — как провинившийся ребенок, он стоит, ссутулив сильные плечи, и ждет своего наказания. — Нет, — этим заканчивается безмолвный диалог Себастьяна и Андрея, вердиктом которого становится самый неожиданный ответ, возможный в этой ситуации. — И… что это значит? — Минотавр не нанимается разгадывать загадки старца на мосту, поэтому спрашивает напрямую — кровь еще не совсем прилила обратно к мозгу, он признает, что может чего-то не понимать. — Ты же хочешь побыть сверху, Никто? — но с Максимом здесь уже никто не разговаривает. — Смотри, какой отличный шанс. — Парни, я не… — реальная опасность заставляет ноги двигаться по направлении к выходу, но у Крюгера две руки, а значит — по одному крепкому брезентовому поводку каждой непослушной псине. — Не так быстро, — тельняшка трещит в руках Себастьяна, когда Досс хватает Минотавра за шиворот. — Думаешь, мы так просто тебя отпустим? Придури в руках Крюгера хватает, чтобы пихнуть разбалансированного Минотавра к скамье, на которой уже сидит Никто. Под весом двух немаленьких тел металлическая конструкция держится бодрячком, а Максим даже через потрепанную ткань хлопковой тельняшки холодными напряженными лопатками чувствует горячую грудь Никто — всего несколько мгновений, и сцена, за которой он так пристально и с вожделением наблюдал всего минуту назад, становится его же актерским дебютом — а импровизация вне рамок дозволенного этими двумя может стоить очень дорого. Но так смело собирающиеся смотаться отсюда ноги теперь обмякли и болтаются по обе стороны от скамейки, пока Минотавр непроизвольно жмется к горячей груди Андрея. Нечаев словно не узнает его, хотя сколько десятков миссий они делили одну палатку — сейчас он даже не интересуется, кого Крюгер бросает ему под ноги, словно сахарную косточку послушной собаке — он просто обнюхивает, изучает, а Минотавр, сука, и рад быть сушенной кроличьей лапкой в слюнявой пасти. — Нам нравится, — утробно шепчет Никто, уже сухие, жаркие, раскаленные губы скользят за ухом Минотавра, проворные руки торопятся снять лямки тельняшки с плеч, но Максим может смотреть только на Крюгера, который садится на край лавки перед ним и смотрит на разворачивающееся зрелище — неприручаемый огромный Минотавр с ягодным румянцем на щеках, девичьим испугом в озеристо-голубых глазах и надрывающим хлопок трусов дергающимся стояком и оторванный от реальности, но заземленный Крюгером, болтающийся в колбочке черной ядовитой субстанцией Никто. — Мужики, может не надо? — ради какого-то не присутствующего в это раздевалке приличия бормочет Максим, однако руки Никто уже вгрызаются в его обнаженные ключицы. — И что, уже и не волнует, что он сложен, как мужик? — Себастьян смеется, но смотрит сквозь Бейла, держит его тонкими пальцами за подбородок, но Максим уже не чувствует касания — все горит одинаково больно. — Нас устраивает, — утробно рычит Никто, пальцы нетерпеливо трут по коже, стаскивая широкие лямки хлопковой тельняшки. И все. Словно Минотавр их койке каждый ебанный день, сегодняшний — не исключение; ни одного вопроса о последствиях, пожеланиях или единого намека на неэтичность происходящего — одно сплошное животное желание и подчинение, трехколесный велосипед, где два колеса на основной оси и не требуют моста между друг другом, а вспомогательное — пока что учится балансировать вместе с основными, и никто не произносит вслух ни-че-го. Это унизительно — как быстро он сдается, без боя, это не похоже на него, но это ощущается так правильно, что Максим — может лишь пьяно и невыразительно смотреть или в искрящиеся глаза Крюгера, или по сторонам, растворяясь в касаниях Никто. Тельняшка старой кожей стянута с тела опытным змееловом, брошена им же под ноги, но Минотавр не замечает, как исчезает его одежда — он может смотреть только на Досса, который с искрящимся интересом смотрит на него и не перестает держать за подбородок, окуная большой палец в ямочку на нем. Единственное холодное мгновение, когда Крюгеру приходится разрывать контакт кожи — это когда вверх по разгоряченному телу скользит застиранная майка. — Не переживай, он осторожен, — Себастьян неправильно интерпретирует взгляд