Чернобай

С тучки на тучку — шире шаг,

Шире шаг, а не уже.

Я шагаю по облакам,

Как по весенним лужам.

С тучки на тучку — шире шаг,

Их уже тысяча сзади,

А впереди — архипелаг,

Не перепрыгаешь за день.

Имя София означает «мудрость, разумность». И девочка, хоть и не полностью, но начиная с юных лет подтверждала этот факт — росла не по годам умненькой. Читать научилась аж в четыре годика и активно этим пользовалась, да так, что, идя на ближайшую площадку, обязательно и неизменно брала с собой книжки. Особенно полюбились ей учебники по астрономии. Их штудировала русенькая Сонечка особенно усердно, с диким интересом пыталась понять, что такое «астероид», как выговорить для мамы с папой «эксцентриситет» и почему «спектроскоп» и «стетоскоп» — это не одно и то же. Говорила всем, что полетит в космос, прям как Гагарин, а с собой возьмет вместо Белки и Стрелки свою серую кошку Лизу. Правды ради, весь запал и энтузиазм у Сони сдулся ближе к концу детского садика. Книжки по астрономии стали скучными и нудными, непонятные слова начали бесить, а не интересовать, а вместо сидения под ближайшей липой (чтобы голову не упекло!) и грызения гранита науки, она все чаще стала убирать учебники куда подальше да идти гулять с такими же как она ребятами по улицам. Еще полюбилось ей мастерить что-то своими руками: браслетики из резиночек плести, цветочки собирать в гербарии, бусинки на леску нанизывать, ниточки спутывать в незамысловатые узоры. И мелками рисовать Соня любила. Так любила, что измазала все стены в своей комнате цветным мелом, попортив изрядно обои.

***

София тяжелым грузом лежала в когда-то удобной постели, смотрела в потолок над собой, слушала в одно ухо детскую песню в исполнении какого-то хора да тихое сопение старшей сестры напротив, в другом углу комнаты. Вера, измотанная от бесконечных поисков квартиры, возни с маленьким ребенком, попыток дозвониться до мужа на вахте и просто рутины, спала без задних ног. Часто, придя с очередной смены, девушка, прямо в рабочей одежде падала ничком на свой диван, стоящий у окна, и в том же положении продолжала спать без сил, не меняя позы всю ночь пока будильник не зазвенит. София в такие моменты лишь понимающе, с сочувствием вздыхала, снимала с сестры очки, смывала с лица ее всю грязь салфетками да шла заниматься двухлетним племянничком Артемом. Девушка тяжело вздохнула. Да сколько же можно не спать?.. Обессиленно опустила руки обратно на простыню, повернулась на бок, закинула бедро на скомканное одеяло и уткнулась взглядом в спящую Веру. Та раскинулась на потертом диване с ажурной обивкой, голень уложила аж на его спинку, одну руку скинула на пол, а другую — себе за голову. Теплый плед в мелкую звездочку лежал бесформенной кучей на полу. Ночная сорочка задралась до полных ляжек, светлорусые волосы распластались длинными прядями на подушке, усталого лица трепетно коснулся лунный свет из окна, подчеркнув павшей тенью зияющие синяки под глазами. Обычно живая и бойкая, сейчас молодая мама выглядела спокойно и беззащитно. Даже трогательно. Софии стало беспричинно тревожно, но взгляд серых глаз отводить от сестры не стала. Нервы и так последний месяц на пределе, вот и волнуется с ничего, наверное… Соня натянула пуховое одеяло повыше, уткнула второй орущий песню наушник и продолжила молча тупить взгляд в спящей Вере. Пыталась подумать о чем-нибудь отрешенном: о завтрашнем обещанном дожде, о подругах, о том, как бы не забыть ничего с утра, хотя все и так готово… Но все равно улетала своим разумом куда-то далеко, в прошлое, обратно в детство, в семь лет тому назад, да и дальше. Наверное, искал ее разум ответы на вопросы, причины всего, что происходило в ее жизни, искал успокоения в ушедшем светлом.

