Кошмары бывают разные

Когда Пугод был маленьким, мама ему всегда говорила о том, что нельзя спать напротив зеркала. Почему? Никогда не говорила. Говорила только то, что нельзя. И что если она узнает о том, что парнишка нарушил её поручение, то в обязательном порядке будет наказан настолько сильно, насколько ей позволит придумать извращенная взрослыми жестокостями фантазия. Пугод, будучи маленьким ребёнком, который никогда в жизни не ослушался приказа родительского, согласился. Ему не было интересно спать напротив зеркала. Особенно тогда, когда мама запрещала. Это было достаточно странно. Запретный плод сладок? Нет, не обязательно. Он может быть ядовит. Смертельно ядовит, а значит, парнишке ни в коем случае нельзя его пробовать. Даже одного маленького кусочка, так, чтобы попробовать и убедиться, что ничего интересного в этом нет. Так продолжалось достаточно долго. Шляпник вырос достаточно быстро. Он стал гордостью мамы. И дело касалось не только успехов в области образования и науки, нет. Он никогда, будучи уже взрослым студентом, ни разу не ослушался любимую мамочку. И это было самым главным. По крайней мере, для неё самой. Женщина с улыбкой поглаживала чужие рыжие волосы. Они вились золотом, одновременно с этим были кудрявыми. В таком случае, скорее всего, были похожи на золотую стружку, которой так много остается после красивых ювелирных изделий и украшений. — Пугод, котенок. Ты у меня такой молодец. Ты же никогда не ослушивался мамочку, да? Никогда не шёл против её слов? — слова женщины звучали странно, особенно в адрес двадцати пяти плюс летнего парнишки. Но если честно, он привык к некой странности своего родителя. У некоторых мамы вообще нет. А у него есть. Хоть и такая, немного странная. Но есть. И это, пожалуй, самое главное. — Конечно, мам. Даже в мыслях не было. Но, можно, пожалуйста, задать вопрос? Почему ты настолько сильно зациклена на мысли, что мне нельзя спать напротив зеркала? — парень сразу же продолжает, не дав вставить своей маме и слова о том, какого неблагодарного, оказывается, ребенка она вырастила. — Ты не подумай! Я не собираюсь спать напротив него, никогда. Но когда ты каждый день по несколько десятков раз напоминаешь об этом, это становится не то, чтобы странно... Скорее, пугающе? Женщина хмурится. Ей очень не нравится тот факт, что Пугод спрашивает. Значит ли это, что он может пойти против её слов? Если честно, она не уверена. Но если так будет, она точно не переживет. — Потому что я так сказала, милый. Никак иначе. Не смей ослушиваться мамочку. Особенно когда дело касается зеркал. Просто не стоит. А причину... Причину тебе знать не обязательно. Думаю, ты даже не поверишь. Особенно со своими скептическим взглядами и отношениями к мистическому. — женщина вздыхает, складывая руки на собственной груди. — К мистическому? — переспрашивает Пугод, немного скривясь. Да, в действительности. Он терпеть не может все то, что связано с мистикой и магией. Именно по той причине, что абсолютно не верит в это говно. И если честно, считает разводом. Пожалуй, это был единственный аспект его жизни, с которым он не был согласен, когда речь заходила о взглядах мамы. Он мог принять все: от гиперопекающего поведения, до запрета спать напротив зеркала. Но не глупые разговоры о куклах вуду, подкладах, порчах, приворотах и Таро. — Да. Именно. Именно по этой причине я и говорить тебе не хотела. Просто слушайся мамочку, хорошо, милый? Так будет правильно. А еще, так будет лучше для каждого. И для меня, и для тебя, и для всех остальных родственников. — женщина старается выглядеть куда более расслабленно, чем является на самом деле. — Ладно, мам. Хорошо. Только не смей начинать свои длинные монологи о том, почему порчи — это правда, а потом о том, как узнать, подклад ли вещь или просто подарок. Я не выживу. — с горькой усмешкой говорит шляпник. А потом получает подзатыльник. — Не смей говорить про то, что не выживешь. Это плохая примета. — указ матери строг. Она не потерпит возражений, даже зная точку зрения сына. Она промолчит про магию, иногда. Но про приметы — ни в коем случае. Небо над городом напоминало тяжелый, набрякший влагой войлок, который опустился так низко, что, казалось, цеплялся за шпили крыш и голые, еще не успевшие одеться в листву ветви каштанов. Апрельское утро задохнулось в серой хмари. Дождь не лил стеной — он цедил себя сквозь сито облаков, мелко, настойчиво