Кошмары бывают разные

Когда-то давно, когда в голове у Клэша было ещё меньшее количество мозгов, он совершил глупость. Он не был до конца уверен: как именно это произошло? Но точно знал, что последствия будут. И последствия будут очень страшными. Его мягкие каштановые волосы в моменте начали седеть. Это был не единичный корень волосинки. Тонкой, словно ароматы дорогой кухни. У него седели, или белели, сложно определить до конца, волосы. Целыми кусками, пятнами, клоками и прядями. И это пугало абсолютно каждого. Кроме самого Клэша, который, как могло показаться, не до конца понимал происходящего. Нет. На самом деле парень прекрасно всё понимал. И кажется, он был единственным, кто понимал всё в полной мере абсурда. В этом всём был виноват только один человек. И эти слова — не слова псевдогероя из самого клишированного детективного романа. Ни в коем случае. Эти слова — мерзкая действительность, которая иногда заставляла Клэша вздрогнуть. Он прекрасно понимал все последствия. Но не мог с этим ничего поделать. Тело вздрагивало при любом удобном случае. И такой удобный случай был почти всегда. Главное и, пожалуй, единственное условие — отражение. Картавому было жизненно необходимо видеть своё отражение где-либо. И не особо важно где: в зеркале, в воде, в идеально вымытой тарелке перед семейным ужином. Каждый раз, абсолютно каждый раз, когда он видел своё отражение. То, как меняются собственные привычные черты лица. То, как седеют и выпадают волосы. То, как его перестают узнавать и начинают побаиваться. Всё это — последствия, о которых Рейк не думал раньше. Клэш Рейк стоял перед старым, покрытым сеткой микротрещин зеркалом, вцепившись пальцами в края потемневшей рамы так крепко, что дерево жалобно скрипело, а под ногтями запульсировала тупая боль. Воздух в комнате внезапно стал густым, почти осязаемым, словно в него подмешали свинец и копоть. Тишина больше не была пустой — она давила на барабанные перепонки, вибрируя от невидимого напряжения, которое предвещало шторм. В отражении он увидел то, чего боялся больше всего. От самых корней, по его темным волосам поползла мертвенная, пепельная седина. Она не была признаком старости; это был иней, порожденный внутренним холодом существа, которое больше не желало прятаться. Клэш смотрел, как его собственные черты лица начинают «плыть» и перекраиваться. Скулы стали острее, превращаясь в два бритвенных лезвия, кожа натянулась до полупрозрачности, а в глазах, когда-то человеческих и теплых, вспыхнуло нечто первобытное. Хаос просыпался. Это было не просто превращение — это было поглощение. Хаос занимал пространство под кожей Клэша, вытесняя его мысли, его волю, саму его суть. Парень чувствовал, как внутри него распускаются черные цветы безумия, корни которых впивались в каждый нервный узел. Ледяной ужас сковал его изнутри. В этот момент, когда грань между «я» и «оно» почти стерлась, Клэш наконец-то понял. Тот поступок, то роковое решение, которое казалось ему единственным выходом, теперь предстало перед ним в истинном свете. Он думал, что приручил монстра, что заключил выгодную сделку, но на самом деле он просто открыл дверь и выбросил ключи в бездну. Цепная реакция была запущена, и теперь последствия накрывали его удушливой волной. Он хотел закричать, сорвать голос, умолять о пощаде, но горло словно забило колючей проволокой. Его собственные губы в зеркале медленно, против его воли, растянулись в чужой, ломаной ухмылке. Взгляд Хаоса — хищный, насмешливый и бесконечно древний — теперь смотрел на мир из глазниц Клэша. Осознание ударило его под дых: всё кончено. Момент, когда еще можно было что-то исправить, остался в прошлом, похороненный под обломками его самоуверенности. Теперь он был лишь зрителем в собственном теле, запертым в самой глубокой камере своего разума, в то время как Хаос занимал капитанский мостик. Клэш Рейк видел, как его рука — или уже не его? — медленно поднимается и касается холодного стекла. Последняя искра его сознания забилась в агонии, понимая, что это зеркало — последнее, что он видит как человек. Занавес падал, и тьма, которую он сам впустил внутрь, больше не собиралась уходить. Было слишком поздно. Стекло под его пальцами не выдержало. Тонкий, звенящий стон раздался в застывшем воздухе, и по зеркальной