***

Соня проморгала почти половину начальной школы, а особенно первые два года учебы. В воспоминаниях какие-то безвременные урывки утекающих рекой моментов детства. Вот она играет с мальчишками в машинки в детском садике, а вот уже ходит по шумному огромному рынку с мамой и Верой — Сониной старшей сестрой — под руку и ловит шмелей. Мама звенит кошельком и зачем-то заставляет стоять девчонок на грязной картонке и надевать бесконечное количество синих тряпочек. Соне было все равно, где стоять — все равно скука смертная, а вот Вера почему-то обижалась и верещала на маму. Вот Соню и Веру вся семья привела на улицу стоять под солнцем и жарой, слушать громкую музыку и некрасиво поющих ребят, как уже она сидит среди роя таких же как она сине-белых детей. Кто с огромными белеющими пятнами-бантами на голове, тугими косами, а кто коротко и аккуратно постриженный. Вот она приветствует большого и красного деда Мороза, который зачем-то приехал к ним в Гулькевичи из Великого Устюга. Лепечет стих про зиму под нос и хватает большого шоколадного зайца в блестящей обертке, как уже стоит на сцене, ослепленная прожекторами, смотрит в черный огромный зал, ищет глазами взгляд мамы и камеру папы, а сама поет с остальным классом:

Мой букварь, мой друг надёжный, Расстаёмся мы теперь.

В новый мир большой и сложный

Для меня открыл ты дверь.

Вот так и летел ее первый класс — беспощадно, урывисто, короткими обрывками картинок памятных дней, половину из которых она восстанавливала потом по фотографиям в альбоме.

