Она всегда с нами дома

      Последние три дня Мидори делала вид, что всё нормально.       Утром — кофе, работа, вечером — автобус обратно. Квартира, дверь, за которой музыка или тишина. И своя комната, где можно выдохнуть и не думать о том, как смотреть ей в глаза.       Она не пряталась. Ну, почти. Просто так совпало, что они не пересекались. Адо уходила рано, возвращалась поздно. Мидори тоже. Идеальный график для тех, кто боится встретиться на кухне утром и не знать, куда деть глаза.       Потому что после того дня Мидори не могла смотреть на неё спокойно.       Каждый раз, когда Адо просто проходила мимо, внутри что-то дёргалось. Напоминание. Тёплая кровать, чужой костюм на полу, собственные руки и имя, которое она шептала в пустоту. Адо не знала. Адо не могла знать. Но Мидори знала. И это сидело под кожей. А потом всё это перестало иметь значение.       Утром в автобусе она открыла телефон и увидела ленту. Хештег. Тысячи постов. Злые, весёлые, довольные. Люди писали гадости, собирали лайки. Кто-то защищал, но их сообщения тонули быстро. Новая песня Адо вызвала скандал.       Мидори написала в лайн: «Ты как?»       Адо ответила через минуту: «Бывало и хуже»       Мидори смотрела на экран и чувствовала, что это неправда. Слишком коротко. Слишком ровно. Адо так не отвечала, когда всё было нормально.       Весь день она варила кофе, принимала заказы, улыбалась той самой улыбкой без тепла. Два раза перепутала, что кому несёт. Разбила чашку. Дедуля только рукой махнул: иди, от тебя сегодня толку нет.       В семь она стояла перед дверью квартиры и не могла заставить себя открыть.       Стыд никуда не делся. Он всё ещё сидел где-то под рёбрами, напоминал о том, какая она дура, какая больная, какая жалкая в косплей костюме на чужой кровати.       Но внутри было что-то ещё. Громче. Тяжелее.       Ей плохо.       Мидори открыла дверь.       В квартире было темно. Только полоска света из-под двери спальни. Она разулась, прошла по коридору, постучала. — Адо?       Тишина. Потом тихий голос: — Войди.       Адо сидела на полу. Спина к кровати, колени к подбородку, толстовка с дырой на рукаве. Телефон валялся рядом экраном вверх. Там всё ещё был тот хештег, те посты, те люди, которые радовались.       Она подняла глаза. Красные, пустые, растерянные. — Я думала, меня не проймёт, — сказала она тихо. — Думала, я выше этого. А они… они будто рады. Понимаешь? Они не просто пишут. Они радуются.       Мидори не знала, что говорить. Она просто подошла и села рядом. Плечо к плечу.             Ближе, чем нужно для просто подруг.       Адо молчала долго. Потом вдруг упала на неё — всем телом, уткнулась лицом куда-то в шею, обхватила руками и замерла. — Можно я так посижу?       Мидори обняла в ответ. Гладила по голове, по спине, по растрёпанным волосам.                   Чувствовала, как Адо дышит — прерывисто, неровно, стараясь не разреветься в голос. — Сиди сколько хочешь, — сказала Мидори в макушку. — Я здесь.       Плечо стало мокрым. Адо плакала без звука, утыкаясь лицом, чтобы Мидори не заметила. Но Мидори заметила. И только крепче прижала к себе. — Тш-ш, — шепнула она. — Я здесь. Ты не одна.       Адо что-то ответила — совсем тихо, почти не разобрать. Но Мидори расслышала. — Останься сегодня со мной.       Мидори поцеловала её в волосы. Легко. Осторожно. — Я никуда не уйду.       Адо долго молчала, уткнувшись лицом в плечо Мидори. Дышала глубоко, но всё ещё неровно — остатки слёз, которые она пыталась спрятать.       Потом заговорила. Глухо, куда-то в свитер: — Я не понимаю.       Мидори погладила её по голове. Ждала. — Раньше им нравилось. Говорили: «Адо такая дерзкая, такая крутая, не как все». А теперь… — она сглотнула. — Теперь я наглая. Зазнавшаяся. Позор.       Мидори молчала. Просто водила рукой по её волосам, слушала. — Я не изменилась, — голос Адо дрогнул. — Я та же. Всё та же. Песни те же. Я ничего другого не делаю. Почему тогда было «клёво», а теперь — «сколько можно себя так вести»?       