Минотавра — ему кажется, что Бейл боится даже пошевелиться, когда над его шеей вьются обнаженные зубы Андрея. — Если не злить его, — все-таки немного гадкой натуры Досса плещется через край. — Ох, черт! — исколотые о кулаки и приклады автоматов в рукопашных схватках зубы острые, в плоть впиваются как шрапнель осколочной гранаты, жгут, но сразу же прижигают раневой канал — может, в прокуренной слюне Никто есть что-то успокаивающее и усыпляющее, и теперь это плещется в крови Минотавра, меняя вокруг него гравитационное поле, оставляя Максиму две точки соприкосновения — губы Нечаева на ухе, обволакивающие его жарким мокрым ртом, пальцы Крюгера, ощупывающие кости его челюсти уверенными движениями. Может, и хочется свалить — никто не может принудить его ни к чему, даже если захочет — но Максим сидит ровно и едва дышит, пуская в легкие ровно столько кислорода, сколько нужно для того, чтобы дух остался в его теле еще ненадолго; хотя также, как Никто замедляет его кровотечение в его системе, слизывая росу пота с его выбритого загривка, также Себастьян растягивает его губы в неестественной улыбке, толкая воздух в его горло. — Смотри, — хихикает Крюгер, он не смотрит на Максима, он смотрит сквозь него, — он особо не сопротивляется. — Мы бы тоже не сопротивлялись, — голос Нечаева падает на несколько октав вниз, разбивается вдребезги о кафель — Никто потряхивает от привычного ему взрыва эмоций, но внутри его реактора графитовый стержень, а поднять его — может только Крюгер. Они ведут себя с Минотавром, словно он для них желанный почетный гость, а вместе с этим — оставляют его вздыхать, словно подобранную в клубе упоротую девочку; их руки, уверенно снимающие с Максима остатки одежды, наглые, настолько наглые, что Максима это даже злит — когда кто-то из них задевает особенно чувствительную зону и не смотрит на его реакцию, трет сверху, заставляя давиться от переизбытка чувств, Максим грубо хватает тонкое для своей колоссальной ладони запястье и швыряет в сторону, чувствуя, как малина по щекам ползет на лоб и уши. Пиранья сухой кисти не пугается неодобрения, а бежит назад на вкус пота и крови. Максим откидывает голову назад и кладет ее на плечо Никто. Сейчас слишком хорошо, чтобы думать о последствиях. Тягучее болото чужих касаний выплевывает его лишь на мгновение — Андрей перехватывает его за живот, а Крюгер тянет ноги на себя, снимает с Максима нижнее белье и кидает куда-то себе за спину. Теперь Минотавр не просто смазанный их вымученными поцелуями, исцарапан их небритыми лицами и посажен на позолоченное место в их иммерсивном театре — он еще и полностью обнажен перед ними. Все ровно так, как ему хочется в его крошечных скромных мечтах — он и не низшее звено пищевой цепочки, не вынужден пресмыкаться перед Крюгером, как Никто, ведь даже сам Андрей понятия не имеет, что же за гвоздь забит в оба его виска и как ему сбросить нарастающее давление, но он и не должен грудью прикрывать всех от сосуда с безумием, охрана которого стоит Себастьяну седых волос и полного отсутствия здравого смысла в поросших сталактитами глазах. Быть засунутым между ними, это как быть в самом-самом сердце урагана — там поразительно спокойно. Но все развивается стремительно, и скребущее низ живота редкое чувство безопасности сменяется другим — как достичь того, зачем он сюда пришел? Они берут его в оборот и не дают ему даже вздохнуть, и стоит Максиму облизать обожженные отскочившей сухостью в воздухе губы, как Крюгер воспринимает этот жест по-своему и встает перед ним, предлагая ему иной источник влаги. На мгновение в Бейле что-то ломается, он не знает, как согласиться на это так, чтобы не показаться легкодоступным — ха, даже в бутерброде между двух мужиков под языком все равно засасывает гордость — и поэтому отпихивает Крюгера, но этим двоим не нравится, когда кто-то брыкается без должного разрешения — и поэтому в недлинные волосы Минотавра уже вплетена увесистая пятерня Никто, кадык Максима острым углом стрелки компаса вздернут вверх — Андрей тянет его за шею так, что в невольном изгибе широкая спина почти скручивается в вопросительный знак. По лучикам разреза глаз