***

Второй класс она запомнила лучше, но тоже фрагментарно, совсем уж не все. И были, наверное, моменты, которые стоило запомнить Соне лучше, но почему-то помнилась ей сущая детская чепуха, а не поездки в Краснодар с родителями и первый в жизни поход в аквапарк там же. Не помнила она дня рождения сестры, свадьбы дяди, горы на Кавказе… Помнила София что-то про лето у бабушки в Судаке: про море, про большие сине-розовые кораллы, про страшных желейных медуз, стрекочащих ноги. Чурчхеллу на веревочке, вкусную такую, с орехами, косички с каниколоном ярко-розовые у Верки; единорога хной на бронзово-загорелой руке. Провела у бабули в гостях она с два месяца уж точно, пока родители ждали свой отпуск. А потом поехала с ними в маленькое путешествие. Помнила оттуда хвойный лес, гамаки, арбуз размером с пузо ее деда, укусы комаров на коленках, какую-то подружку… Мама говорила, что София с ней так крепко сдружилась за те три недели, что не могла с девочкой расстаться без слез. А от той Софа помнила разве что… ой, да ничего она не помнила. Потом жаркое лето медленно и незаметно перетекло в теплую осень. В этот ноябрь две тысячи седьмого года Соня впервые в жизни заболела ветрянкой: ходила вся зеленая-зеленая по дому, сидела на карантине. Соньке повезло валяться и ничего не делать на кровати аж две недели, есть конфеты, мандаринки, смотреть только-только вышедший второй Мадагаскар и играть в Зельду с ее тоже зеленым другом-одноклассником Митькой Зайцевым, у которого была нинтендо и добрая мама. Митька Зайцев был забавным забиякой-мальчишкой из компании таких же как он забияк-мальчишек. Разве что учился он куда сноснее, чем те, кто таскались с ним. Можно сказать, был отличником, и Соня на него ровнялась. Митька дружил с еще четырьмя ребятами: Валей Куцим, Женькой Неглинным, Гошей Букановским и Андреем Богдановым. И София Гуртовая вместе с ними. Ну а что? Она вполне вписывается в их компанию: тоже носит шорты и драные штаны, футболки (розовые, конечно, но за Верой будешь что угодно донашивать), шлепки на липучках. Правда голова у нее с косами длинными, и явно выше всех своих друзей. Она со своими товарищами частенько бегала в другой район (один из всего двух, но кому какое дело?). Там, если уйти подальше, можно завидать страшную, но манящую заброшку на которую девчонки из класса никогда не совали носу — боялись. Но Сонечка с девчонками не водилась, а потому ходила в недострой, прыгая по дырявому второму этажу вслед за Женькой и Валей. Они там жгли костры с мусором, покрышками, обливали для большей эффектности соляркой; мальчики играли в прятки. Сонька научила своих товарищей делать рогатки и стрелять камнями в бесхозные стеклянные бутылки. Соня очень гордилась собой, смотря на восхищенные взгляды своих друзей, и хвалилась — ее дед научил. Куций даже одарил ее комплиментом в тот день: — Какая же ты крутая, Сонька! Лучше всяких других девчонок! Это было приятно. Потом они обнаружили ничейные доски, брезенты, тряпки. Гоша выкрал у своего дяди инструменты, и пятерня себе спилила у большого раскидного дуба неплохой шалаш. Правда, София только и делала, что вбивала гвозди да таскала с ближайшего футбольного поля металлическую сетку — особо больше не умела в строительстве шалашей. Пока таскала, резала себе руки о железные прутья, на плече оставила шрам от упавшей со второго этажа жестянки. Шалаш этот обозвали своим штабом, и стоял он весьма крепко — и лето, и подобие зимы отстоял, и еще два года затем. Убежище юных натуралистов стояло немного поодаль от места притяжения алкашей, бомжов и подростков, так что до маленькиж авантюристов весь кипиш и вся жесть не долетала, по крайней мере физически. Конечно, музыку и звуки попоек они слышали, но Соня утащила из дедовского сарая радио, и друзья слушали его, пока Зайцев на слух определял композиторов какой-то классики. Хвастался. Соне нравилось его слушать: Митька был умным, учился играть на пианино, много говорил про новые услышанные песни. Богданов Андрей умолял его заткнуться и раздавать уже карты на Дурака, но Митьке было по большей части на восклицания Богданова все равно. А Соню их перепалки устраивали: главное, чтобы друг продолжал про музыку говорить. Со временем ребятам стало интереснее сидеть в шалаше, чем ходить на заброшку, о которой родителям так никто и не сказал. От приятного места остались только бутылки недопитого алкоголя, бычки сигарет и белые сдутые воздушные шарики. Скукота. Да и однажды Куций провалился в дыру в полу первого этажа и чуть не рухнул прямо на торчащую вертикально арматуру. Но обошлось. Мальчик лишь ободрал коленки, а так особо ничего не почувствовал. Но решила компания тогда негласно, что туда они ходить теперь не будут. В общем весело летел второй класс. В школе играли в фишки, а Соня начала собирать наклейки с винкс в специально украденную у сестры тетрадь. В сухую погоду носилась по улице с кривыми палками, играя в войнушку с все той же пятерней. Иногда ходила в гости к Митьке — там они играли в нинтендо во всю ту же «Зельду», а на большом громыхающем компьютере его отца в «Шрека» и «Гарри Поттера». К слову про него. Соне отец из коммандировки в Краснодар привез как-то две книжки: «Филосовский камень» и «Тайную комнату». Расчитывался презент на Веру — она постарше, папа думал, что понравится дочери подарок. Но Верке, очень поменявшейся за прошедший год, выросшей и ставшей странненькой, были интереснее вообще другие дела. Она таскалась с какими-то странными черными девочками и мальчиками, крала из куртки отца сигареты и учила биологию, химию и географию, а читать волшебные приключения двенадцатилеток она ну никак не хотела — тринадцатилетняя Вера-то взрослее будет. Вот так книжки «по наследству» перепали маленькой Сонечке. А девочке так понравилась эта история, так захватила! Она учитывалась ими сутки напролет, выклянчила оставшиеся четыре части в качестве подарка себе на девятилетее. После выяснила, что книжки английские, а не русские, и начала учить усиленно иностранный язык, чтобы прочитать их в оригинале. А потом, узнав, что по ним вышли еще и фильмы, а у родителей Митьки есть DVD-диски с четыремя частями, заставила посмотреть не только самого Митьку, но и всех остальных из их команды вообще всю серию вышедших тогда экранизаций (с разрешения родителей Мити, конечно). Мальчишки поныли в своем репертуаре, но Зайцев их всех быстро угомонил. А потом вся компания втянулась, и даже скептичному Куцему Вале и вечно недовольному Бондареву Андрею стало интересно. Так Сонечка приобщила своих друзей к искусству, чем очень гордилась.