глади, прямо через отражение лица Клэша, побежала рваная трещина. Она рассекла его лоб, прошла сквозь зрачок и затерялась где-то в углу рамы, но парень даже не вздрогнул. Боль в руках исчезла, сменившись леденящим онемением, которое поднималось выше, к предплечьям, к плечам, вгрызаясь в самую грудину. Седина теперь не просто ползла — она торжествовала, затапливая пряди волос мертвенным серебром, похожим на пепел сожженных надежд. Клэш видел, как его собственная кожа бледнеет, становясь похожей на пергамент, на котором Хаос собирался писать свою новую, кровавую историю. Лицо искажалось: челюсть чуть выдвинулась вперед, зубы стали казаться неестественно белыми и острыми, а в глубине расширенных зрачков завихрилась тьма, в которой вспыхивали искры безумного фиолетового пламени. — Нет... — выдохнул он, но звук получился чужим, надтреснутым, словно скрежет ржавого железа о камень. В этот миг осознание накрыло его окончательно, ледяным саваном. Тот шепот, которому он доверился... Тот жест, та подпись, тот выбор, сделанный в порыве ярости или отчаяния — теперь всё это обрело форму чудовищного пазла. Клэш понял, что он не просто «впустил» гостя. Он отдал Хаосу фундамент своего бытия. Весь его предыдущий путь, все его страхи и мечты были лишь подготовкой почвы для этого момента. И теперь, когда семена дали всходы, вырвать их было невозможно — они проросли сквозь само его сердце. Ужас Клэша был не в страхе смерти, а в страхе исчезновения. Он чувствовал, как его сознание сжимается до размеров крошечной точки, как его воспоминания тускнеют, словно старые фотографии на солнце. Он пытался ухватиться за свое имя, за образ кого-то близкого, но Хаос внутри него смеялся — беззвучно, утробно, заполняя собой всё ментальное пространство. Комната вокруг начала меняться. Тени на стенах удлинились, изгибаясь под неестественными углами, словно живые существа, жаждущие коснуться его. Лампа над головой затрещала и погасла, но комната не погрузилась во тьму — она наполнилась призрачным, фосфоресцирующим светом, исходящим прямо от его изменившегося тела. Последним, что Клэш почувствовал как «он сам», было странное, почти физическое ощущение того, как его душа отслаивается от плоти, подобно сухой шелухе. Он увидел в зеркале, как его рука — длинная, бледная, с неестественно острыми пальцами — медленно потянулась к трещине в стекле. — Слиш'ком... поз'дно... — прошептал уже не он. Голос Хаоса был глубоким, как бездна, и в нем не было ни капли жалости. Это был голос стихии, которая наконец-то обрела сосуд. Клэш Рейк закрыл глаза внутри своего разума, сдаваясь на милость шторма. Когда его веки в реальности снова разомкнулись, в зеркале на него смотрел уже не парень. На него смотрело Нечто, для которого человеческий мир был лишь песочницей, которую пришло время разрушить. Тишина в комнате взорвалась торжествующим, безумным хохотом, который не отразился в воздухе, но заставил содрогнуться сами стены дома. Хаос вошел в свои права. Веб-камера сознания Клэша отключилась навсегда. Было уже поздно. Поздно думать о последствиях и искать возможные варианты выхода из мерзкой ситуации, в которую парнишка загнал себя сам. Волосы стремительно белели. А ранее привычная картавость сменилась шепелявостью. Словно диалоги вёл не милый Клэш Рейк, который свою же фамилию выговорить не мог, а мерзкий Хаос, который шипел, словно змея, которая наконец переварила единственный приём пищи за последнее время — маленькую мышь, и теперь готова к возвращению в привычное русло бытовухи. Хотя... Вся проблема заключалась в том, что теперь, к сожалению, так и было. Это всё — противная правда, от которой некуда деться. День не угас — он оборвался, словно натянутая струна. Золотистый купол полудня, еще мгновение назад дышавший теплом и стрекотом цикад, вдруг треснул, и в образовавшуюся брешь хлынула густая, маслянистая тьма. Солнце не закатилось за горизонт; оно просто исчезло, будто чья-то исполинская рука щелкнула выключателем Вселенной. Птицы замолкли на полуслове, и этот внезапный обрыв звука был страшнее любого грохота. Тени не удлинились — они просто поглотили всё живое, превращая мир в плоский угольный набросок. Ночь навалилась на землю тяжелым свинцовым одеялом. Она была неестественно плотной, лишенной звездного мерцания