Она всегда с нами дома

      Когда Имано Мидори просыпалась, первое, что всплывало в ее памяти — график смен. В свои девятнадцать она успела разочароваться в судьбе. Теперь она верила только в зарплату, в арендную плату, в то, что если не пролить молоко три раза за смену, начальник, возможно, не будет орать. Она верила в кофеиновый тремор, в усталость, которая копится где-то под ребрами, и в то, что у соседей трава действительно зеленее — потому что у неё самой всё всегда росло криво, жухло и не в ту сторону.       В девятнадцать положено учиться в университете, пить кофе с подружками, спорить о парнях и выкладывать в инстаграм закаты. Мидори не училась. Мидори работала с выпускного класса.       Она плохо помнила тот год. Он смазался в серую полосу между больничными коридорами и кухней в съемной квартире, где она научилась варить рис с овощами так, чтобы хватило на три дня. Мама болела. Мама всегда была худой, но тогда она стала совсем прозрачной, будто вот-вот растворится в больничном воздухе. — Ты должна учиться, — говорила мама слабым голосом. — Я справлюсь.       Мидори кивала и шла устраиваться на работу. Потому что справляться мама больше не могла. И потому что лекарства стоили дорого. И потому что съемная квартира не ждала, пока у тебя наладится жизнь.       Мама умерла год назад. Мидори осталась одна в этой квартире. С работой, которую ненавидела. С руками, которые всё портили. С чувством, что она так и не успела сказать что-то важное. Что-то, что сделало бы всё это не зря.       Утро вторника началось как обычно: будильник, холодный душ, форма, которая вечно мялась, автобус, в котором пахло чужими духами и чужой усталостью. Кафе на углу маленькой улицы на Шибуе работало с восьми, и Мидори обычно приходила за полчаса, чтобы к открытию все сверкало красотой и чистотой.       Сегодня она опоздала на семь минут. — Имано-сан, — сказал начальник таким тоном, будто уже прикидывал сумму окончательного расчета.       Она извинилась, нырнула за стойку, завязала фартук узлом, который вечно развязывался, и принялась за подготовку. Зерна, вода, молоко. Зерна, вода, молоко. Ритм, который она выучила наизусть, но который всё равно каждый раз сбивался, когда надо было сделать что-то сложнее американо       На этой неделе она уже разбила две чашки, перепутала заказ для постоянного клиента и трижды пролила сироп на стойку. Начальник молчал, но молчание это было тяжелым, как мокрая ткань. — Сегодня без приключений, — сказала она себе под нос, наливая молоко в питчер.       Руки дрожали.       Она ненавидела свои руки. Они всегда делали не то, всегда спешили или, наоборот, тормозили, когда надо было быстро. Мама всегда хвалила ее руки, называла золотыми. Мидори выросла и поняла: золотые руки — это не про неё. Ей казалось, что ее руки ржавые и несуразные.       К восьми тридцати в кафе зашли первые посетители. Мидори принимала заказы, варила кофе, улыбалась той улыбкой, которую натренировала за два года, — уголки губ вверх, глаза чуть прищурены, но без тепла. Улыбка вежливости. Японская суперсила.       Она не смотрела на лица. Она смотрела на заказы.       Поэтому, когда дверь звякнула в очередной раз, она просто автоматически сказала: — Добро пожаловать!       И продолжила возиться с кофемашиной. — Айс-кофе с сиропом юдзу, пожалуйста.       Голос был негромкий. С хрипотцой. Немного усталый.       Мидори замерла.       Она слышала этот голос тысячу раз. В наушниках, когда ехала в душном метро. В наушниках, когда не могла уснуть после смены. В наушниках, когда надо было заглушить мысли о маме, о пустой квартире, о том, что она ничего не добилась, ничего не умеет и вообще зря родилась.       Это был голос Адо.       Не просто похожий. Не просто напоминающий. Это был он — тот самый тембр, от которого у Мидори внутри всегда что-то сжималось, будто голос брал её за горло и говорил: «Дыши. Ты справишься». Пусть и не такой как на записи, но точь-в-точь как на ее стримах.       Она подняла глаза. Девушка в кепке и солнечных очках. На ней простая черная футболка. Волосы темные и длинные. Черты лица, те, что видно из-под очков — красивые, но ничего необычного. Таких девушек в Японии полно. Даже и не скажешь с виду, что эта — известная певица, которая гастролирует по всему миру. Сейчас смотрела в телефон и барабанила пальцами по столу — едва заметно, в ритм какой-то мелодии, которую слышала только она. Мидори смотрела на неё и не могла отвести взгляд.       Она вдруг вспомнила, как мама в последние недели лежала с закрытыми глазами, и Мидори включала ей Адо — тихо, через маленькую колонку. Мама не понимала, что это за музыка, но говорила: «У неё сильный голос. Такой, будто она не боится». Мидори тогда подумала: мама не знает, что Адо боится. Что все боятся. Просто не показывают.       