***

С тучки на тучку — шире шаг,

Очень легко и весело.

Самое главное — не потерять

Сказку и равновесие.

С тучки на тучку!.. Облака

Весь горизонт заполнили,

А впереди там правит бал

Гром с молодою Молнией.

Третий класс стал особенно ярким на события. Во-первых, у Веры появился тамагочи. Родители заботливо подарили уже совсем взрослой сестре эту модную игрушку на новый год. И орал он сутками напролет до того доставуче, что Соня и ночью подрывалась от писка маленького злобного пиксельного друга, мечтая выкинуть его в окно. Но девчонка особо не жаловалась — Верочка великодушно давала своей млашей сестричке побаловаться с ее питомцем в маленьком круглом яйце на подвеске. Во-вторых, Сонька смогла впервые много чего сделать, пока ее родители упахивались на работе. Мама с папой были врачами-стоматологами. Стараясь заработать Верке на репетиторов и черную подводку для глаз, а Соне на новые книжки, мама с папой стали уходить из дома часов в семь утра, а возвращаться ближе к полуночи. Насколько Соня смогла понять, они устроились работать в Краснодаре в какую-то крутую клинику, где-то в центре. Мама ставила железки в рот, а папа вообще делал новые зубы. Ездить было очень далеко, зато зарплата хорошая. Не то, что у них в городе. И если раньше Соня и Вера были хоть как-то управляемы ролителями — дома быть к четырем часам дня, пообедать, потом можно сходить погулять, а к семи вечера нужно было обязательно быть дома -, то сейчас над ними не было никаких правил и наставлений. За Веркой тогда стал ухаживать какой-то стремный худой и патлатый парень, и он ну никак не нравился Соне, а родители о нем и вовсе не знали. Когда Вера, выпрямив утюжком свои выкрашенные в черный волосы и намулевав серые глаза тушью и тенями, уходила «погулять» со своим «другом», Сонька могла сидеть дома сколько влезет. Но затем все чаще этот черный на голову парень начал захаживать в гости к старшей сестре, и Соне было велено «свинтить куда-нибудь подальше и не мазолить глаза». Ну Соня и уходила. В шалаш, на площадку, к Митьке домой. Просто шаталась по улице. Иногда становилось скучно, и тогда она читала книжки, выдумывала истории и рисовала в тетрадке по математике домики и коз. В общем, бездельничала. Вере родителями было наказано делать с Соней уроки — та покорно начала с ней их делать, но ближе к ночи, и тоже со своим мальчиком по имени Денис. Днем Соня все также бесцельно шарахалась по улицам. А, ну еще иногда она ходила на другой конец города к деду в гараж. Там она с ним стругала по дереву, пилила доски, колотила табуретки и училась ругаться матом. Выучила пару фраз на незнакомом языке, значение которых не знала. Запомнились ей дедовы «schmutzige Faschisten» и «süße Сонечка». И к счастью, родители ее новых знаний не слышали, иначе бы маму культурный шок хватил бы. В-третьих, Сонечка впервые сломала себе нос, попытавшись с другими одноклассницами сыграть в резиночки. Она очень хотела подружиться с девчонками. Мама как-то ей сказала, что нужно обязательно иметь хотя бы одну подругу рядом с собой, а у маленькой Софии не было ни одной. Ну Соня и решила завести подруг. Попросила на перемене сыграть с шайкой из ее класса. Встала, начала прыгать, старалась не задрать юбку слишком высоко. Вдруг Митька окликнул ее откуда-то со стороны. Сонька только голову поднимет, как раз! и рухнет на пол коридора, больно ударится своим курносым носом. Ох, какой балаган начался в коридоре! Все начальное звено собралось, да и с других этажей сбежались ребята вплоть до старших классов. Хлынула кровь, неукратимо начало темнеть в глазах. Затошнило. Было шумно, учителя носились туда-сюда вокруг маленькой хрупкой школьницы, девочки что-то верещали… Ну и больно было, конечно было. Митя тогда сильно испугался, руками держал ей лицо, кровь вытирал, пока учителя и мед сестра не прибежали и не вызвали скорую. После этого Соня вообще решила больше не стараться найти себе подруг. Пока мальчики считали ее бедной пострадавшей, жалели ее сломанный носик и приносили шоколадки домой, девчонки начали сторониться: мол странная, неуклюжая. Вообще-то обидно было. Немножко. В общем, таким образом Соня выучила три важных урока. Первый — всегда смотреть под ноги и не прыгать через резиночки. Второй — не дружить с девочками. Третий — нос бить больно.

