Кошмары бывают разные

Страшный дом — клише во многих книгах. Там главных героев гоняют страшные приведения, чьи мотивы непонятны. Ну какая разница уже давно умершим существам, кто будет жить в старом здании и какие вещи там творить? Санчезу, если честно, никогда не нравится этот сеттинг. Оттого, как его достаточно богатый и своеобразный во вкусах парень – Барси Голд, сказал о путешествии на какую-то огромную гору, где находится старинный и триста лет уже как заброшенный дом, Саша почувствовал себя главным героем максимально глупого фильма. Но, если честно, против не особо то и был. Считал, что оба уже давно засиделись дома. И вообще, пора хотя бы куда-нибудь выехать. А в чужом доме будет атмосфера, м-м-м... Может, даже на старую, недавно найденную среди мусора на чердаке, мыльницу пофоткаются. Санчез был бы не против посмотреть на то, как будет вести себя устройство после длительного перерыва. А еще, ему интересно посмотреть на то, в какие позы встанет Барси, завидев мыльницу. Сделает стандартное «виктори» пальцами и улыбнется, или поправит на две пуговицы вниз расстегную рубашку, сделав так, чтобы вырез на груди был ещё более заметным? Размышляя об этом, Саша не заметил, как уже сидел на несколькх чемоданах, внутри которых были достаточно стандартные для него вещи. По большей части, там были бытовые штучки: одежда, нижнее белье, рыльно-мыльные вещички, некоторая посуда и ещё какое-то количество мелких вещей. Барси же собрал ту самую мыльницу, взяв с собой ноутбук для моментальной выгрузки фотографией, несколько абсолютно свободных карт памяти. А еще, зарядку со специальном разъемом. Такую было достаточно тяжело найти, ведь старые фотоаппараты не работают от давно привычного тпси разъема. Совсем скоро парни оказались в машине. Санчез откинул спинку своего сиденья, чувствуя, как сзади меняет своё местоположение нескольких чемоданов и дорожных сумок. Голд же, в свою очередь, открывает энергетик и ставит его в специальный отсек, предварительно сделав крупный и щедрый глоток. А потом, пристегивается. Голову в сторону возлюбленного поворачивает, внимательно следя, чтобы действие было повторено точь-в-точь. Беспокоится ведь. Только вот, Санчез ни в какую не хочет застегивать глупый ремень безопасности. Ему безумно неудобно, да и выглядит больно по-детски. А еще, повыеживаться хочется. Безумно сильно. Чтобы его парень — грозный и крупный, сильный и волосатый, похожий на медведя, вздохнул тяжело. Хмуро посмотрел на предмет своего обожания, а потом, нависнув над Сашей, самостоятельно пристегнул его. Так, собственно говоря, и происходит. — Не буду, не смотри на меня так. Я же не виноват, что ремни неудобные? Ты ещё посади меня в детское кресло, да на заднее сиденье. — голос парнишки звучит слишком наигранно обиженно. И Барси это прочувствовал. Но, чтобы не было поводов для гордости, внимания не обратил. Он вздохнул тяжело, а потом перевернулся всем корпусом тела. Отстегнулся сам и протянул руку куда-то за Санчеза. — Ого, вот как ты заговорил... Как давно, интересно, тебе ремни не нравятся, м? Я думал, что тебе очень нравятся мои. Особенно чувствовать на своей заднице. Не находишь это странным парадоксом? Фетиш есть, а из чистой вредности следовать им не хочешь. — парень улыбается довольно, завидев краем глаз, как на чужом лице появляется румянец. А потом защелкивает ремень. — Это совсем другое. — уже тише и не так обиженно говорит Санчез. А потом, чтобы показать, что его мнение все равно правильное, фыркает. Тянется, да чмокает парня в губы. Если честно, хотел бы поцеловать по-взрослому, с языком. Но Голд достаточно быстро увильнул. — Да-да, конечно. Я