Адо подняла голову, словно почувствовала этот взгляд. На секунду их глаза встретились. Солнечные очки скрывали всё, но Мидори была уверена — та смотрит прямо на неё. — Имано! — рявкнули над ухом. Мидори вздрогнула так, будто её ударили током. — Заказ на четвертый столик! Пять минут стоит! Ты вообще здесь?! Начальник стоял рядом. Лицо красное, вены на виске вздулись. Он ненавидел, когда сотрудники отвлекались. — Да, простите, я сейчас…       Она схватила поднос. На подносе стоял кофе для третьего столика и чай для четвертого. В голове было пусто, в ушах всё ещё звучал тот голос: «Айс-кофе с сиропом юдзу».       Она подошла к третьему столику. Поставила кофе. — Приятного аппетита.       Люди за столиком переглянулись. — Мы заказывали чай, — сказала женщина средних лет с идеальным маникюром.       Мидори посмотрела на поднос. Там стоял чай. Для четвертого столика. А кофе она отнесла не туда. — О господи, простите, я сейчас… — Имано! — голос начальника уже не рявкал, он визжал. — Ты что творишь?!       Она побежала обратно за стойку, чтобы взять правильный заказ, но в голове было так шумно, так пусто, так страшно, что она не заметила стул.       Нога зацепилась за ножку. Мир перевернулся.       Грохот был такой, будто разбилось не одно, а сразу десять блюдец. Чай, осколки, горячая вода — всё это растеклось по полу, по её туфлям, по подолу фартука. Она сидела на полу и смотрела на свои руки. Красные от кипятка. Пустые.       Мама говорила: золотые руки.       В кафе стало тихо.       Так тихо, что было слышно, как за окном чирикает какая-то птица. Птица, которой плевать на то, что у Мидори сейчас рушится жизнь.       Начальник подошел медленно. Встал над ней. Посмотрел сверху вниз. И сказал — негромко, но так, что услышали даже у окна: — Сними фартук. Иди в подсобку за расчетом. Ты уволена.       Мидори подняла на него глаза. Хотела что-то сказать. Извиниться. Объяснить. Но горло сдавило так, что не выжать было ни звука. — Я… простите… — Я предупреждал, — голос начальника стал усталым, почти равнодушным. — Ты не справляешься. Только посуду бьешь и кофе не туда носишь. Иди.       Она встала. Ноги дрожали. Осколки хрустели под подошвами. Весь зал смотрел на неё. Кто-то с жалостью. Кто-то с любопытством. Кто-то с раздражением — им же теперь дольше ждать заказы.       Она не плакала. Она даже дышать забыла. Позор был таким густым, таким липким. Мама умерла, работы нет, квартира съемная, денег на следующую неделю нет, ничего нет, только эти дурацкие руки, которые всё портят.       Через полчаса Мидори вышла из кафе. Девять утра, а она уже свободна. Рабочий день никогда не завершался так рано. Она прошла пару метров, присела на высокий бордюр, чтобы все осмыслить. В такие моменты она обычно достает наушники и включает песни Адо. Но делать это теперь как-то странно.       А потом рядом кто-то сел. Мидори подняла голову и замерла.       Рядом, на грязном бетонном бордюре сидела Адо. Она сняла солнечные очки и смотрела прямо перед собой на проезжающие машины. — Я не вмешалась, — сказала Адо тихо. — Прости.       Мидори не могла вымолвить ни слова. Она просто смотрела на профиль девушки, которую обожала, и не понимала, что происходит. — Надо было мне сказать ему, что ты отвлеклась из-за меня. А я сразу подумала, что меня узнают. Начнут снимать или фотографировать. В кадре будет и мое лицо, и то, как тебя отчитывает начальник. Не думаю, что кому-то из нас это надо.       Она повернулась к Мидори. Впервые она увидела глаза Адо. В них отражалось искреннее сочувствие. — Прости, — повторила Адо.       Мидори вдруг поняла, что плачет. Слезы текли по щекам, и она не могла их остановить. — Ты… — голос сорвался. — Ты здесь. Ты правда здесь. Со мной. Твои песни всегда меня поддерживали. А теперь ты сама пришла. Невероятно.– Эй! Ну прекрати плакать. — Адо растерялась. Разговор стал неловким. — Нет, ну то есть. Поплачь конечно, если хочешь. То есть. Боже! М идори рассмеялась сквозь слезы. Даже смущение Адо было таким искренним. — Ты издеваешься надо мной? — Адо закрыла лицо руками и глухо засмеялась. — Я тысячу раз представляла, как меня узнают, а я веду себя круто и загадочно. А в итоге я сижу на грязном бордюре и говорю плачущей девушке: «Поплачь, если хочешь». Гениально. Просто гениально.       Мидори смотрела на неё и не могла остановить улыбку. Слезы всё еще текли, но теперь они были другими — что-то тяжелое внутри отошло на второй план. –Ты самая странная знаменитость, которую я могла представить, — сказала Мидори и шмыгнула носом. — Спасибо. Я стараюсь — Адо убрала руки от лица. — Слушай, а пойдем в кафе? Со всей этой неразберихой, кофе я так и не выпила. Да и тебе не помешает что-то сладкое.       Мидори застыла. С одной стороны — КОНЕЧНО ДА! — она лишь мечтать могла, что выпьет кофе с Адо. С другой — расчет еще не пришел. Да и его даже не хватит на квартиру в этом месяце. Денег на кофе абсолютно нет. — Прости. Наверное, я пойду домой. — неловко начала девушка. — Давай, давай! Я плачу, — Адо бесцеремонно взяла ее под локоть. Прежде, чем Мидори что-то поняла, они уже были в кафе.