***

Если б не Гром, Ливень молчал,

Ливню какое дело?

Гром расстегнул Ливню колчан,

А там дождевые стрелы.

С тучки на тучку — ближе к земле

Мне бы убраться по-мирному!

Я бы спустился вниз по стреле,

Если б она не пунктирная.

Картинка посапывающей старшей сестры стала расплываться перед глазами. Тени прыгали с дивана на стул, на пол и на саму Веру; взгляд затуманился, стало тяжело удерживать внимание на чем-то конкретном; слова песни перестали иметь смысл и превратились в неразборчивое мычание на фоне. Громоздкие коробки с белеющими квадратиками-надписями сливались с полупустым книжным шкафом в единообразную кашу. Тюль тихо дышал ночной прохладой, вздымаясь полупрозрачной тканью занавесок. За окном проезжали редкие машины, отражаясь на потолке белыми бегающими полосами света. Соня прикрыла глаза - наконец-то она могла погрузиться в дрему. Как же давно она не засыпала в спокойствии... Уже с пол года сон у нее ни к черту, даже таблетки снотворные перестали ей помогать. Соня измотала себя до нервных тиков и выпадающих волос, организм девушки явно не был готов к такому повороту их беспечной жизни. Чем-то она даже завидовала бесконечно уставшей сестре - та вырубалась везде и при любых обстоятельствах за минуту, всегда слышала будильники и всегда подскакивала с первых намеков на солнце. И рвение к жизни у нее не утихало будто никогда, било ключом даже в самые тяжелые дни. Девушку и сутки медсестрой не страшили, и воспитание ребенка, и муж на крайнем Севере. Из нее не уходило это стремление к чему-то, извечное желание всего... Софе бы так. София ощущала себя в общем плане проигрывающей по всем фронтам своей сестре. Нет, конечно, Соня не считает себя сильно хуже Веры. Она вообще Верке не завидовала, как минимум ее усталости. Но девушка, объективно говоря, вышла куда амбициознее, нежели младшенькая, которой чуть ли не с рождения велели ровняться на Веру. Раньше девочка грустила, что хуже, потом злилась, что ей вообще нужно на кого-то там смотреть, а сейчас она решила, что просто перепрыгнет планку. Недосягаемый, чистый и чуть ли не святой образ Верочки в глазах мамы и отца, которые считали, что только благородная профессия достойна уважения (в частности врачи и все к ним причастные), Сонька решила перебивать куда большими ставками, раз уж с биологией и химией не сложилось. Она решила поступать в Питер, на архитектурный. Ведь рисовала она и вправду чудесно, даже областные конкурсы выигрывала. И особо больше она и не умела, разве что по-английски и по-немецки говорила хорошо. А Санкт-Петербург... Красивый город, в котором девушка никогда не была, культурная столица, менталитет которой ей не был знаком, великая история, которую она уже вызубрила от корки до корки. Так-то Питер Софе был незнаком от слова совсем, только по Гугл-картам и картинкам в ВК. И вбросила она это в порыве злости отцу, твердившему, что у дочери его ни целей, ни достижений нет. А потом подумалось ей: "А почему бы и нет?". В Краснодаре ее держат только подруги и привычный уклад жизни. Но подруг можно и в архитектурном найти, а вот шанс съехать от мамы и зажить гордой самостоятельной жизнью в прекрасном месте упускать нельзя. Только вот грезящий завтра переезд вышел ой как некстати. Он вообще добавил всем головной боли. И начались все накладки даже не с перевоза всех вещей, а с лицея и ее диплома... А вообще, зачем Соне сейчас об этом думать? Ей приятнее вспоминать детские прогулки и игры с другом Митей, чем вновь думать о том, что будет потом. Сейчас хочется отдохнуть. Так что... пусть об этом думает завтрашняя Соня.