так и думал, дорогой. — с ухмылкой отвечает Голд. И только после этого сам пристегивается. Ключ зажигания быстро провертелся где-то внутри замка, а потом машина завелась. Мартовское солнце, ещё бледное, но уже по-весеннему настойчивое, слепило сквозь лобовое стекло, превращая пыльную дорогу в сверкающее шоссе. На обочинах доживали свой век не рыхлые, серые сугробы, а противные лужи и слякость. В воздухе, врывавшемся в приоткрытое окно, уже отчетливо пахло талым снегом и влажным асфальтом — тем самым запахом, от которого внутри что-то сладко замирает в предвкушении перемен. В салоне машины стоял уютный гул двигателя и мерный шелест шин. Барси вёл уверенно, его руки лежали на руле расслабленно, но чутко. Время от времени он отрывался от созерцания горизонта, чтобы дотянуться до подстаканника. В воздухе каждый раз разливался приторный, химический аромат ягодного энергетика. Барси делал глоток, и на его лице на мгновение отражалось какое-то суровое удовлетворение человека, который намерен доехать до цели, чего бы это ни стоило его нервной системе. Санчез сидел справа, глубоко забившись в кресло и подтянув колени почти к самому подбородку. Он казался воплощением задумчивости. Взгляд его был устремлен куда-то сквозь мелькающие деревья и редкие придорожные кафе, но на самом деле Санчез был здесь, в этом маленьком пространстве, пропитанном запахом кофеина и мужского парфюма. Когда Барси надолго засматривался на дорогу, рука Санчеза — медленно, словно у осторожного лесного зверька — тянулась к заветной банке. Бесшумный перехват, быстрый глоток холодной, колючей жидкости, обжигающей горло, и банка возвращалась на место с ювелирной точностью. Санчез облизывал губы и прятал хитрую улыбку в воротнике толстовки. Его мысли текли в опасном, но чертовски увлекательном русле. Он смотрел на сосредоточенный профиль своего парня, на его спокойные, уверенные движения, и внутри просыпался маленький бесёнок. Санчезу не хотелось просто ехать; ему хотелось реакции. В голове уже зрел план очередной мелкой пакости: то ли спрятать ключи в самый неожиданный момент, то ли незаметно переключить навигатор на китайский язык, то ли дождаться остановки и объявить, что он только что видел в лесу йети. Он перевел взгляд на Барси и прищурился. Напакостить ему сейчас казалось высшим проявлением любви — священным ритуалом, способным нарушить эту слишком уж идеальную мартовскую идиллию. Санчез уже предвкушал, как Барси вздохнет, закатит глаза и скажет: «Опять ты за своё?», а в уголках его губ всё равно промелькнет тень улыбки. Дорога стелилась впереди, энергетик в банке медленно убывал, а маленькая месть Санчеза становилась всё ближе с каждым пройденным километром. Погода действительно была прекрасной. Барси перехватил руль поудобнее, когда дорога вильнула, обходя глубокую лужу, в которой, как в зеркале, дробилось лазурное мартовское небо. Он даже не повернул головы, но уголок его губ едва заметно дернулся. — Если ты отхлебнешь еще раз, там останется один алюминий, — негромко произнес он, кивнув на подстаканник. — Я же чувствую твое коварное сопение под правым ухом. Санчез, пойманный с поличным на полпути к заветной жестянке, даже не смутился. Он замер, вытянув пальцы, и с невинным видом почесал кончик носа. — Я просто проверял уровень углекислого газа, — парировал он, наконец-то беспардонно забирая банку. — Забота о твоем здоровье, Барси. Вдруг он выдохся? Он сделал большой глоток, чувствуя, как кислый, бодрящий холод растекается по телу, и прикрыл глаза от удовольствия. Солнце, пробиваясь сквозь голые ветви придорожных деревьев, заставляло веки вспыхивать ярко-алым. Внутри Санчеза