Кошмары бывают разные

На самом деле, Жираф — не просто самовлюбленный актёр, работающий то в театре постановщиком, то актёром, то педагогом. Помимо этого, к слову, он ещё был просто человеком. Ну, по факту, конечно, гибридом... Но, не важно! Жираф, улыбавшись постоянно, переживал. Ему казалось, что какая-то сука могла пустить про него слухи. Ну, по той простой причине, что просто захотелось. А чего это актёр так просто живёт, когда в стране и во всем мире голод, войны и все остальное? Но, это было достаточно странным страхом. Больше сеньора волновало то, что он может остаться один. Взять и остаться. Его могли уволить из театра, не взять в другое место. А могли в действительности просто пустить настолько омерзительные слухи, что люди сами бы с удовольствием отворачивались от актёра. Мало ли! Вдруг, он не только играет педофила из произведения Набокова «Лолита», но и является им в действительности? А вообще, слишком много «в действительности». Парень с улыбкой уходит за кулисы. Он только что оттанцевал тяжёлый танец, который репетировал полгода. Он остался доволен, хоть и заметил некоторые, совсем маленькие неудачи. Но, маленькие неудачи — не страшно, особенно когда спектакль суммарно идет четыре с хером часа. — Боже! — восклицает Раф, наконец усевшись на пуфик. Он хвается за бутылку питьевой воды, а потом жадно делает несколько глотков, опустошая её на три четверти. — Люди, которые приходят сюда, на четыре часа — мазохисты. Ты бы высидел столько? — с улыбкой спрашивает парень, осматривая своего хорошего знакомого. Модди лишь плечами пожимает, влажными салфетками вытирая грим с лица. Он смоется только дома, под сильным напором горячей воды. А пока актёр обходится тем, что есть. — Какой-то ты неразговорчивый, Модди. Что-то случилось? Или настолько сильно устал? — кажется, Жираф беспокоится в действительности. И эти слова — не дежурные вопросы, а забота о друге. — Нет, все нормально. Просто... Ладно, не важно. Потом расскажу. — парень тихо вздыхает, забирает свои вещи и уходит из-за кулис. Видимо, отправился в гримёрку, чтобы забрать свои вещи, позвонить мужу и наконец приехать домой. Актер только сейчас понимает, что обычно шумное и полное народу закулисье остается полностью в его распоряжении. И если честно, это очень... Специфично и странно. Но, внимания на это особо не обращает. Первый показ настолько длинного спектакля должен выбить силы даже из самого стойкого актёра и гримёра, а значит все, в какой-то степени, нормально. — Слава Богу, что этот спектакль показывается несколько жалких раз в месяц. А потом его и вовсе уберут, сезонный ведь. — под нос бурчит Жираф, захватив некоторые вещи. Внутри гримёрки шумно и душно, а ещё многолюдно. Раф неосознанно улыбается, когда понимает, куда делись абсолютно все актёры, гримёры и остальные. Он хватается длинными пальцами за ручку двери, прокручивает шар, а потом заходит. В комнате резко становится тихо. Слышно то, как кто-то тихо разговаривает по телефону, уткнувшись лицом в угол. А ещё, слышно то, как хлюпает мицеллярная вода, попадая на ватные диски. Рафу становится резко неприятно. А еще, не по себе. Тело пробирает крупной дрожью, его передергивает. Но, вместо слез и выяснений отношений, парень лишь осторожно улыбается. Хватает некоторые личные вещи, в числе которых телефон. Наспешку вызывает такси к себе домой, а потом, не дожидаясь назначения машины и водителя, отправляется вон из комнаты. Как только дверь остается закрытой, в костюмерной сразу же становится так же громко и весело. Он буквально слышит отголоски некоторых личностей, которые сегодня не болтали с актёром, ссылаясь на головную боль, вызванную стрессом перед сложным показом. Машина подъезжает, оказывается, очень быстро. Жирафу буквально повезло, что он решил выйти на улицу без подготовки и каких-либо дел. Он садится на пассажирское сиденье, кратко здороваясь с водителем. А потом, вздохнув, смотрит в окно. Жираф, артист с