Воспоминания стали смазанными, отрывистыми, пятнистыми. И оттого приятнее и светлее было за ними наблюдать, погружаясь в сон. Уже не виден ей был ни третий класс, ни Митька. Окунувшись с головой в прошлое, невольно вспомнила она усиленно забытое. То, что не хотелось доставать, потрошить, проговаривать, о чем не хотелось думать. Предстал перед Софией один день, жаркий июльский день, день лета ее третьего класса, день очередной прогулки с ней.

***

На улице было очень душно, пекло стояло невыносимое, воздух застоялся, нагрелся практически до сорока градусов. К резиновому покрытию на детской площадке липли сандали. Присесть где-то было невозможно: только если человек не захочет ожог одного места. На небе - ни облочка. Они сидели вдвоем на полностю пустой улице. Соня - на краю скамьи, там, где тень от раскинутого дерева скрывала ее от палящего солнца. Она - рядом со скамейкой, на земле, прислонившись спиной к стволу сосны. Смотрела на Соню самыми преданными в жизни глазами, какими только могла. У нее вообще глаза были особенными: большими-большими, черными настолько, что зрачков не было видно на фоне радужки, обрамленными длинными густыми ресницами. И в целом она была особенной, не похожей на других девчонок, которых она обычно видела во дворе или в классе. Она была смугленькой, темнее кожей, чем сверстницы, и волосы у нее были темные, по цвету как шоколад, коротко остриженные. Настолько коротко, что по ней и не скажешь так сразу, мальчик перед тобой или девочка. Сейчас отросли немного, конечно, но раньше... Она смотрела на Соню, улыбалась лучезарно, поправляла рваную майку на плече, лямка которой вот-вот оторвется. Мазала грязью лицо, почесывая щеку. Слушала внимательно, вникая в каждое слово, исходимое от Сони. А София возбужденно рассказывала тогда своей подруге что-то, даже уже неважно что. Просто верещала про школу, про Митьку опять, который сегодня сидел дома и болел. Много размахивала руками, поблескивала сероватыми глазками, перекидывала туда-сюда свои косы. А она ее слушала. Сонька даже имени ее не знала, или не помнила. Может, услышала один раз, и тут же забыла, а спросить опять постеснялась. Поэтому называла ее также, как та Соньку иногда - "дустдухтари". Вот так и гуляли. Где-то из-за спины ее кличат: — Со-о-онь! Со-о-оня-я-я! Соня! — Вера стояла вместе с Денисом у крыльца их дома. — Чего? - кричит в ответ девочка, оборачиваясь. — Иди домой, три часа дня уже, есть пора! Мама суп уже погрела, давайте, завязывайте! Вера надрывала горло, чтобы доораться до сестры, сидевшей во дворе. — Ща! Минуточку! — Сонечка отвернулась обратно к подружке, спрашивая уже ее. Девочка смотрела уже не с восхищением, но с помесью разочарования и испуга, — слушай, меня домой зовут, давай потом продолжим? Ты тоже сходи поешь, ты с утра сидишь тут. В ответ девочка, поднимаясь с земли и отряхивая шорты, мычит еле слышно: — А, да я... да дома все равно есть нечего. Но ты иди, покушай, я тебя тут подожду, если захочешь еще погулять, — в конце говорит громче, но Сонечка то все слышала. Игнорирует вторую половину фразы. — В смысле нечего есть? — Ну, мама к родственникам уехала до конца месяца, так что дома кроме хлеба есть нечего. Да ничего, там вроде Костя обещал с зарплаты купить чего-нибудь, — тем временем Вера уже подошла к девочкам. Той надоело дожидаться сестру. Верка оглянула подранную и грязную девчонку рядом со своей сестрой. Поджала губы и выдохнула с сомнением: — Так... Давай, поешь с нами? У нас там суп куриный, ты такой ешь? — Ем, я все ем. — Ну вот. Не думаю, что мама на тебя тарелку пожалеет. Ты, вроде как, не толстый... — нахмурилась и вгляделась получше, — Толстая. Короче, Сонь, бери свою... подружку, да, и идите есть уже. Уговаривать долго не пришлось. Через пять минут подруги сидели, уткнувшись каждая в свою тарелку, пока Верка что-то тихо обговаривала с мамой и Денисом в прихожей. Гостья угрюмо, но активно ела свою порцию, почти не жуя. Ложку держала трясущимися руками, теперь чистыми. Глаз не поднимала, в целом будто старалась не шевелиться лишний раз. — Если невкусно — не ешь, — София тихонечко поинтересовалась. Неловкость ситуации росла с каждой секундой, пока девочка напротив продолжала второпях есть, стуча ложкой. Метнула испуганный взгляд на Соню, а затем поднесла тарелку к губам и выпила остаток разом. Брякнула посудой, поставив на стол. "Дустдухтари" помолчала еще немного, сгорбившись, а потом тихонечко затряслась и заплакала, прикрыв ладонями лицо. София так и осталась на своем стуле хлопать глазками от смущения и водить ложкой по пиалке, наблюдая, как всхлипывает подруга. Софа, кажется, впервые за эти три месяца видела, как та плачет. А затем приятельница также внезапно распрямилась и посмотрела прямо в серые глаза напротив: — Спасибо, Сонечка, спасибо. Было очень вкусно, правда. Спасибо, я... прости меня, прости, пожалуйста, — и по щекам вновь потекли слезы, но теперь хотя бы она улыбалась. Так Сонечка и осталась сидеть напротив своей рыдающей ни с того ни с сего подруги, наблюдая. И сейчас ей виделось, как красиво блестят ее полные влаги глаза, как никогда теплые; как мило улыбается она, широко и ярко, благодарно; как красиво скачат на ее смуглом лице солнечные лучи через тюль на окнах; как ярко и живо выглядела она в тот момент. И так приятно на душе стало, так тепло, и уже вовсе не душно. И запомнит Соня ее такой: улыбающейся, сытой и рыдающей, под золотом лучей, под зноем июльского солнца, под радостью быть подругами. И уже даже за Митьку не так обидно, что не гуляет, что болеет. У Сонечки ведь есть такая хорошая подруга.