всё пело от этого странного мартовского сочетания: ледяного напитка, обжигающих лучей на коленях и того особого чувства безопасности, которое бывает только в машине, когда за рулем — тот, кому ты доверяешь больше, чем самому себе. Но безопасность — это скучно. А Санчезу скучно быть не могло по определению. Он осторожно поставил полупустую банку обратно и покосился на панель управления. Его пальцы задумчиво забарабанили по обшивке кресла. В голове, словно в химической лаборатории, смешивались самые безумные ингредиенты. Что, если потихоньку включить подогрев сиденья Барси на максимум? Или начать очень тихо, почти на грани слышимости, подпевать мотору, имитируя странный стук в подвеске? Санчез посмотрел на руку Барси — ту, что лежала на рычаге передач. Тонкие вены под бледной кожей, уверенные пальцы. На мгновение ему захотелось просто накрыть эту ладонь своей и прекратить все пакости, но бесёнок внутри был непреклонен. «Подогрев — это слишком банально», — подумал Санчез. Он медленно потянулся к магнитоле, якобы чтобы поправить громкость, но на самом деле его мизинец уже нацелился на кнопку настройки эквалайзера. Он собирался выкрутить басы на такую мощь, чтобы при первом же ударе барабанов у Барси подпрыгнули не только очки на переносице, но и всё его олимпийское спокойствие. — О чем ты так напряженно думаешь? — вдруг спросил Барси, мельком взглянув на него. — У тебя такое лицо, будто ты планируешь захват небольшой европейской страны. — О весне, — соврал Санчез, лучезарно улыбнувшись и на мгновение отпрянув от магнитолы. — О цветочках, птичках... и о том, как сильно я тебя люблю. Барси хмыкнул, прибавляя скорость. — Ну да, конечно. Значит, захват страны откладывается до ужина? — До ближайшей заправки, — уточнил Санчез, снова начиная медленно, дюйм за дюймом, подкрадываться к кнопкам. За окном проплывали залитые светом поля, весна дышала в полную грудь, а в салоне автомобиля зрела маленькая, идеально спланированная катастрофа. И Санчез знал: даже если Барси вздрогнет от неожиданности, он всё равно через секунду рассмеется. Потому что в этом марте, в этой машине и в этой банке энергетика на двоих было слишком много жизни, чтобы тратить её на серьезность. Но Барси был не только выше на голову и шаг ближе к цели. А еще, на две мысли впереди. — Убери палец от кнопки, Санчез. Не балуйся, дорогой. А то я высажу тебя где-нибудь на обочине и дальше ты пойдешь пешком. — с легкой усмешкой говорит Барси, убирая руку с рычага. Он хватается за чужую ладонь, что была в разы хубощавее, холоднее и нежнее, а потом кладет на тот самый рычаг, надавливая своей. — Не надо, дядя Барси Голд. Меня съедят дикие волки и изнасилуют злые бомжи. Я же весь такой нежный. А мои бедные ножки не привыкли к длительной ходьбе. — Санчез улыбается ехидно, поворачиваясь сначала головой, а потом и всем корпусом. Ремень уверенно, так же, как и хозяин авто, удерживает чужую тушку, не позволяя выпасть с сиденья. — Ну вот и успокойся. А то слишком ты разбаловался. Что это с тобой сегодня такое, м-м-м? Уже устал сидеть в машине? — догадка оказывается верной лишь на половину. — Есть такое. Когда уже остановка? Нужно купить новый энергетик. И в туалет зайти, а то это ужас какой-то... Ты же выпил гораздо больше, чем я. Тебе нормально? — вопрос звучит слишком странно. Будто не всерьез. Но, на деле это не так. Саша серьезен как никогда. — Нормально. Я то, в отличие от некоторых, себя контролировать умею. А так... Не знаю. Посмотрим. Где будет ближайшая заправка, там и остановимся. Санчез головой кивает, соглашаясь. Он большим пальцем руки поглаживает рычаг в машине, тыльной стороной ладони