текут непрошенные слезы, остроту момента Никто сглаживает иным жестом — мокрыми пальцами ведет вниз по пояснице Минотавра и трогает его промежность нежно, почти спрашивая разрешения. По гордости Минотавра сложно ударить — долгая сложная жизнь дает о себе знать. В этом и камень преткновения — зачем делать все сложнее, чем оно есть на самом деле? Где и кто прочертит ту линию, зайдя за которую, Минотавр будет каким-то не таким, каким хочет себя видеть? Пока все ощущается достаточно правильно — оно того стоит. И поэтому Максим выгибает спину еще сильнее, двигает бедра к Никто, напрашивается на грязное касание между ног и получает его — все еще довольно осторожное. Это рвет из его груди непрошенный вздох, рассекает его плотно сжатые губы. Моментом пользуется Крюгер — уже его хватка на волосах не такая сильная, но более цепкая и не дает на мгновение расслабившемуся Максу выпрямить шею. Встать остальным наглым касание их коронует очередное — Досс сжимает ладонь на основании своего члена и проводит блестящей головкой по раскрытым губам Минотавра. Рот Бейла наполняется слюной. — Любишь кататься, — Крюгер замечает, с каким энтузиазмом Бейл прогибается навстречу рукам Никто, — люби и саночки возить. Его вертят меж пальцев, как разогретый кусок пластилина, Максим липнет к их рукам, оставляя на чужих ладонях свой запах и текстуру. Еще мгновение — и он слегка коряво, но устойчиво, поддерживаемый двумя парами рук, на коленях стоит на скамейке, пока Никто сидит позади него и вылизывает его длинным тугим языком между ягодиц. Стоны текут по губам от каждого нетерпеливого движения, но в атмосферу капает лишь приглушенное мычание, потому что Крюгер затыкает его своим членом. Происходящее становится слишком обжигающим, слишком интенсивным, слишком… слишком. И это Минотавр воспринимает как здоровую замену тихой дрочке в засаде? Никто старательный и умелый парень, когда дело доходит до римминга — неискушенный в этом вопросе Минотавр не может этого не отметить. Сильный язык гуляет круговыми движениями от мошонки до копчика, оставляя разводы слюны на красноватой коже. Минотавр чувствует, как с конца капает предэякулят, как разъезжаются колени — и все это происходит словно в отрыве от его тела; но стоит Андрею жестковато толкнуться к едва смазанного Максима пальцами, как Бейл с шипением толкается и выгибает спину, на мгновение теряясь от неприятных ощущений. Побыть недотрогой долго ему не дают — Никто с рычанием кидается на него и бросает их обоих на скамейку, Минотавр больно бьется о лавку подбородком и тянет руку для того, чтобы проверить, не рассек ли он себе его до чертовой кости, однако Нечаев вместе с его руками загребает и шею, сцепляя руки в удушающем треугольнике. Тело Никто дрожит от злости, он вспыхивает как иссушенная солома, он злится на то, что кусок стейка под ним не слишком сырой, чтобы не ворочаться, ему это не нравится — и это, пожалуй, первый раз, когда Минотавр так близок к тому, чтобы умереть, и так возбужден одновременно. Он поднимает глаза и смотрит на Крюгера, ловит ртом немного воздуха, удушение дурманит его, но он чувствует, как по уретре наружу толкается только больше смазки. — Слезь с меня, ублюдок, — сдавленно бормочет Минотавр, но не шибко-то и вертится — почему-то доверяет ситуацию Крюгеру. — Прекрати дрыгаться, — рычит Никто, слюна жидкая от злости, дыхание режет раскаленным металлом. — Иначе мы вспорем твой живот и выебем твои кишки. — Ну, — Крюгер с широко раздвинутыми ногами сидит на краю лавки прямо перед задыхающимся Минотавром, медленно поглаживает себя по еще не высохшей слюне Максима, — он так или иначе собирался добраться до твоих внутренностей. Советую отдать ему то, что он хочет, — холодно говорит Себастьян. — Он вспыльчивый, — Нечаев поднимается с него, но руки плотным ошейником все равно держит на его горле. — Нам не нравится. — Тебе нужна была дырка — я предоставил тебе дырку, — раздраженно ворчит Крюгер. — Еще какие-то вопросы? — Ты там совсем что ли охуел меня так называть? — бесконечно слепо терпеть грызню сверху у Минотавра нет желания — зато есть желание перейти к чему-то большему, и очередная попытка