и равнодушно, превращая мир за окном в размытую акварель, написанную лишь тремя красками: графитовым, пепельным и цветом сырой земли. Влажность была повсюду. Она пропитывала воздух, делая его густым и тяжелым для дыхания, она оседала липким бисером на оконных стеклах, стекая вниз изломанными, дрожащими ручьями. Подоконник снаружи монотонно бубнил под ударами капель — этот звук походил на тиканье огромных, неисправных часов, отсчитывающих время до чего-то неизбежного. В комнате было зябко, но открывать окно не хотелось. Тот воздух, что царил снаружи, казался враждебным. В нем не было привычной весенней свежести; вместо нее в ноздри забивался запах старой, развороченной дождем пыли и чего-то металлического, тревожного, напоминающего запах озона перед самой разрушительной бурей. Чувство грядущей беды рождалось не из внешних событий, а из самой тишины, зажатой между ударами капель. Птицы, обычно суетливые в это время года, словно вымерли. Ни одного крика, ни одного хлопка крыльев. Улицы внизу выглядели пустыми и вымершими, а редкие машины скользили по лужам бесшумно, как призраки, чьи фары тускло резали туман, не в силах разогнать его плотную завесу. Казалось, что сама реальность истончилась, как старая ткань, и под ней начало проступать нечто темное и холодное. Это не был страх перед конкретным событием — пожаром, ударом или чьим-то явным присутствием. Это был первобытный ужас перед переменой самого порядка вещей. Словно сегодня, когда туман окончательно поглотит горизонт, мир просто забудет, как быть прежним. Что-то страшное затаилось в складках этих низких облаков, что-то, что не имеет имени, но уже тянет свои мокрые, невидимые пальцы к дверной ручке. Дождь продолжал свой бесконечный ритм, а за окном, в серой мгле, время будто завязалось в узел. Оставалось только ждать, когда этот узел лопнет, обнажив то, что принесла с собой эта странная, безмолвная весна. Дождь за окном не просто продолжался — он менял свой характер. Его монотонный шепот теперь превратился в нечто более гулкое, почти ритмичное, словно миллиарды крошечных молоточков стучали по невидимой наковальне, выбивая новый, зловещий такт. Капли, стекавшие по стеклу, казались не просто водой; они были мутными, плотными, оставляющими на поверхности едва заметные, жирные следы, которые исчезали слишком медленно. Серый свет в комнате окончательно померк, уступая место почти сумеречному полумраку, хотя на часах, которые по-прежнему стояли, должно было быть глубокое утро. В воздухе, помимо металлического привкуса, теперь витал тонкий, невыносимо сладкий аромат, напоминающий засахаренные цветы или давний мертвый мед — запах, который казался совершенно неуместным и от этого лишь усиливал чувство ирреальности происходящего. Он вызывал немедленную, почти физическую боль в задней части головы, словно череп пытались расколоть изнутри. Все звуки извне приглушились до неестественной степени. Город, обычно полный далеких шумов, теперь был погружен в глубокую, будто ватную тишину, сквозь которую пробивался лишь этот измененный, тревожный стук дождя. Но и внутри комнаты стало тихо — настолько, что можно было услышать, как кровь стучит в венах, а волоски на руках шевелятся от невидимого сквозняка. Каждое движение, каждый вдох казался слишком громким, нарушающим хрупкое равновесие между реальностью и тем, что за ней скрывалось. Чувство отрезанности от мира стало абсолютным. Дом превратился в одинокий островок посреди океана чего-то неопределенного и угрожающего. Хотелось подойти к окну, прижаться лбом к холодному стеклу, попытаться разглядеть что-то конкретное в этой серой завесе, но ноги словно приросли к полу. Невидимый груз навалился на грудь, затрудняя дыхание, а мысли путались, превращаясь в обрывки, лишенные всякого смысла. Уже не было сомнений, что что-то необратимое произошло. Это не было предвестием — это была сама константа изменившегося мира. Дождь был его дыханием, серость — его плотью, а запах — его запахом. И это утро, которое длилось бесконечно, было лишь первым актом в новой, мрачной пьесе, правила которой еще не были известны, но уже не оставляли никаких шансов на счастливый финал. Мир за окном не ждал — он уже жил своей новой, пугающей жизнью, и эта новая жизнь медленно, неизбежно просачивалась внутрь. Ночь наступила быстро, даже слишком. Ночь после весеннего дождя наступила нежно, но с ощущением, что мир только что