душой, истерзанной театральной суетой, вжимался лицом в прохладное, влажное стекло такси. За окном разворачивалась весна, щедрая и буйная, словно мать, одаривающая своих детей. Солнце, пробиваясь сквозь талые облака, золотило мокрые крыши домов, рассыпалось бриллиантовой пылью по набухшим почкам деревьев. Небо, ещё недавно серое, теперь играло всеми оттенками голубого, переходя от нежного бирюзового к глубокому индиго. Весна дышала, и этот вдох был полон обещаний. Казалось, воздух сам по себе был пропитан ароматами молодой листвы, влажной земли и сладкой пыльцы. Жизнь бурлила: сквозь редкие капли оставшегося дождя просвечивали радужные дуги, а на мокром асфальте отражались первые робкие проблески зелени. Каждая капля, каждая трещина, каждый солнечный луч казались частью грандиозного, живого полотна, которое разворачивалось прямо перед его глазами. Но для Жирафа эта красота была мучительной. Весеннее солнце, что могло бы согреть, лишь подчеркивало его собственную внутреннюю мерзлоту. Он видел, как жизнь кипит вокруг, но чувствовал себя лишь бледной тенью, прилипшей к холодному стеклу. Его коллеги, ещё вчера делившие с ним гримёрку, репетиции и овации, теперь шарахались, словно он был прокажённым. Их взгляды, прежде полные товарищеской теплоты, теперь скользили мимо, как будто он был невидимым. Шепот, который он слышал за спиной, был полон отстраненности и, что хуже всего, жалости. Страх, доселе дремавший где-то в глубине души, пробудился и начал расползаться по венам ледяными щупальцами. Он был один. Это было его самое заветное, самое глубокое опасение, которое он так старательно прятал под маской артистического равнодушия. И вот оно, воплощённое, стояло перед ним, невидимое, но ощутимое, словно этот весенний воздух, который он так отчаянно пытался вдохнуть. Вся красота мира за окном лишь усиливала его изоляцию. Она напоминала о том, какой яркой и полной должна быть жизнь, жизнь, которая, казалось, стремительно ускользала из его рук. Каждый цветущий куст, каждое радостное пение птицы — всё это было лишь эхом того, чего он, возможно, уже никогда не почувствует. Он смотрел на эту весну, и в его глазах отражалась лишь надвигающаяся пустота. Тихое шуршание шин по мокрому асфальту казалось единственным звуком, который проникал сквозь толщу его отчаяния. Жираф сглотнул, чувствуя сухость в горле, словно он только что пережил долгую сцену на раскалённой пустыне. Его рука непроизвольно потянулась к стеклу, и он ощутил под пальцами его холодную влажность, пытаясь ухватиться хоть за что-то реальное в этом расплывающемся мире. Мысли метались, словно загнанные в угол звери. Почему? Что он сделал? Слова, которые он слышал, были обрывками фраз, шепотом в углах, обменявшимися быстрыми взглядами, когда он входил в комнату. Никто не смотрел ему в глаза, никто не произносил его имени. Он стал призраком в собственном театре, декорацией, которую вот-вот уберут со сцены. Чувство беспомощности и невыносимой несправедливости сжимало грудь, заставляя дышать поверхностно, будто кислорода катастрофически не хватало. За окном, в отражении лужи, Жираф увидел мелькнувший силуэт другого такси, мчавшегося навстречу. В его стекле отразилось его собственное лицо — бледное, с тенями под глазами, и смутным выражением растерянности. Он словно смотрел на чужого человека, которого почти не узнавал. И в этот момент его единственным утешением была мысль: это всего лишь очередная роль. Роль человека, которого медленно, но верно вычёркивают из общего сценария. Но это было не утешение. Это была очередная форма страха. Он, актёр, живший перевоплощениями, растворявшийся в чужих судьбах, теперь сталкивался с самой ужасающей ролью — ролью пустоты. Без зрителей, без партнёров, без аплодисментов. Просто чистый лист, на котором никто больше не собирался писать. Мир за окном продолжал свою безучастную весну. Прохожие спешили под зонтами, не замечая человека, чья вселенная распадалась на кусочки в салоне проезжающего мимо такси. Они смеялись, говорили по телефону, обменивались улыбками. И каждая их счастливая эмоция била Жирафа по оголённым нервам, напоминая о его нарастающем одиночестве. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать эти образы, эту боль. Но за сомкнутыми веками всё равно проступали лица коллег — пустые, отстранённые, словно уже забывшие его существование. И самый большой страх Жирафа, страх остаться одному на этой огромной, равнодушной сцене жизни, становился невыносимо реальным, с каждым ударом сердца превращаясь из предчувствия в неоспоримый факт. Такси свернуло за угол, унося его дальше от привычного мира, оставляя за собой лишь нарастающую тишину и мрак. Его мысли были резко прерваны. — Приехали! Поставьте пять звёзд, будьте добры. — говорит водителей. Мужчина был нерусским, с достаточно сильным акцентом. Кажется, он родом из Узбекистана... — Да, конечно. — соглашается Жираф. Хотя, пять звёзд он поставит только в том случае, если соберется сегодня снова вызывать такси, а на экране всплывет плашка с оценкой. В другом случае он попросту забудет. — Сейчас поставьте, будьте добры. Чтобы я видел. — мужчина фыркает через нос, своими тёмными, как шоколад, глазами, смотря в зеркало. Раф закатывает глаза. А потом ставит на отмашку пять звёзд, показывает экран телефона и выходит из машины, неприлично сильно хлопнув дверью. Эти слова вывели актёра из себя, и пока была возможность, он поставил одну звезду, сделав совсем краткий отзыв, где расписал, какой водитель уебок. Ключ дрожал в замке, издавая такой громкий скрежет, что Жираф невольно вздрогнул. Наконец, дверь открылась, и он переступил порог. Дом встретил его запахом стирки. Это был свежий, чистый аромат кондиционера для белья, смешанный с еле уловимым запахом нагретого утюга и теплого хлопка. Запах, который в другое время мог бы вызвать чувство уюта и покоя, теперь резанул его по нервам, как острый нож. Он был слишком ярким, слишком жизнерадостным для той пустоты, что царила вокруг. Казалось, дом нарочно насмехался над ним, выставляя напоказ свою чистоту и упорядоченность, пока внутри Жирафа всё разваливалось на части. Каждый предмет в прихожей — аккуратно стоящие туфли, крючок, на котором висел старый шарф, даже оставленные на столике ключи — казался идеально неподвижным, застывшим в ожидании чего-то, что так и не пришло. Потом пришла пустота. Она была не только физической, ощутимой отсутствием звуков и движения, но и какой-то метафизической, проникающей в самые уголки души. Дом был тих, до звона в ушах. Ни скрипа половиц, ни отдаленного шума соседей, ни привычного урчания холодильника. Только этот вездесущий запах свежей стирки, висящий в воздухе, словно саван. Жираф медленно прошел в гостиную. Белые простыни, накинутые на мебель, создавали впечатление, что дом готовят к долгому отъезду или что он уже давно покинут. Окна были закрыты, и весенний свет проникал сквозь занавески тусклыми, пыльными полосами. В этих лучах танцевали миллионы невидимых пылинок, каждая из которых, казалось, жила своей собственной жизнью, независимой от него, Жирафа, который всегда был в центре внимания. Он опустился на край дивана, не снимая пальто. Мягкая обивка прогнулась под его весом. Он огляделся, и в каждом знакомом предмете — в старой книге на полке, в потускневшей фотографии на комоде, в застывшей стрелке часов — он видел лишь подтверждение своего главного страха. Дом был пуст. Он был слишком пуст. Это было не просто отсутствие людей, а отсутствие жизни, которую он когда-то наполнял. И этот запах стирки, этот запах чистоты, теперь казался запахом стерильного забвения. Он остался один. Наедине с запахом чистоты и оглушительной тишиной своего собственного страха. Он не стал снимать пальто. Оно словно стало броней, последним барьером между ним и этой удушающей пустотой. Жираф сидел на краю дивана, покрытого белой тканью, как саваном, и чувствовал, как прохлада, исходящая