и привычного шепота ветра. Воздух застыл, став холодным и колючим, как битое стекло. В этой пустоте время потеряло свой ход: минуты растягивались в вечность, а пространство вокруг домов сжималось, заставляя стены стонать от невидимого давления. Где-то в самой сердцевине этой тьмы произошло нечто — беззвучный надлом, тектонический сдвиг самой реальности, который никто не услышал, но который каждый почувствовал костным мозгом как мимолетный ледяной укол. А потом пришло утро. Но оно не принесло облегчения. Рассвет не разлился розовым золотом, он просочился сквозь серую хмарь, как гной сквозь старую повязку. Свет был тусклым, выхолощенным, лишенным всякого тепла. Небо над головой напоминало изнанку оловянного блюда — ровное, безжизненное, давящее. Мир выглядел почти так же, как вчера, но в его облике появилось нечто глубоко неправильное, «неуютное». Деревья стояли идеально неподвижно, их ветви не шелохнулись бы, даже если бы по ним ударил молот. Роса на траве не сверкала — она лежала серыми мутными каплями, похожими на ртуть. Воздух сделался стерильным и металлическим на вкус, словно из него выкачали всю жизнь, оставив лишь химическую формулу кислорода. Люди выходили из своих домов, потирая глаза и кутаясь в куртки. Они привычно здоровались, заводили моторы машин, спешили по делам, не замечая, что их тени стали чуть короче, а птицы так и не начали петь. Никто не видел, что в глубине зеркал отражения запаздывают на долю секунды, и никто не почувствовал, что земля под их ногами стала странно полой, как пустая скорлупа. Страшное уже случилось. Оно впиталось в стены, растворилось в утреннем тумане и затаилось в складках одежды. Мир продолжал вращаться по инерции, послушный привычке, совершенно не подозревая, что он уже мертв изнутри. И эта тихая, незамеченная катастрофа была во сто крат ужаснее любого явного апокалипсиса. Клэш Рейк... А если быть точнее, то, что сейчас его заменяет, выходит из комнаты. Ранее каштановые, с редкой прослойкой седых прядей, волосы, превратились в идеально белые. Это не была качественная покраска волос. Настолько идеально, настолько натурально не сделает даже самый искусный мастер. И это могло ударить по любому хрупкому эго человека, который мечтал о холодном блонде вместо чёрных, как смоль, волос. Секби с испугом осматривает своего возлюбленного. Он не в состоянии выдавить из себя и слова. Но, сделав глубокий до боли в лёгких вдох, а потом выдох, в итоге что-то, но говорит. — Клэш, у тебя всё хорошо? Кажется, твои волосы совсем побелели. — голос звучит не осуждающе. Скорее напугано. Он безумно сильно переживает за своего парня. Парня, которого здесь уже давно нет. — Думаю, да. Не переж'ивай без толку, дорогой. Волосы — не з'убы. Обяз'ательно отрастут. Нуж'но только время, ничего более. — с улыбкой говорит клон, который так нагло решил заменить Клэша. Секби понимает все сразу и очень даже прекрасно. В его взгляде наблюдается недоверие. А чуть позже — презрение. И это презрение готово сожрать подобие Клэша заживо, не глотая. — Мне кажется, раньше ты не шипелявил. Исключительно картавил. Не так ли, мой любимый? — Секби подходит ближе. Он надвисает над чужим телом, заставляя чувствовать себя травоядным животным, загнанным в угол злым и противным хищником. Так и было. — Думаю, из'леч'ился? А потом то, ч'то Бог дал, сраз'у ж'е з'абрал. Такое бывает, думаю. По крайней мере, мне так каж'ется. — Хаос попытался улыбнуться. Немного искренне, немного наигранно. Что-то среднее, что-то между. Кажется, он старался соблюдать баланс, чтобы не выглядеть как клон. Он старался выглядеть настоящим. Правда, это не просто плохо. Это безумно плохо получалось. — Где мой Клэш? — вопрос звучит клишированно. Слишком. Настолько, что обоим на секунду кажется, что попали в какой-то странный индийский или типо того сериал. Но эта херня, которая происходила в данный момент, к сожалению, сюжетом сериала или фильма не была. Это была жестокая реальность, которая заставляла убиваться. — Ну ч'то ты, Секби? Я ж'е тут, прямо перед тобой. Правда, не совсем пойму, поч'ему у тебя такая странная реакция. Не выспался ч'то-ли, родненький? Надеюсь, ч'то сегодня ты поспал хотя бы приблиз'ительно восемь часов. Плюс-минус ч'ас. Так будет правильно. Для Клэша никогда не существовало понятия «правильно». Он понимал только «я так хочу» и «так надо для Секби». Секби был единственный причиной, из-за которой противный Рейк мог изменить свое мышление и отношение к ситуации в противоположную сторону. И об этом знали абсолютно все. А значит, никогда даже не пытались тыкать ему в нос «правильно» и «неправильно», ведь знали, что сделает в любом случае так, как захочет. Посчитает нужным. Или так, как попросит его сделать судья. Секби приближается. Он стоит впритык. А потом руки разводит, вроде как, для объятий. Но достаточно резко хватает самозванца за шиворот, а потом тащит вон из дома. Он ни в коем случае не собирается оставить парнишку одного, нет. Это будет означать то, что судья сдался. Это будет означать то, что ему не важен Клэш. А Секби не просто важен Клэш. Он живёт им, ради него. И самозванец, который по какой-либо причине захватил чужое тело, не станет помехой. Хаос попытался вырываться из чужой хватки. Но это все казалось просто бессмысленной тратой сил и энергии. И в итоге он сдался. Ящер приволок подобие своего парня к Ксеноморфу — жестокому учёному, в чью лабораторию никогда нельзя было заходить. Себе дороже. Никто не будет оплачивать тебе психолога. Особенно после того, что и как ты там увидишь. Поэтому, привезти седого туда — было не просто вынужденной мерой. Это была, считай, пытка. Пытка для обоих. Ведь Секби, несмотря на понимание необходимости действий, любил Клэша. И не мог причинить ему вред, даже если в теле сидел самозванец. А Хаос сам по себе понимал, что ждет его. Как его будут бить током и так далее, как будут читать странные заговоры, в попытках изгнания. И только он. Только Хаос. И только Клэш, чьи мысли иногда отголоском проходятся по сознанию самозванца понимают, как прекратить этот телесный ужас. Но не хотят этого делать. Себе дороже. Вечер не наступал — он вкрадывался, словно липкое, ядовитое испарение, поднимающееся из сточных канав. Солнце не уходило за горизонт с привычным золотистым триумфом; оно медленно тонуло в вязкой, пепельной жиже облаков, оставляя после себя мутный, желтушный след, похожий на застарелый, плохо заживающий кровоподтек. Свет сделался водянистым и болезненным, он не освещал мир, а лишь обнажал его убожество: каждую трещину на щербатом асфальте, каждый клочок прелой, серой травы, каждую пылинку, застывшую в неподвижном воздухе. Воздух стал тяжелым, как мокрая мешковина. В нем отчетливо проступил тошнотворный, сладковато-гнилостный запах застоялой воды и старой пыли, от которого во рту появлялся отчетливый металлический привкус. Дышать было трудно — казалось, легкие наполняются не кислородом, а невидимой, густой слизью, которая оседает на бронхах холодным осадком. Тени больше не подчинялись законам оптики. Они не просто удлинялись, они расползались по углам грязными масляными пятнами, жадно слизывая остатки серого дня. Деревья застыли в уродливых, ломаных позах, их голые ветви напоминали скрюченные пальцы мертвеца, замершие в попытке схватить ускользающее небо. Ни один лист не шелохнулся, ни одна птица не подала голоса. Тишина, воцарившаяся вокруг, была не мирной, а изнуряющей, как пауза перед смертным приговором. Она давила на плечи, заставляя инстинктивно пригибать голову, словно само пространство над землей стало слишком тесным и враждебным. В каждом движении сумерек чувствовалась какая-то органическая мерзость. Вечер не обещал ни покоя, ни прохлады; он пришел как медленный, неотвратимый паралич. Атмосфера была пропитана такой густой, осязаемой тревогой, что хотелось содрать её с кожи вместе с верхним слоем эпидермиса. Становилось ясно: эта ночь не принесет забвения. Она принесет лишь то, что веками пряталось в складках этой тяжелой, зловонной тьмы, и на этот раз укрыться от этого будет негде. Сумерки окончательно сомкнулись, как челюсти хищника, не оставляя места даже для надежды на рассвет. Тьма окончательно пережевала остатки грязного света, выплевывая на землю густую, дегтярную ночь. Фонари на пустынной улице вспыхнули нехотя, с болезненным надрывным треском, изрыгая тошнотворный серовато-желтый свет, который не разгонял мрак, а лишь делал его объемным, почти осязаемым. В этом мертвенном сиянии предметы теряли свои очертания: углы зданий плыли, искажаясь, словно оплавленный воск, а тени ложились