прошел через таинственное крещение. Небо, еще недавно затянутое тугими свинцовыми облаками, теперь раскрылось над головой, обнажив бархатную, бездонную черноту, усыпанную тысячами холодных, мерцающих звезд. Они казались ближе, отчетливее, словно дождевые струи смыли с атмосферы всю пыль и печаль минувшего дня. Воздух был чист и прозрачен до хруста, от него веяло озоном и живительной, земной свежестью. Он пах мокрым асфальтом, просыпающимися почками, талой землей и чем-то еще неуловимым – запахом обновления, который витал над каждым кустом, над каждой лужей. Дышать им было легко и глубоко, словно легкие наполнялись не просто воздухом, а неким обещанием. Фонари на улице, отражаясь в блестящих черных лужах, рассыпались по асфальту оранжевыми и желтыми неоновыми осколками, превращая обычную дорогу в магическое зеркальное полотно. Каждый светящийся круг вокруг лампы был очерчен едва заметным ореолом, и казалось, что город погрузился в какое-то особое, призрачное сияние. Тишина была наполнена звуками. Слышалось мерное, убаюкивающее позвякивание капель, падающих с мокрых крыш, тихое шуршание воды, стекающей по водосточным трубам. Где-то вдалеке, в глубине еще темных дворов, уже начинали свои ночные концерты проснувшиеся лягушки, и их кваканье, хоть и негромкое, казалось гимном новой жизни. Изредка проезжающая машина нарушала покой легким шорохом шин по влажному покрытию, и звук её мотора быстро затихал, растворяясь в этой благостной ночной гармонии. Мир после дождя выглядел обновленным, умытым, готовым к чему-то новому. В этой ночной свежести не было ничего тревожного – лишь покой и предвкушение. Каждая капля воды на тонких ветках тополей блестела, как крошечная бриллиантовая россыпь, а лужи отражали звездное небо, создавая ощущение, что звезды теперь находятся не только над головой, но и под ногами. Это была ночь, когда можно было глубоко вздохнуть, ощущая, как после всех невзгод, после серости и тревог, приходит умиротворение. Она не обещала ничего страшного; напротив, её мягкое, прохладное прикосновение было как благословение, знак того, что после каждой тьмы, после каждого шторма, обязательно наступает чистое, звёздное утро. И эта весенняя ночь была полна обещаний, невидимых, но ощутимых сердцем. Так же быстро, как и ночь, наступила смерть матери Пугода. Он никогда не хотел, чтобы его родной человек умирал. Но, если честно, после её смерти ему стало гораздо лучше. Никто не трахал бесконечно голову. Никто не заставлял стучать вилкой о стол, чтобы не встречать гостей. Никто не вёл бесконечно длинные монологи о том, почему магия — это не бред, и почему стоит верить в приметы. Похороны прошли быстро. Скорее всего по той причине, что, как оказалось, родственников у них было не особо много. А желающих отправить Пугодовскую мать в последний путь было ещё меньше. Так и получилось, что хоронил шляпник свою мать сам. Первая неделя прошла как в тумане. А потом все стало лучше. Единственное, появился страх находиться дома в одиночестве. Поэтому днем парень старался приглашать кого-нибудь в гости, а вечером уходил в гости сам. Ночью он проводил время где угодно. Иногда в клубах, иногда в барах, иногда на хатах. Иногда, вроде как, на безобидных домашних вечеринках. Только вот, кто знал, что именно одна из таких вечеринок обернется чем-то ужасно страшным для парня? Друзья Пугода никогда никому не желали вреда. Если быть максимально честным, многие из них были похожи на Божьи одуванчики. И, возможно, в какой-то мере, это было правдой. Конечно, безусловно, ребята безумно сильно стебали шляпника за его маму. Поэтому, её смерть восприняли как хорошее начало новой жизни. Пугод был травмированным сыночкой-корзиночкой. И у друзей была цель: сделать из него нормального парня. Он был красив и умен. Интеллект был выше среднего. Хорошее чувство юмора, стиля и коммуникабельность. Все эти качества делали из парня буквально эталона, идеала для каждой девушки. Его рыжие волосы, которые пушились с наступлением весны прикрывали янтарные глаза. Шляпа прикрывала не только глаза, но и волосы. Она служила дополнительным щитом. И, на удивление многих, это была не прихоть его поехавшей мамы. Это было собственное желание Пугода. Это было его осознанное желание, которое позволяло парню ощущать себя спокойно. На самом деле, он мог снять шляпу. Никогда не доходило до каких-нибудь абсурдных ситуаций. Но снимал он её строго