подняться снова пресекается тычком в затылок. — Сука… — шипит Максим, стискивая зубы. — Брось, тебе нравится, — усмехается Себастьян, сплевывая на свою головку и растирая шершавыми пальцами. — Идеальная дырка, — очередное веерное переключение, секунду назад Бейла, скрипящего зубами, прижимало трещащей скулой к лавке, сейчас — Никто спускается укусами-поцелуями по его спине, хватает его бедра, оглаживая ягодичные впадины, снова ныряет языком в промежность, мычит и жмурится, словно ему, оголодавшему и страдающему от жажды, на язык кладут слайс сочного оранжевого персика, — узкая, но расслабленная, — он мешает в ядовитом коктейле русский и немецкий, но даже так — Минотавр все равно понимает его и от этих слов внутри натягивается струна. — Мы, блять, порвем его, — рычит Нечаев, вибрация искореженных губ ползет по позвоночнику. — Ну-ну, полегче, — Крюгер прикусывает губу, тяжело сглатывает, подкладывает руку под щеку Максима, словно сам слышит треск белой лицевой кости. — Он нам еще пригодится. — Он сжимается, — очередной глубокий толчок языком внутрь Минотавра рвет с его губ протяжный приглушенный стон, с головой в холодную воду этот стон окунает Себастьян, заталкивая большой палец за щеку Максима и позволяя ему прикусывать округлую фалангу. — Ему нравится, — восхищенно бормочет Никто. — А он может, блять, со мной так не разговаривать? — понимая, что нет смысла пытаться достучаться до Никто, Минотавр поднимает глаза на Крюгера; но его просьба не выражает желания прекратить это потому, что Никто заставляет его чувствовать себя плохо, напротив — грязные словечки Нечаева заводят похлеще его же умелого языка. Еще несколько таких выкрутасов, и Минотавр не сможет держать себя в руках. — В такие моменты он смотрит только на меня, — шепчет ему Себастьян, и под успокаивающий шепот Никто наконец приструнивает пойманного зверя окончательно — собирает собственную слюну по ягодицам Минотавра и использует ее же для того, чтобы несколько нежнее на этот раз толкнуться внутрь сразу двумя пальцами. — Молись, чтобы так и было. Тебе не нужно его внимание. Максим внезапно чувствует себя так странно — словно это не Никто трахает его пальцами, а сам Досс. Себастьян же удивительно нежен к нему — рукой оглаживает его щеку, дышит над его загривком заложенным носом и шепчет что-то Андрею. Быть втиснутым между ними так плотно и в то же время быть в таком потрясающем отдалении от них обоих — такого секса у Максима еще не было. Если один из них факир, а второй — огонь, то кто же он? Сигарета, которую проспиртованными губами факир закуривает после представления или канистра с бензином на заднем сидении его рабочей тачки. Контролируемый разрушающий взрыв захватывает все больше и больше — Нечаев трясется над ним на грани того, чтобы вцепиться в него зубами, но оставляет лишь легкие укусы на бедрах и заднице, двигает в нем пальцами. Минотавр изгибает губы вокруг пальцев Крюгера, но это больше не попытки сбросить дискомфортное болезненное ощущение — это отчетливое желание, испепеляющее его изнутри, желание сменить пальцы на что-то большее, желание в целом — чего-то большего. Оно лижет косые мышцы пресса, оно остро проходится коготками от влажной мошонки до головки члена и заманчиво ныряет в разгоряченную пре-смазкой уретру, но его становится так мало, так охуительно мало, что Минотавру ничего не остается делать, кроме как разочарованно кусать предложенные пальцы. Пока Крюгер не скажет Никто, что он может взять Бейла — этого не случится. — Ты ждешь, пока я здесь замерзну нахрен? — шипит Андрею Минотавр. И, кажется, для того, чтобы принять свое решение — Себастьяну нужно слово Максима. Он получает его и поднимается на ноги, чтобы подойти к Андрею. Между ними слышны какие-то смешки, на мгновение руки Никто испаряются с его тела, но Досс опускает их обратно, прижимает крепче, сам — обнимает его сзади и вжимается жадными губами в его шею, скользит приоткрытым ртом, и Минотавр чувствует, как расслабляются пальцы Никто на его коже. — Будешь осторожным с ним? — русский Крюгера очень неплох, этого «джокера» он вытаскивает не так часто, но если кладет эту карту на стол — то по особенному случаю. — Отвечай мне, Андрей. Отвечай и дыши глубоко. — Да, мы… я буду осторожен, — завороженно говорит Никто. — Отлично, — когда Минотавр позволяет себе выкрутиться из чужой хватки и поворачивает к ним голову, Себастьян обеими руками ласкает Никто, одной рукой сжимая яички в кулаке, второй — медленно проводя по всей внушительной длине. — Дыши и медленно бери его. Ты нравишься ему, он готов к тебе. Ты отлично растянул его под себя. Хороший мальчик. Бедра Минотавра сами тянутся к центру событий, и Крюгер тянет его к ним с Андреем свободной рукой, фиксируя в жарком пространстве — вторая рука уверенно ведет плотно сжатый член к блестящей промежности, мягко ведет им вниз-вверх, делая касание издевательским, настолько издевательским, что Минотавр сам тянется к этому касанию, стискивает зубы, закатывает глаза — и наконец получает желанное. Ощутимо большая головка тянет чувствительное отверстие, но боль быстро сменяется жгучем удовлетворением кричащих демонов, которые изначально и толкнули его на этот шаг. Никто аккуратен, это все еще удивляет Максима, но к хорошему быстро привыкаешь, и когда Андрей уже наполовину в нем короткими толчками — становится тяжело, так не хватает длинных костлявых пальцев Крюгера во рту. Несколько минут, и первые толчки с оттяжкой прорезают наэлектризованное тело, Минотавр воет, как раненное животное — это не то, что может сломать его, но это приближает его к самому краю, еще несколько шагов и несколько булыжников, скатывающихся вниз с ненадежного обрыва — и Максим окажется внизу, размазанный по скалам. Крюгер затыкает ему рот, бежит пальцами между напряженных лопаток, и его касание позволяет немного расслабиться. Запаса нежности Нечаева не хватает надолго, стоит Минотавру привыкнуть к его немаленькому размеру — Никто срывается и долбится в него так, что от боли Максим кусает пальцы Крюгера до металлического привкуса во рту, не понимая чья кровь орошает его рот — собственная или Себастьяна. — Будь с ним полегче, ладно? — рычит Досс, вынимая пальцы изо рта Минотавра и с размаху оставляя хлесткую пощечину на щеке Никто, что мгновенно приводит его в чувства — темп возвращается к прежнему, мягкому и тягучему. — Хочешь, чтобы он сбежал от тебя? — он не заботится о Максиме — он использует его в качестве пряника в воспитательном процессе. Чувствует ли себя Минотавр конченным, понимая, что ему нравится происходящее, что собственный член дергается от непристойных разговорчиков над головой, а смазка с головки течет между досок банной скамьи? Не чувствует. От жары в облапанном теле сохнут губы, облизывать их каждую секунду — пробовать свой собственный сублимированный пот. — Будешь плохо себя вести — отниму у тебя твою сучку и будешь смотреть на то, как я забочусь о нем, понял меня? — горячо шепчет ему Крюгер. — П-п-понял… — Никто дрожит, и Минотавр, наконец распробовав ощущения от члена внутри, понимает — Никто очень близок к тому, чтобы кончить, от головки до самого основания — он напряжен так, что узким нутром Максим чувствует каждую вену. — Дадим твоей игрушке немного посмотреть на то, какой ты сейчас милашка? — звучит так унизительно, но Бейл не успевает возразить, как перед самым обрывом его за загривок хватает Крюгер и меняет раскладку фишек на парчовом столе, кидая от себя all-in. Теперь — Бейл на спине, на его глаза падает высокий белый потолок, хочется зажмуриться, но пропустить представление, сидя на сцене, не хочется. Снова — резковатое проникновение, Минотавр стискивает зубы и выгибается в груди, но на этот раз — бедра Никто собственными руками толкает Крюгер, взявший в руки все оставшиеся бразды правления. Андрей смотрит пустым влажными глазами, все, что он может — это хватать воздух, подаваться желейными бедрами, полностью контролируемыми Доссом, входить в расслабившегося Бейла, выходить, замирать бедрами на несколько бесконечных мгновений — и снова входить. Крюгер стоит за его спиной, смотрит вызывающе из-за его плеча, водит носом по лопатке, подначивает толкаться самому, снова шепчет что-то завораживающее ему на ухо, и Никто, не переставая отбивать бедрами ровный темп, клонит голову