на тротуар глубокими провалами, из которых, казалось, вот-вот высунется нечто склизкое. Воздух окончательно застоялся, превратившись в липкую взвесь, которую приходилось проталкивать в грудь силой. Он больше не пах сыростью — теперь в нем доминировал отчетливый, едкий запах серы и старой, запекшейся крови, едва уловимый, но вызывающий инстинктивный рвотный рефлекс. Тишина стала пульсирующей. Она больше не была отсутствием звука; она превратилась в низкочастотный гул, от которого зубы начинали ныть, а в висках закипала тупая, тягучая боль. Каждый случайный шорох — хруст сухой ветки под невидимой тяжестью или далекий, надтреснутый скрип старой карусели — взрывался в сознании оглушительным грохотом, заставляя сердце биться в паническом, неритмичном танце. Чувство чужого, пристального взгляда стало почти физическим. Казалось, тысячи незримых глаз следят из-за каждого угла, из каждой темной подворотни, из-за плотно зашторенных окон, за которыми не было жизни, лишь пустота. Это было ощущение добычи, загнанной в тупик, когда хищник уже не спешит, наслаждаясь последними мгновениями агонии своей жертвы. Атмосфера была пропитана такой концентрированной ненавистью, что сама реальность вокруг начала истончаться, обнажая под собой нечто черное, холодное и бесконечно злое. Вечер перешел в ту стадию, когда возврата к свету уже не существовало. Мир превратился в захлопнувшуюся ловушку, где стены медленно сближались, а потолок неба опускался всё ниже, стремясь раздавить любого, кто рискнул остаться снаружи. Это был не просто плохой предвестник — это была сама катастрофа, облеченная в форму бесконечных, гнилых сумерек, в которых уже пробудилось то, чему не стоило давать имен. Ночь окончательно вступила в свои права, и в этой власти не было места ни для милосердия, ни для надежды. Холод, сковавший воздух, стал проникать сквозь одежду, подбираясь к костям, вымораживая нутро. Это был не обычный ночной мороз, а пронзительный, злой холод, несущий с собой привкус кладбищенской земли и чего-то давно умершего. Он не давал сосредоточиться, заставляя дрожать не столько от озноба, сколько от инстинктивного ужаса, который пробуждался в самых глубоких уголках сознания. Каждый выдох превращался в крошечное облачко пара, моментально растворяющееся в этой вязкой тьме, словно душа, растворяющаяся в небытии. Пульсирующая тишина теперь наполнялась шорохами. Это были не шорохи ветра или животных; это были звуки, которые, казалось, возникали из самой материи, из воздуха, из стен. Легкое царапанье, едва слышный шелест, похожий на шепот сухих листьев, переходящий в тихое, едва различимое шипение, словно нечто невидимое двигалось прямо рядом, скользя по влажному асфальту. Казалось, каждый кирпич в стене, каждая трещина в бетоне начинали дышать, издавая низкие, утробные звуки, которые не улавливались ухом, но резонировали прямо в груди, вызывая тошноту. Над головой, в непроницаемой черноте неба, не было ни одной звезды. Луна, если она и была, пряталась за слоями этой гниющей атмосферы. Безмолвная пустота неба давила, лишая всякого ориентира, всякой надежды на спасение. Мир сузился до нескольких квадратных метров под ногами, окруженных невидимой, но осязаемой угрозой. Чувство, что ты одинок, что ты последний в этом мире, усиливалось до панического крика, заглушенного лишь общим оцепенением. Пот прошиб кожу, несмотря на пронизывающий холод. Дрожь, начавшаяся в коленях, поднялась по всему телу, сотрясая его, как жертву неведомой лихорадки. Казалось, сама кровь в жилах превратилась в лед, но в то же время сердце билось так сильно, что вот-вот выпрыгнет из груди, чтобы убежать без своего хозяина. Это был не просто страх – это была животная, древняя паника, которая не давала думать, только чувствовать: опасность, нависшая над тобой, ощутимая, близкая, готовая сожрать тебя целиком. Ночь перестала быть просто временем суток. Она стала живым существом, распахнувшим свои бездонные пасти. И в этом безграничном мраке каждый шорох, каждый холодный порыв, каждое биение собственного сердца было лишь напоминанием: спасения не будет. Никто не придет. И эта ночь только начинается. Как там думал Клэш и Хаос в унисон? Себе дороже? Нет, ни в коем случае. Себе дороже было думать, что Ксеноморф ограничится током и молитвами.