в двух случаях: либо он дома, либо он в комфортной обстановке с комфортными людьми, которые точно-точно, честно-честно не обидят его. И это, если честно, тоже было странно. Но это была уже особенность мировоззрения. И эту особенность поменять было не то, чтобы невозможным... Просто очень сложным. И это никому не было нужно. Носит шляпу и носит, пусть. Кто ему запретит? А вот патологическая боязнь спать напротив зеркала — была странной штукой. И именно с неё решили начать друзья Пугода, когда наступил проект «изменение до неузнаваемости». На общей ночёвке когда рыжий уже давно спал, ребята поставили напротив его кровати зеркало. Не огромное, нет. Маленькое туалетное зеркало, стоящее ранее на тумбочке младшей сестры хозяина квартиры. Но этого было достаточно для того, чтобы после пробуждения у Пугода началась самая настоящая паническая атака, которая позже переросла в истерику, а ещё позже в нервный срыв. Его расшатанная мамиными убеждениями психика не была готова к такому резкому скачку. Для друзей это был безобидный розыгрыш. Но для Пугода это было что-то сравнимое со смертельной казнью. Он ослушался мать. Мертвую мать. Он спал напротив зеркала. Маленького, но зеркала. А значит, что-то должно было случиться. Что-то очень страшное. Вытерев слезы, Пугода отпустило. Вроде как. Один из самых близких друзей с сочувствием смотрел на испуганное выражение чужого лица, подавая стакан воды. — Ты как? Лучше? — спрашивает Жираф, поддерживая стакан, чтобы не расплескать ещё больше воды. — Немного. — признаётся Пугод. А потом прикрывает глаза, ощущая, как ему становится чуть-чуть лучше. Совсем немного. — Ещё раз, прости. Мы не думали, что это настолько сильно важно для тебя. Просто звучит... Прости, как бред. Не спать напротив зеркала, потому что в пять лет тебе так сказала мама. С тем учетом, что сейчас тебе под тридцать! — Раф немного гиберболизирует. Под тридцать ему. А Пугоду двадцать с копейками. — Ну, для неё это было важно. И если я не мог постоянно выслушивать её бредни про магию и Таро, то почему я не мог придерживаться этого правила? Это достаточно безобидное, никак мне не мешало. Особенно до сегодняшнего дня. Я ведь никогда и не думал спать напротив зеркала. Просто, зачем? Это глупо. — вроде как логично объясняет Пугод, делая такой тяжёлый вздох, что чужой хвост начинает биться ещё активнее. — Ладно. Ещё раз извини. Давай тогда я отвезу тебя домой? — предлагает пятнистый, убирая в сторону уже пустой стакан. — Я на такси. Ты после пьянки, ещё остановит где-нибудь ГАИ. Тебе же потом хуево будет, а ты ныть будешь. — с лукавой улыбкой говорит шляпник, на что в ответ получает легкий удар в плечо. — Придурок. — с усмешкой говорит Раф, а потом встаёт с пола и отправляется в зал, чтобы сообщить общим друзьям, что теперь все хорошо. Просто Пугоду нужно немного отдохнуть. Желательно дома. Желательно без компании кого-либо, в одиночестве. Пугод оказался дома достаточно быстро. Спасибо огромное таксисту, который, несмотря на достаточно законную по скорости дорогу, довёз клиента почти в два раза быстрее обещанного. В том состоянии, в котором Пугод сейчас прибывал, это было особенно важно и особенно сильно ощутимо. Если честно, это даже, в какой-то степени, радовало его. Оказавшись дома, на душу напало такое мерзкое угнетение совести, что начало кружить голову. Пугод никогда не хотел идти против наказа матери, особенно в той ситуации, где это никак не препятствовало его обычной повседневной жизни. А сейчас... Если честно, с пониманием происходящего ему жилось слишком тяжело. Он снимает обувь, а потом шляпу. В обязательном порядке закрывает дверь на замок, а потом на ночной сторож. Так ему легче. А потом отправляется в ванную комнату. Там он умывается, смывая остатки усталости и истерики. А потом парня начинает клонить в сон с такой дикой силой, что он никак не может препятствовать этому. Да и надо ли? После сильной взбучки организму просто необходим отдых. А значит, парень пойдет спать. Пугод укладывается в кровать, не расстелая её перед этим. Если честно, не хочется возиться с простынями и наволочками. Он укладывается прямо на мягкую простынь, используемую как защиту основной. Укрывается тяжёлым от количества грязи и пыли пледом, а потом погружается в сон. Сон был весьма странным, если честно. Напротив него стоит не просто злая, а разъяренная мать. Она никогда не была зла настолько сильно. Она