THE MOTHS

Шутки за триста. Я не знал, что на это отвечать… просто выдавил глухое «да». Они продолжали колоть друг друга словами, фразами, жестами. И только сейчас до меня дошло, что они идеально подходят друг другу. Как будто эти двое были знакомы уже целую вечность. Проезжая мимо какой-то заправки с надписью Shell, мы остановились. Арон пошел за водой, а Ханна свернула за здание. Походу, внутри не было туалета. Я сидел в салоне и смотрел, как Арон, думая, что заправка открыта, на полном ходу впечатывается лбом в стеклянную дверь. Я сделал вид, что ничего не заметил. Из колонок играла Лана Дель Рей — трек, который поставила Ханна. Музыка как-то странно давила, и в голове почему-то всплыл образ Трента, когда он уходил из душевой с полотенцем на плече. Единственное, что грызло меня сейчас — почему Трент так на меня посмотрел в раздевалке? Возможно, он был не рад тому, что я согласился встретиться с Шоном. — Где Ханна? Я даже не заметил, как Арон сел в машину. — Пошла за заправку. — А что там? Откуда мне знать, я тут первый раз, — подумал я. — Возможно, туалет. — А не знаешь, почему сама заправка закрыта? Хотелось съязвить: Да, конечно, я же местный гид. — Нет. Я тут не бывал. И вот мы сидим в тесном салоне, ждем Ханну. Я достаю телефон, делая вид, что активно кому-то пишу. Пялюсь в пустой экран… Снова пялюсь. Бросаю взгляд на него, он смотрит зеркало заднего вида, пытается что-то выдавить. Мы встречаемся взглядами. Я не выдерживаю этого напряжения и выпаливаю: — Я ничего не писал в туалете. — Че? — Ну, типа... про вчерашнее. — Забей. — Хорошо. — А ты че такой… тормоз? — его голос звучит ровно. Как же ты раздражаешь. — Не знаю… — начал я, но он перебил, не давая договорить. — Вы с Ханной типа пара? — Нет, я не… нет, мы просто друзья. — Хоть спал с кем-то? Когда ты уже перестанешь меня допрашивать? Конечно, я ни с кем не спал. Но признаваться в этом Стерлингу было стремно. — Да, конечно, — соврал я и зачем-то добавил: — А ты? Нахрена я это ляпнул. — Возможно. Что это «возможно» значит? Я решил промолчать, чтобы не зарываться еще глубже. Как долго ты будешь там торчать, Ханна… — Будешь? Арон протягивает мне руку. На ладони лежит розовая таблетка. Почему бы и нет. Походу он тоже не был рад этой нелепой атмосфере. Я беру. Он говорит, что воды нет. Я закидываю эту таблетку в рот, разгрызаю и глотаю. Горькая. Зачем я расколол ее. Мы сидим так еще минут пять. Или минуту. Смотрю на часы. И тут салон машины начинает покрываться узорами. Я смотрю на свои руки — кожа пульсирует, цвета становятся слишком яркими, всё расслаивается. Вижу, как Арон смотрит на меня через зеркало заднего вида. Он поворачивается. Его губы двигаются слишком медленно, когда он говорит: — Уже прет? Я с трудом ворочаю языком: — Что это такое? Он медленно тянется ко мне лицом. — Так ты по мальчикам? Я вообще ничего не соображаю. Да что за бред тут творится? Машина плавится, я отворачиваюсь к окну. Мне стремно то ли от таблетки, то ли от выкидона Арона. Смотрю вдаль, вижу, как Ханна прыгет и скачет по асфальту, словно в дурацком мультике, и выдавливаю: — Там Ханна. Ханна запрыгивает на переднее сиденье и сходу выдает: — Я пошла к черному входу, чтобы купить травку, а там дверь открыта. Я взяла вот это. Она показывает прозрачный пакет с белым порошком. Арон забирает зип-лок, втирает немного порошка в десну. — Хорошо. Там еще есть? Ханна, которая в моем расплывающемся зрении уже третий раз меняет цвет, как гребаный неоновый хамелеон, не зная, какой оттенок ей больше идет, начинает смеяться. Её смех звучит как замедленная видеозапись. Она тычет в меня пальцем. Арон оборачивается, смотрит на меня и тоже начинает ржать. Слишком громко. Их смех бьет по барабанным перепонкам. Я закрываю уши руками и кричу: — Хватит! И сам не знаю почему, начинаю плакать. Слезы просто катятся по лицу. Мне это кажется. Ханна начинает что-то выговаривать Арону, Арон орет на нее в ответ. Потом она вдруг оборачивается ко мне. — Всё нормально? Я не знаю, что ответить, потому что четко понимаю: ни хера не нормально. И почему-то начинаю втирать ей историю про Александра Македонского: — Я вспомнил своего отца… та ночь была длинной, как и битва… и Арон не виноват. Я без понятия, нахрена я это сказал. Но они уже забивают на меня, скручивают купюру и начинают нюхать прямо из этого пакета. Арон бросает, что хочет воды, и заводит тачку. Двигатель ревет так, что я снова зажимаю уши. Пока Ханна сует мне в лицо телефон, показывая какие-то размытые картинки и твердя: «Смотри, это Арон, если бы он был кроликом…», сам Арон агрессивно бьет пальцами по экрану своего смартфона, кому-то печатая. Его настроение резко меняется. Лицо меняет окрас. Возможно, кто-то ему что-то написал. Я ни хера не соображаю, но зачем-то спрашиваю: — Всё ли хорошо? Он смотрит на меня через зеркало. — Не понимаю, что должно быть хорошо. И вжимает педаль газа в пол. Мы останавливаемся у вывески: *Забудь, что было*. Красный свет на светофоре кажется слишком, болезненно ярким. Я пялюсь через окно и вижу, как какой-то пьяный мужик спит в тени на тротуаре в эту адскую жару. Я окончательно убеждаюсь, что не понимаю людей, когда Ханна тоже замечает этого бомжа, швыряет в него пустую пластиковую бутылку и орет: — Газуй! Арон истерично смеется, орет в открытое окно, посылая всех прохожих нахуй, и мы рвем с места. Мы приехали к какому-то неоновому зданию. Меня кроет так, что я хочу повторить это. Возможно, я сказал это вслух, потому что они оба оборачиваются ко мне. — Давай на второй заход, — говорит Ханна. — Только не начинай ныть, а то мы тебя выкинем на ходу, — добавляет Арон. Мне протягивают скрученную купюру. Арон усаживается вполоборота, как профессор на лекции, и ровным голосом объясняет, что и как нужно делать. Я не понимаю, заигрывает он со мной, или он всегда такой, но мне начинает нравиться эта поездка. После того как мы занюхали этот пакет и начали вываливаться из тачки на парковку, я посмотрел вперед. И понял, что нам пиздец.