ощущая более массивную руку парня. А когда вспоминает любое брутальное действие, сделанное это самой рукой, в голове начинают бегать тараканы, а в животе кружиться бабочки. Слишком уж сильно он любит баловаться со своим парнем. Слишком любит его телосложение. И в целом, любит его. Спустя трое ебаных суток в дороге, а вместе с ними ещё и целую кучу остановок для покупки нового энергетика и похода в туалет, парни приехали. Машина Барси, пыльная после долгой дороги, наконец-то урчала у подножия старой, поросшей мхом лестницы. Дом, притулившийся на небольшом плато, был именно таким, каким его и представлял Санчез: до невозможности клишированным. Темные, слепые окна смотрели на мир с каким-то потусторонним равнодушием, крыша прогнулась под тяжестью веков, а облупившаяся краска на стенах напоминала вековую плесень. «Ну точно, — подумал Санчез, вылезая из машины, потягиваясь и потирая затекшую шею, — не хватает только зловещей совы на покосившейся водосточной трубе». Барси, не обращая внимания на его мрачные предчувствия, уже вытаскивал сумки из багажника. Его движения были усталыми, но целенаправленными. Отдых от городской суеты, о котором он мечтал, очевидно, начинался с героического преодоления первых впечатлений. Санчез с детским интересом рассматривал здание, что в действительности было похоже на самый настоящий дом с приведениями. В руках было несколько чемоданов, а на плече висел шопер со всякими личными безделушками. — А здесь точно не снимали максимально клишированый фильм ужасов, где приведения гонялись за главными героями на протяжении пяти часов? — скептически говорит парнишка, на что в ответ получает легкий шлепок по заднице. — Ой! — Вот тебе и «ой». И нет, не переживай. Достаточно хорошее место для того, чтобы надышаться свежим горным воздухом и отдохнуть от города. Ты думаешь, я просто так выбрал это место? — Барси закрывает машину, пряча ключи внутрь кармана. А сам тащит несколько сумок, среди которых так же был переносной холодильник. — Я думаю, что ты придурок. — с наглой улыбкой заявляет Санчез, а потом направляется к дому. Деревянная дверь, отворившаяся со стоном, не разочаровала Санчеза. Внутри царил сумрак, который даже мартовское солнце не смогло разогнать. Воздух был холодным, густым и плотным, словно наполненный невидимым бархатом, пахнущий сыростью, затхлостью старого дерева и пылью, которая, казалось, успела слежаться за десятилетия. — О, прекрасно, — Санчез театрально приложил ладонь ко лбу, словно измеряя температуру. — А вы не сказали, что в стоимость аренды включен эксклюзивный запах заброшенной могилы. Я польщен. Барси лишь хмыкнул, входя первым. Его шаги гулко разнеслись по полу, поднимая в воздух миллионы невидимых пылинок, которые закружились в редких лучах света, пробивавшихся сквозь грязные окна. Эти танцующие частички времени казались единственными живыми существами в этом застывшем пространстве. Прихожая была узкой и длинной. Стены, когда-то, возможно, оклеенные жизнерадостными обоями, теперь представляли собой холст из выцветших пятен и отслаивающихся хлопьев. Под ногами скрипел паркет, и каждый шаг отзывался в ушах зловещим эхом. В углу, под ворохом пожелтевших газет, притаилась старая вешалка с тремя деревянными крючками, на которых висел потемневший от времени плед. Санчез не удивился бы, если бы из-под пледа на него посмотрели пустые глазницы. — Знаешь, я в фильмах про привидения всегда жду, когда из-за этой вешалки высунется бледная рука, — заметил Санчез, обходя ее стороной. — Или когда портрет на стене повернет глаза. Кстати, где портреты? Идеальная локация для зловещего портрета прабабушки с черными