***

С тучки на тучку — шире шаг!

И не нужна тут смелость —

Нужно просто лежать и смотреть

В небо иссиня-белое.

Синее. Белое. Небо.

Постепенно светлый и чистый образ в голове растворился, контур исчез, а на месте приятного и теплого воспоминания осталась лишь пустошь и гладь спокойствия. Умиротворение заполнило сознание, было легко и приятно, так невесомо. Тело в эфемерном пространстве ощущалось бархатом, лежало нигде и растворялось в осязаемом ничем. Было тихо… Внезапно где-то издали что-то звякнуло. Так неприятно, мерзко. Однако волшебное чувство дремы не спешило уходить. Разум неприметно игнорировал раздражитель, чей звон нарастал в ушах с каждой секундой все больше и больше. И спустя некоторое время начало неприятно тянуть в реальность. Руки начали осязать под собой скомканную ситцевую простынь, тело стало иметь вес, ноги ощущали неприятный сквозняк. Голова начала гудеть, но непонятного происхождения трель не унимала своего шума. Соня нахмурилась, с заспанным недовольством поморщилась. Накрыла ладонями лицо, с тяжестью продрала глаза. Посмотрела в потолок, поморгала тупо, еще не совсем проснувшись. Устало раскинула руки в стороны, повернулась на бок, к источнику ее недовольства. На постели рядом с ней трезвонил будильник, напоминая о времени подъема. Девушка, раздраженно выдохнув, выключила телефон, наслаждаясь наступившей тишиной. Отвернулась в противоположную сторону, кое-как передвигаясь, вновь закрывая глаза. