THE MOTHS

Когда я была в средней школе, написала стих. Меня похвалил учитель, спросил, не против ли я, если он повесит его на школьный стенд. Я была не против. После уроков я пошла домой, рассказала маме. Она тоже обрадовалась и прикрепила этот листок магнитом на холодильник. Это прочел отец. На работе он всем рассказывал, как гордится мной. Потом меня похвалил сам директор перед школьным мероприятием. Сказал, что это прекрасный стих. Прошло немного времени, и я написала еще один стих. Меня снова похвалил учитель. Мама смотрела на меня с тем же восхищением, а отец с гордостью рассказывал эту историю родственникам на Рождество. В последний год учебы я написала еще один стих. Учитель посмотрел на листок. Приподнял бровь. Нахмурился. Не сказав ни слова, перечитал его раза два. Потом посмотрел на меня и сказал: — Позови своих родителей. Завтра. Он не похвалил. Не спросил, не против ли я, если он повесит его на стенд школы. Он просто забрал листок. Придя домой, я не рассказала об этом матери. В последнее время она была слишком занята. Они с отцом явно хотели развестись, им было не до меня. Но родителей всё равно вызвали в школу. Им показали мой стих. Мама не была рада за меня. Она больше не смотрела на меня такими глазами. В её взгляде была грусть, стыд... или что-то между ними. Отец не хвалил меня в то Рождество. Он вообще говорил очень мало. Раньше он был слишком шумным, но в тот год всё было не так. Прошли месяцы. Отец заболел и умер. Мама больше не смотрела на меня так, как в средней школе, а на холодильнике не было листов. И больше я не написала ни одной строчки. Поступив в колледж, я поняла, что жизнь у всех одинаковая: ты рождаешься, ищешь смысл, а после — забвение. Я родилась, нашла смысл и, походу, подошла к забвению. Я заглянула к соседке. — Аманда, не знаешь, есть ли у тебя бритва? — Не знаю, поищи в ванной. — Я не хочу ковыряться в вашей ванной. — Я занята, Бек, мне тут один красавчик пишет. Не мешай. — Ясно. — Закрой дверь, когда будешь уходить. — Слушай, я хотела спросить… — В другой раз, Бек. Вали уже. Я вышла в коридор. Постучала в дверь Арона. Он открыл. Я спросила, есть ли у него бритва. Он посмотрел на меня своим пустым, пугающим взглядом. И молча закрыл дверь, не проронив ни слова. В стиле Арона. Я пошла к себе в комнату. Села за стол и написала последний стих. Точнее, те самые строчки, которые тогда не повесили на холодильник. Оторвала листок и приклеила его скотчем на дверь ванной. Включила воду. Перекрутила кран на ледяную. Коты запрещены в кампусе, но кого это теперь волнует? Я насыпала полную миску сухого корма для кошки. Зашла в ванную. Стянула одежду. И тут поняла: когда они откроют дверь, они увидят меня голой. Будут стоять, пялиться и обсуждать. Я снова натянула футболку и штаны. Медленно легла в ванну прямо в одежде. Вода обжигала холодом. Ткань мгновенно прилипла к коже. Сквозь стену, из соседней комнаты, донесся низкий бас The Weeknd. Играла песня Faith. Мне нравилось. Я проглотила таблетку. Потом еще одну. И еще целую горсть. В дверь постучали. Голос Аманды. Орет, что хочет поговорить о каком-то парне. Я беру лезвие. Режу одну руку. Потом другую. Аманда стучит еще сильнее и болтает с кем-то в коридоре. Снова режу. Одну. Потом вторую. Вода вокруг начинает менять окрас. Слишком быстро… Походу, таблетки начали действовать. Вода больше не кажется такой холодной. Хочется чего-то сладкого… В голове всплывают те самые строки: Таблетки уже выпиты. Руки кровоточат. Засыпаешь с мыслью: Судьба "завтра" не пророчит. Но вот, ты снова открываешь глаза. А мама зовет на завтрак.