Она отстранилась чуть-чуть, чтобы посмотреть на Мидори. Глаза красные, нос распух, лицо опухшее — и при этом такое родное, что у Мидори внутри всё переворачивалось. — И песня, — продолжила Адо. — Новая песня. Из-за которой всё это. Она же крутая. Я когда писала её, думала: вот это да, это будет бомба. Не потому что скандальная, а потому что… ну, она живая. Там правда всё, что я чувствую. А они…       Она не договорила. Отвела взгляд. — Я слышала её, — сказала Мидори тихо. — В первый же день.       Адо чуть отодвинулась, внимательно на нее посмотрела. — И?       Мидори отвела глаза. — И… не смогла переслушать.       Тишина. Короткая. Но какая-то другая. Не та, в которой можно просто молчать и обниматься. — Почему? — спросила Адо. Спокойно. Слишком спокойно.       Мидори замерла. В голове заметалось: что сказать, что сказать, ну скажи что-нибудь. — Я… — голос сорвался. — Просто… ну, она сложная. Тяжёлая. Не знаю.       Она врала. Плохо врала. И сама это слышала.       Адо смотрела на неё. В глазах — то самое, от чего у Мидори всегда сжималось сердце. Только сейчас это было по-другому. Не боль. Не уязвимость. А что-то, чему Мидори не могла подобрать названия. — Не нравится? — спросила Адо. — Что? Нет! — Мидори дёрнулась. — Нравится. Очень. Она крутая. Просто… — Просто что?       Мидори открыла рот, чтобы сказать что-то, но перед глазами стоял тот день. Зеркало в спальне Адо. Костюм на полу. Собственные руки. И это имя, которое она шептала, лёжа на чужой кровати.       Она не могла рассказать про это. Ни за что. — Просто… устала, — выдохнула она. — Много работы. Не до музыки было.       Адо кивнула. Медленно. И отодвинулась. Совсем чуть-чуть. Но Мидори почувствовала это как пощёчину. — Понятно, — сказала Адо.       И замолчала.       В комнате стало тихо. Телефон с той самой песней валялся на полу экраном вниз. Адо смотрела в стену. Мидори смотрела на Адо и чувствовала, как внутри всё разваливается.       «Она думает, что мне не нравится. Она думает, что я такая же, как они». — Адо… — Всё нормально, — перебила Адо. Голос ровный. Пустой. Тот самый, которым она отвечала в интервью, когда её спрашивали о хейте. — Я понимаю. Не обязана ты слушать. — Я не это имела в виду! — А что?       И вот тут Мидори поняла: она не может ответить.       Потому что правда — стыдная. Потому что если сказать «я не слушаю, потому что от песни у меня в голове ты и то, как я лежала полуголая в твоей кровати» — Адо либо испугается, либо её вырвет. Либо она просто встанет и уйдёт.       А если промолчать — Адо будет думать, что Мидори присоединилась к тем, кто её топит. Мидори молчала.       Адо ждала. Секунду. Две. Потом отвернулась окончательно. — Ладно. Забей.       Она встала с пола. Подошла к кровати, села на край, обхватила себя руками. — Ты иди спать. Поздно уже.       Мидори смотрела на неё и не узнавала. Это была не та Адо, которая пять минут назад плакала у неё на плече. Собранная. Непробиваемая. Чужая. — Адо, пожалуйста… — Я сказала, всё нормально. Иди.       Мидори поднялась. Ноги не слушались. Она стояла посреди комнаты и не знала, что делать. — Я не поэтому, — сказала она тихо. — Я не поэтому не слушала. Просто… я не могу объяснить. Но не поэтому.       Адо посмотрела на неё. Взгляд — усталый, пустой. — Ты правда думаешь, что это важно?       Мидори моргнула. — Сейчас, — продолжила Адо, — весь интернет стоит на ушах, мне важно знать, что хотя бы дома… — она запнулась. — Что хотя бы ты на моей стороне. А ты даже песню мою слушать не хочешь. — Хочу! — Но не слушаешь.       Адо отвернулась к стене. — Спокойной ночи.       Мидори постояла ещё немного. Потом вышла, прикрыв дверь.       В коридоре было темно. Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле.       «Что я наделала?».       Мидори зажмурилась. В груди давило так, что трудно было дышать.       