ругалась на Пугода, называла его и его дружков придурками, трясла пальцем, говоря грозное «ну-ну-ну», угрожала углом и поркой. А потом, в моменте успокоилась. Она стала неистово ласковой и милой. Подошла к сыну. Схватила его за шею, скрутила её до ощутимой через сон боли и прошептала в самое ухо. — Скоро случится страшное. И в этом будут виноваты только твои дружки, которые заставили поспать тебя напротив зеркала. Бойся его. Бойся всех зеркал. Бойся даже намека на собственное отражение. Ведь теперь там будешь не ты, а нечто злое. Нечто то, что может погубить не только тебя, а целый род. Сон окончился слишком быстро. Пугод распахнул глаза и понял, что находится в своей квартире. От этой мысли ему стало немного лучше. Но вспомнив содержание сна, это спокойствие слишком быстро куда-то делось. Парень уткнулся лицом в собственные ладони. Ему было не то, чтобы страшно. Ему было немного неспокойно. Такое обычно решалось очень быстро: звонком любому другу, а потом либо ожиданием гостя, либо сборами в поездку. Но сейчас было чуткое ощущение, что не надо никуда ехать. Нужно переждать это противное чувство в гордом одиночестве. Точно в таком же, в котором мать Пугода растила любимого сыночку. На кухне что-то звякнуло. Шляпник, словно под гипнозом, вылез из под пледа. А потом отправился на кухню. Он увидел упавшие после мойки вилки. На автомате схватил их и начал стучать о столешницу, приговаривая под нос: — Сиди дома, сиди дома, сиди дома. — только после сказанного Пугод понял, что мама в действительности имела на него слишком огромное влияние. Вздохнув, парень отправился в ванную комнату, совмещённую с туалетом. Все таки, ему нужно было в туалет. Особенно после того количества воды и сока, которое он выпил, будучи в припадках истерики. Оказавшись в совмещённой комнате, он решил сперва посмотреть в зеркало. Зачем? Наверное, чтобы доказать самому себе, что сон — детская глупость, и что ему ничего не сделает глупое отражение. Только вот, в зеркале он увидел полную себе противоположность. Чёрный костюм превратился в белый. Идеально белый. Рыжие волосы стали каштановыми. И только золотые вставки костюма и шляпы остались прежними. Проблема одна — Пугод сейчас был без нее. А отражение в ней. Он быстро протер глаза, надеясь на глупое видение. Мол, воображение после сна разыгралось, не больше. Только вот, это не помогло. Ни капельки. А потом он в спешке умылся, желая забыть увиденное. И это, к сожалению, не помогло. Тоже. Парень смотрел в зеркало и видел там не своё отражение. Он видел нечто. Нечто, которое улыбалось мерзко. Так мерзко, что по спине бежали мурашки. И это нечто махало рукой в знаке приветствия, что не предвещало ничего хорошего. Отражение больше не было рабом его жестов. Пвбед теперь стоял абсолютно неподвижно, сложив руки за спиной, без улыбки. На нем был ослепительно-белый костюм, который в полумраке комнаты казался источником собственного, мертвенного света. Лицо Пвбеда было точной копией лица Пугода, но глаза... в них не было страха, лишь холодное, леденящее любопытство охотника, наблюдающего за бьющейся в силках дичью. Белая ткань костюма в зеркале выглядела неестественно гладкой, словно она была соткана из тумана или выбеленных костей. Пугода захлестнула волна первобытного ужаса. Он дернулся назад, намереваясь выбежать из комнаты, прочь из этого проклятого дома, в спасительную весеннюю ночь. Но дом не отпускал. Стоило ему сделать шаг к двери, как пространство вокруг него словно искривилось. Коридор вытянулся в бесконечную, темную кишку, а дверная ручка стала казаться недосягаемо далекой, как звезда на небе. Каждый раз, когда он пытался отвернуться, какая-то неведомая сила, похожая на магнитное притяжение, разворачивала его обратно к зеркалу. Стены дома, пропитанные безумием матери, теперь шептали тысячами голосов, сливаясь в единый гул. Пвбед в зеркале медленно, едва заметно улыбнулся. Эта улыбка была шире, чем позволяла человеческая анатомия. Белый пиджак отражения сверкнул, когда Пвбед сделал шаг навстречу стеклу изнутри, сокращая дистанцию. Пугод прижался спиной к запертой двери, чувствуя, как дерево за его спиной становится мягким и липким, словно живая плоть. Он был заперт в клетке из собственных нарушенных обещаний, а по ту сторону стекла его белое эхо терпеливо ждало момента, когда граница между мирами окончательно истончится. Выхода не было. Дом принял свою жертву.