поближе к губам Себастьяна. Крюгер — контрол-фрик, и это можно понять по каскаду его истеричных выверенных движений, когда своим подконтрольным он дает ровно столько свободы, сколько готов проглотить сам, но где прочерчена эта граница — не знает никто, кроме него. В любом случае она дальше, чем сложенные барьеры Нечаева и Бейла, перемноженные друг на друга. На лице Андрея замерзает напряженное выражение лица, а Крюгер — держится рукой за его шею, пока входит в него, без лишних церемоний и разрешений, одним медленным слитным движением, коронованным мокрым шлепком бедер о ягодицы. Никто запрокидывает голову и хрипит, вслед за ним стонет выкинутый к кромке всепоглощающего океана Минотавр, которому нужно не так много действительно жестких толчков, чтобы кончить — он чувствует, что Крюгер в Андрее по самые яйца и мелко толкается в него, стиснув зубы на перепачканной партаками коже, чувствует каждый толчок, и теперь они втроем двигаются, как один слаженный организм, мотор которого — Крюгер. Досс толкает Нечаева на грудь Минотавра, близость мокрых тел заключает в клетку член Минотавра, делая ощущения невыносимыми, началом конца становится то, что Никто, оскалив острые зубы, кладет руки на шею Максима и впечатывается в него с жалким подобием поцелуя — дрожащие пальцы стискиваются под кадыком, стоит поймать себя на низменном желании вдохнуть кислорода, и на пути к кислому воздуху стоит рот Андрея, жадно вгрызающийся в искусанные губы. Член Максима трется меж их каменными животами на нескольких каплях его густой смазки, от распирающего острого ощущения чужого члена внутри не хватает воздуха — и в очередной раз он здесь на правах безвольной резиновой куклы, о которую заземляется Нечаев, делая их нерезистентными к толчкам Крюгера, подвинутый ровно к тому же обрыву, с которого уже свисает Бейл. Без резинки, без тормозов, без осознанного согласия — он кончает от быстрых толчков, наверняка громко, захлебываясь, чувствует, как сжимает Никто внутри себя настолько сильно, что тот злится на него, но не может продержаться и секунды дольше, спуская тугие веревки спермы глубоко в его нутро. Собственный видоизмененный голос отражается от стен и ползет вниз, на размалеванный отпечатками протекторов ботинок кафель. На спине выбиты алыми чернилами полосы деревянной скамьи, бедра и плечи украшают соцветия чужих отпечатков пальцев, а шею — ошейник черной полосы спаянных друг с другом мозолистых ладоней. Это ощущается где-то между жизнью и лучшей жизнью. Максим отплевывается от рук, но не спешит вставать и прощаться с глубоким мокрым проникновением, пытается понять, упустил ли он момент с тем, когда кончает Себастьян — но Крюгер делает еще несколько размашистых толчков на пробу и выходит из Андрея, дерзко и звонко хлопая его по ягодице. С ним на сегодня он еще не все, а Минотавр — наконец потирает алеющие щеки и испытывает запоздалое чувство стыда. Молодец, Максим, удовлетворил свои базовые потребности? Марш мыть хуй и закрывать оставшиеся — буфет все еще открыт, койка еще не разобрана. Он поднимается со скамейки и старается даже не смотреть на воркующих голубков — Никто все еще упирается кулаками в скамейку, склонившись над ней, приходя в себя. То, как Себастьян медленно гладит раскрытой расслабленной ладонью сгорбленную спину Андрея — почти романтично. На губах догорает животный поцелуй Нечаева, и Минотавр трогает пальцем каплю чужой вязкой слюны на уголке губ. — Заглянешь к нам ночью, хренов фетишист? — смеется Крюгер, и его глаза скользят по ломанной траектории — от собственного, еще вставшего члена, через ямочки на пояснице Никто и, наконец, к Бейлу — словно предлагает еще одну постановку, почетным первым зрителем которой Бейл еще не побывал. — Идите нахуй, извращенцы ебанные, — скалится Минотавр, погруженный с головой в посткоитальную депрессию, подбирает шмотки и тащится в душ, понимая, сколько непрошенных ушей могло стать свидетелями этого пиздеца. А пока стоит под горячим душем и тщательно трет пеной с кускового мыла белесую незагорелую кожу, чтобы попытаться растушевать отчетливые алые отпечатки жадных пальцев, вспоминает номер их кубрика.