Она могла уйти. Лечь. Притвориться, что ничего не случилось, а завтра утром сделать вид, что всё нормально. Она уже научилась это делать — притворяться, что внутри не разрывается.       Но если она уйдёт сейчас, Адо останется одна. С мыслью, что даже Мидори против неё.       «Нельзя.»       Мидори возвращается. — Ты не так поняла.       Адо усмехнулась — коротко, без веселья. — Я всё правильно поняла. Она тебе не нравится. Бывает. Не обязана. — Нравится! — Но не слушаешь. — Я не слушала не потому, что она плохая, — сказала она в спину Адо. — Правда. Просто… когда я её включаю, я начинаю думать. Слишком много. — О чём? — О тебе.       Адо обернулась. — И что в этом плохого?       Мидори замялась. Подбирала слова, как монетки в автомате — одну за другой, и все не те. — Ничего. Просто… думаю. А потом не могу переключиться. И хожу весь день с мыслями. А это… ну, неудобно. — Неудобно? — переспросила Адо. В голосе появилось что-то странное. Не злость. Не обида. Скорее растерянность. — Ну да. — Мидори покраснела. Смотреть на Адо было невозможно, она уставилась в пол. — Ты же… ты Адо. А я просто я. И когда я слишком много о тебе думаю, мне кажется, что я… ну… лезу куда не надо.       Тишина.       Адо смотрела на неё. Мидори чувствовала этот взгляд кожей. — Ты думаешь обо мне? — спросила Адо тихо.       Мидори промолчала. Адо встала с кровати. Подошла ближе. Остановилась в шаге. — Посмотри на меня.       Мидори подняла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты поэтому не слушаешь? — спросила Адо. — Потому что думаешь обо мне так, что становится неудобно?       Мидори не ответила. Но, кажется, всё было написано у неё на лице. Адо смотрела долго. Потом вдруг выдохнула — будто всё это время не дышала. — Дура, — сказала она тихо. — Ты думаешь, я не понимаю?       Мидори замерла. Сердце пропустило удар. — Что понимаешь? — спросила она осторожно. Голос сел, пришлось прокашляться. Адо не ответила сразу. Смотрела куда-то в стену, теребила край толстовки. Потом повернулась к Мидори. В глазах — то самое, от чего у Мидори всегда подкашивались колени. Только сейчас это было по-другому. — Юки спрашивала, что у нас с тобой и с каких пор мы встречаемся, — говорит Адо ни с того ни с сего. — В смысле встречаемся? — не понимает Мидори.       Адо пожимает плечами. Слишком небрежно. Слишком наигранно. — Ну, живём вместе. У тебя своя комната, зубная щётка, полка в шкафу. Она увидела и спросила: «Вы что, съехались? А чего не сказали, что встречаетесь?»       Мидори моргает. Пытается переварить. — И что ты ответила? — Сказала, что мы просто подруги.       Пауза. Короткая. Острая. — А она? — Подняла бровь. Сказала: «Ага, конечно. Я видела, как вы смотрели друг на друга в тот вечер. И в шкафу вы целовались не по дружбе».       Мидори чувствует, как щёки начинают гореть. Хорошо, что в комнате полумрак. — Что между нами, Мидори? — голос Адо тихий, усталый, почти без интонаций. — Может, ты ответишь? Потому что я совсем запуталась.       Мидори смотрит на неё и видит: Адо правда запуталась. Не играет. Не давит. Просто ждёт ответа, как будто от него зависит всё. — Ты… — Мидори сглатывает. — Ты тоже не понимаешь? — Если бы понимала, не спрашивала бы.       Мидори молчит. Слова застревают где-то в горле, цепляются друг за друга, не хотят выстраиваться в предложения. — Я не знаю, как это назвать, — говорит она наконец. — Но я знаю, что когда ты не рядом, мне пусто. Когда ты усталая приходишь домой, я хочу забрать эту усталость себе. Когда ты злишься на весь мир, я хочу сидеть рядом и молчать, чтобы ты знала — я на твоей стороне.       Адо слушает. Но Мидори снова перестает говорить. Напряжение между ними растет. Она обе не могут говорить откровенно. — Нам нужно отвлечься, — наконец говорит Адо. — Пошли пройдемся. Сходим в Севен-Элевен.       