глазами. Барси, уже осваивавшийся, подошел к одному из окон. Протер стекло рукавом. — Здесь нет портретов, Санчез. И привидений тоже. Зато есть тишина. И, кажется, природа. Он говорил спокойно, но в его голосе слышалась легкая усталость. Он искал покой, а нашел Санчеза, который явно намеревался этот покой нарушить. Из прихожей они попали в большую комнату, которая, вероятно, служила гостиной. Центральное место в ней занимал массивный камин, почерневший от времени и неиспользуемый уже многие годы. Внутри него лежала горстка пепла, словно последний вздох давно ушедшего тепла. На стенах висели выцветшие пятна от картин, которых здесь уже давно не было. Мебель была накрыта белыми простынями, превращая привычные силуэты в причудливые, бесформенные фигуры, напоминающие призраков, застывших в ожидании. Санчез медленно подошел к одному из таких «призраков». Осторожно отдернул край простыни. Под ней оказался старый диван с продавленными пружинами и облупившейся обивкой. Из-под дивана выкатился клубок пыли, размером с кулак. — О, гляди, — сказал Санчез, подбросив пылевой клубок. — Перекати-поле! Классика! Где-то тут должно быть потайное место за книжным шкафом, а в нем — дневник сумасшедшего ученого. Или хотя бы спрятанная бутылка виски. Ты проверял? Барси, тем временем, расчехлял свою сумку, вынимая из нее бутылку воды и упаковку орехов. Он окинул комнату взглядом, словно оценивая фронт работ, а затем направился к окну, через которое проникало больше всего света. — Я проверял, — ответил он, не оборачиваясь. — Там только паутина. И, возможно, мышь, которая, я надеюсь, скоро сбежит. За окном простирался вид на голые мартовские деревья, чьи ветви, словно изъеденные коррозией провода, тянулись к бледному небу. Вдалеке виднелись другие, более высокие вершины, покрытые остатками снега. Этот пейзаж был суров и прекрасен, но внутри дома царило царство забвения. Санчез прошел дальше, мимо покрытого простыней рояля, который, кажется, никогда уже не издаст ни единого звука. Он заглянул в соседнюю комнату — это была, судя по всему, столовая. Длинный, полированный стол стоял посередине, отражая блики света от грязного окна. Стулья вокруг него были так же накрыты простынями, создавая впечатление, что невидимые гости вот-вот сядут за ужин. — А вот и место для призрачных банкетов! — воскликнул Санчез. — Наверное, по ночам здесь летают тарелки и слышится жуткий смех. Или стоны. Барси, ты не слышал? Может, это наша мышь учится играть на рояле? Барси, наконец, подошел к нему. В его глазах читалась легкая усмешка, но усталость все еще держалась в уголках. — Я слышу только тебя, Санчез, — сказал он. — А это, поверь, порой страшнее любого стона. Он положил руку на плечо Санчеза, и тот почувствовал, как тепло его ладони контрастирует с холодом старого дома. Санчез на мгновение замолчал, вдыхая тот самый запах: сырость, пыль, старое дерево... и что-то еще. Что-то неуловимое, напоминающее о давно ушедших жизнях, о чужих историях, которые этот дом хранил в своих стенах. Он вдруг понял, что, несмотря на все его шутки, в этом месте действительно была своя, пусть и жутковатая, атмосфера. И что, возможно, Барси выбрал его не просто так. Он искал не тишину, а отсутствие чего-либо современного, чего-либо быстрого. Он искал место, где время остановилось, и где можно было бы просто побыть самим собой, забыв о суете. А Санчез... Санчез с радостью нарушит эту тишину. И не потому, что ему не нравится покой, а потому, что Барси слишком уж привык к этой тишине. И кто-то должен был напомнить ему, что живые люди гораздо интереснее любых призраков. И гораздо более шумные. Их шаги снова гулко разнеслись