от стекла окна, проникает сквозь ткань, словно льдинки, падающие прямо на кожу. Комната казалась ему огромной, словно он оказался в вымершем зале театра после закрытия сезона. Каждый предмет — стопка книг с выцветшими корешками, старый граммофон, покрытый тонким слоем пыли, даже комнатное растение, чьи листья пожелтели и поникли — всё это молчаливо свидетельствовало о том, что его нет. Не просто нет в данный момент, а что его жизнь, его присутствие здесь, стало чем-то несущественным, второстепенным. Запах стирки, сначала казавшийся просто свежим, теперь вызывал тошнотворное ощущение. Он был слишком навязчивым, слишком навязчиво напоминал о попытке скрыть что-то, замаскировать истинное положение вещей. Это был запах отчаяния, упакованный в аромат лаванды или цветочного бриза. Жираф втянул носом воздух, и ему показалось, что он чувствует не только стиральный порошок, но и что-то ещё, что-то едва уловимое, похожее на запах пыли, который поднимался от старых театральных кулис, смешанный с привкусом горечи. Он поднял глаза на окно. Серое небо, казалось, обрушилось на город, придавив его своей тяжестью. Дождь, который он слышал в такси, теперь был едва различимым шорохом, будто сам мир затаил дыхание, ожидая чего-то. Жираф смотрел на эти серые полосы, стекавшие по стеклу, и в каждой из них видел своё отражение, разбитое на тысячи мелких кусочков, каждый из которых был теперь отдельным, потерянным эхом его прежнего «я». Он попытался встать, но ноги не слушались. Тело словно стало тяжелым, неповоротливым, наполненным той самой пустотой, что окружала его. Это было не физическое истощение, а какая-то глубинная усталость, высасывающая силы из самой души. Он был артистом, привыкшим играть роли, быть кем-то другим, быть кем-то нужным. А сейчас его роль закончилась, и он не знал, как жить без сцены, без зрителей, без своих коллег, пусть даже они и отвергли его. Он остался сидеть, утопая в тишине и запахе стирки, в доме, который когда-то был его крепостью, а теперь стал самой настоящей тюрьмой. Тюрьмой одиночества, из которой, казалось, не было выхода. В голову приходит слишком очевидная, но слишком поздняя мысль. — Телефон! — с улыбкой вслух говорит Жираф, доставая устройство из кармана. Отпечаток пальца работает очень хорошо. Он смотрит на надоедливую рожу таксиста, ведь так и не вышел из приложения. А потом заходит в какой-то мессенджер, мажет наугад. Кажется, это был Телеграм. Он смотрит на чаты. И понимает, что последняя личная переписка была четыре дня назад, с постановщиком спектакля. Кажется, они общались на тему постановки. Собеседник на автомате желал ни пуха ни пера на следующем показе. Последнем, перед спектаклем. И чем дальше зелёные глаза смотрели в экран телефона, тем сложнее удавалось сдерживать слезы. Он понимает, что не общается с друзьями и коллегами уже достаточно долго. И только сейчас это заметил. А ведь, все началось ещё около двух недель назад, когда Секби, непривычно даже для самого себя, заигнорил Рафа на полдня. Немного подумав, актёр отправляется в телефонную книжку. Он глазами бегает по каким-то записям и понимает, что не может никому позвонить. И причины, блять, странные! Но они есть, и в таком огромном количестве выглядят как отмазки. Кто-то ухаживает за болеющей бабушкой, где нужна полная концентрация внимания; кто-то растянул ногу и пока пытался дозваться помощи, охрип; кто-то попросту не берет трубку. Наконец, глаза натыкаются на контакт, который никогда не отказывает хотя бы в нескольких минутах разговора. Его родной сын от прошлого брака. Он нажимает на экран длинными пальцем, а потом слышит гудки. Один, второй, третий, четверый, пятый. А потом становится страшно. А еще, блять, стыдно! Смесь эмоций превращается в мерзкую тревогу, которая оказывается в горле комом, вызывая такие рвотные позывы, что вязкая слюна на автомате начинает скапливаться в ротой полости.

Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.

Жираф молчит. А потом чувствует, как по щеке стекает горячая слеза. Предательская капля, которая может сказать гораздо больше, чем огромное количество оскорблений, которое скопилось внутри души. — Даже, блять, Кшиштоф не берет трубку! — визжит в тишину дома Жираф, зарываясь лицом в ладони, начиная бесшумно хныкать. Это получается чересчур плохо, ведь хлюпанье носа раздается эхом по пустой гостиной. Кажется, он стесняется себя. И своих эмоций. И того, что у него сейчас полный нос соплей. Мерзко, плохо, неприятно. Мужчина подскакивает со своего места, а потом отправляется к полке около холодильника. Он хватается за неуверенно держающуся ручку ящика, резким рывком открывает его. А потом хватает первую попавшуюся под руку бутылку алкоголя. Очень тяжело быть, по факту, алкоголиком. А еще тяжелее, когда ты актёр, которому наравне с цветами и конфетками, детскими рисунками и похвалой дарят дорогое вино и коньяк. Жираф долго смотрит на этикетку. А потом, открывает алкоголь. Залпом делает несколько смачных глотков, а потом, почувствовав неприятное, но привычное жжение в горле, закашлялся. Точка невозврата была пройдена. Раф пил долго. На удивление долго. Дошло до такого, что ему перезвонил Кшиш. И актёр был пьян настолько сильно, что попросту не услышал рингтона. Этим самым он заставил маленького и любимого сына переживать. Следующим звонящим был Модди Чат. Он звонил для того, чтобы извиниться за сегодняшний холод. Кажется, он в действительности не был в духе. А еще, хотел спать и есть. А в добавок к этому всему, еще и начались проблемы дома, с мужем, в быту. Утро наступает быстро, даже, кажется, чересчур. Особенно для того, кто бухал весь день после показа, вечер и ночь. Тьма обволакивала Жирафа, плотная, как бархатный занавес, упавший прямо ему на лицо. Он провалился в неё без звука, без сопротивления, словно в глубокий, чёрный колодец, дно которого было выстлано ватным покоем. Сны, если они и были, растворились в липком забвении, оставив после себя лишь глухое, оглушающее ничто. Алкоголь, выпитый прошлой ночью в отчаянной попытке заглушить давящее одиночество и боль от отвержения, сделал своё дело: он стёр грани реальности, превратив их в мягкий, безболезненный туман. Когда он наконец открыл глаза — вернее, сделал движение, имитирующее это, — первое, что он почувствовал, был привкус горечи во рту и пульсирующая боль в висках, но даже эти физические ощущения казались далёкими, приглушёнными. Комната была погружена в полумрак, сквозь плотные шторы пробивался лишь тусклый, серый свет, который не давал понять, утро сейчас или вечер. Голова была тяжёлой, словно набитой мокрым песком, а конечности отказывались повиноваться, реагируя на попытки движения с ленивой неохотой. Жираф медленно перевернулся на бок, его тело ныло от долгого пребывания в одной позе. Он увидел свой старый будильник на прикроватной тумбочке. Время на нём было каким-то странным: 23:15. Или 11:15? Он не понял. Мысли текли медленно, вязко, как густая патока. Спектакль? Какой спектакль? В его сознании не было ни единой зацепки за предстоящее представление. Ни беспокойства о гриме, ни волнения перед выходом на сцену, ни даже тревоги за своих коллег. Все это было стёрто, растворено в химическом небытии. Он попытался вспомнить расписание, но память была дырявой, как старая сетка. Ему казалось, что сегодня обычный день. Один из многих. Возможно, выходной? Или просто... не его смена? Актёр, чья жизнь была расписана по минутам и ролям, сейчас не чувствовал ни малейшей привязки к своему расписанию. Он был свободен от него, от требований, от ожиданий. Эта свобода ощущалась как невесомость, как будто он парил в каком-то безвременном пространстве, не осознавая, что это пространство — всего лишь его собственное забвение. Жираф не поднял руку, не потирал глаза. Его тело было слишком вялым, слишком отдалённым от его воли. Мир вокруг казался слишком тихим. Необычайно тихим. Но он не придал этому значения. Это была просто его тишина, тишина опустевшей комнаты, тишина его собственной изоляции. Ему не пришло в голову, что сотни людей, возможно, ждали его на сцене, что его имя уже звучало в объявлениях о замене, что за кулисами царил переполох. Он не чувствовал ни стыда, ни вины, ни даже страха. Эти эмоции были недоступны, заперты за толстым стеклом алкогольного тумана. Он остался лежать, глядя в потолок, и лишь лёгкая тяжесть в груди, похожая на невыразимую печаль, напоминала ему о чём-то неопределённом, о какой-то давней, забытой боли. Спектакль, его роль, коллеги — всё это было словно сон, который он не смог досмотреть, или воспоминание, которое ещё не успело сформироваться. Актёр Жираф проспал свой выход, но так и не понял этого, уютно завернувшись в кокон своего неведения, продолжая своё погружение в бездонный колодец сна. Он проебался во всем.