Мидори смотрит на неё. Хочет сказать: я не хочу отвлекаться, я хочу договорить. Но видит, как напряжены плечи Адо, как она теребит край толстовки, как прячет глаза. — Давай, — соглашается Мидори. — Пойдем погуляем. Адо выдыхает. Кивает. — Хорошо. Только оденься теплее, на улице холодно. И это «оденься теплее» — такое простое, такое бытовое — вдруг становится важнее всех несказанных слов.       Они идут по ночному городу. Токио в такое время совсем другой — не тот, что днём, не тот, что в новостях. Тихий, пустой, почти безлюдный. Только редкие прохожие да машины. Адо натянула капюшон почти на глаза, спрятала лицо в тени. Мидори идёт рядом, засунув руки в карманы куртки. Они молчат. Но это молчание — другое. Не то, которое душит, а то, в котором можно просто быть рядом. — Спасибо, — вдруг говорит Адо, не глядя на неё. — За что? — Что не ушла. Что не бросила. Что… — она замялась. — Что вообще есть.       Мидори сжимает губы, чтобы не разреветься прямо посреди улицы. — Ты тоже, — говорит она тихо. — Есть.       Адо усмехается. Коротко, тепло. Потом внезапно, но осторожно, засовывает свою руку в карман Мидори, берет ее за руку. Мидори замирает на полшага. Сердце пропускает удар. Рука Адо тёплая, пальцы чуть влажные. Она не смотрит на Мидори, смотрит прямо перед собой, но пальцы сжимают ладонь крепче. — Холодно, — говорит Адо в пустоту. — А у тебя в кармане тепло.       Врёт. Совершенно очевидно врёт. Мидори ничего не отвечает. Просто сжимает её руку в ответ.       Они идут так квартал. Два. Потом Адо останавливается у какого-то круглосуточного магазина и поворачивается к Мидори. — Зайдём? Купим чего-нибудь глупого. — Чего, например? — Не знаю. Онигири с клубникой. Газировку со странным вкусом. Жвачку, которая на вкус как васаби.       Мидори фыркает. — Такое вообще существует? — Понятия не имею. Давай проверим.       Они заходят в конбини. Там светло, тепло и пахнет дешевым кофе. Адо всё ещё держит Мидори за руку — и, кажется, забыла отпустить. Или не хочет. Продавец за кассой смотрит на них с лёгким любопытством, но ничего не говорит. Две девушки под утро, держащиеся за руки — в Токио и не такое видали. — Смотри, — Адо тянет её к полке с газировкой. — Вот, с васаби. Я же говорила. — Ты серьёзно собираешься это купить? — А ты не хочешь попробовать? — Хочу, — признаётся она.       Адо улыбается — широко, по-настоящему. — Берём.       Они набирают целый пакет ерунды: онигири со странными начинками, газировку с васаби, печенье в форме котиков, рисовые шарики с фасолевой пастой. Многое из этого Мидори никогда не пробовала. Денег на ерунду вечно не было. У Адо же с этим проблем нет. На кассе певица достаёт телефон, чтобы расплатиться, и только тогда отпускает руку Мидори. — Знаешь, — говорит Адо, жуя онигири прямо на ходу, — а плевать, что обо мне там пишут. Плохая? Матерюсь в песнях? Какие мы нежные…       Она усмехается. Не горько, а как-то по-новому. Зло и весело одновременно. — Это я еще никого не убивала и не насиловала. А может и убивала? Нетизены просто пока еще не доказали.       Мидори фыркает. Потом смеется — неожиданно для себя самой. — Ты такая страшная, — говорит она сквозь смех. — А то, — Адо жуёт онигири с видом полной беззаботности. — Хорошо, что никто не знает, как я выгляжу. А то увидели бы нас вместе с тобой и обсудили бы, что я к тебе пристаю. Мидори перестаёт смеяться. Смотрит на Адо. Та жуёт онигири и смотрит прямо перед собой, но краем глаза видно — ждёт реакции. — Пусть обсуждают, — говорит Мидори тихо.       Адо поворачивает голову. — Серьёзно? — А что? — Мидори пожимает плечами. — Они всё равно найдут, к чему придраться. Хоть ты пристаёшь, хоть нет. Хоть песни поёшь, хоть молчишь. Если им надо будет — они придумают.       Адо смотрит на неё долго. Очень долго. — Но знаешь, если будут обсуждать в любом случае, лучше хотя бы дай им достойный повод, — говорит Мидори и теперь уже она хватает Адо за руку.       Девушки хихикают и идут домой.