по скрипучему паркету, когда они направились вглубь дома, исследуя его тайны. И Санчез уже точно знал, что первое, что он сделает, это найдет самую скрипучую половицу и будет ходить по ней всю ночь. Просто для настроения. Но одновременно с этим приходит понимание, болезненное напоминание, что если он так в действительности сделает, то незамедлительно получит по шапке. Мог бы ремнем по жопе, но в этом проблема. Ремень на жопе — приятный фетиш, роскошь. Удар по шапке — воспитательная мера, которая никогда не нравилась парню. Да и кому понравится? Особенно с тем бонусом, что у Барси, несмотря на его стиль работы, достаточно тяжёлая рука. Медвежья, считай. И только-только Санчез хочет вздохнуть, словно страдалец, как вспоминает о той самой мыльница, которая по счастливому стечению обстоятельств оказалась в просторном кармане толстовки. Устройство было вынуто изнутри. А затем, включена. Парнишка решает исполнить свою мысль, а значит... Улыбнувшись, поворачивается на парня. — Барси, улыбку! Сейчас вылетит птичка. На подготовку пять секунд. Пять, четыре, три... И под счет, который казался чем-то неизбежным, Барси ухмыляется. Он подходит ближе, заставляя навести камеру так, чтобы фокус был снизу вверх. А потом, языком толкается во внутреннюю часть щеки, оставаясь бугорком там. Следом, руку подставляет к противоположной щеке. И подмигивает. И выглядит это все, сука, так хорошо и грязно одновременно, так правильно и не особо, что в чужих штанах становится теснее в разы. Но птичка вылетает. И фотография, несмотря на мелкую мутность кадра, выглядит слишком горячо. Кажется, что если она пойдет в печать, то обязательно в двух экземплярах: один для альбома с фотографиями, чтобы в старости рассматривать и ностальгировать, а второй для Сашиных одиноких времён, когда Барси сутками пропадает в своём рабочем кабинете. — Чего ты так залип, м? Сашенька? Покажи, что же там получилось. — с ухмылкой спрашивает Барси, слегка пригибаясь, стараясь рассмотреть фотографию вверх ногами. — Отъебись, провокатор. — единственное, что вылетает из чужих уст. Прежде чем откроется какой-то ящик, из которого мгновенно вылетит буквально вся оставшаяся там посуда. — Блять! — это следующее, что вылетает из рта Санчеза. Он с недовольством и недоверием смотрит сначала за спину Голда, а потом ему в глаза, хмурясь. — А на меня то чего ты так смотришь? — с непониманием и возмущением слегка агрессивно спрашивает Барси, вынужденный выпрямиться и испортить такой хороший момент, который мог бы стать экспозицией перед хорошим сексом на кухонном столе. — Не придуривайся. Я ведь знаю, что это ты хуйней маешься за то, что я тебе жизни спокойной не давал! Несмешно, вообще. — голос груб и недоволен. И кажется, где-то там звучат мелкие нотки испуга. — Прекращай. Такой дурью, обычно, занимаешься ты. Для меня это вообще несвойственно. И пока те ругались, пытаясь выяснить, кто же в итоге устроил эту вообще несмешную шутку, на кухне перевернулся стол. Щепки разлетелись в стороны, долетая до соседней комнаты. — Блять, в пизду. Барси, ты ещё хочешь отдохнуть в горах в доме, где творится какая-то клишированная для фильмов ужасов хуйня? Я вот, например, нет! Я хочу еще пожить, если ты не заметил! Голд вздыхает так тяжело, как только может. И понимает, что единственное, что осталось для них в качестве решения — забрать сумки, которые даже не были распакованы и отправиться в трехсуточное путешествие обратно до дома. Голд хватает своего парня за руку и уходит. Хватает сумки и переносной холодильник, а затем отправляется в сторону выхода из дома, чувствуя, как в спину летит стул. Видимо, хватит. Нагулялись.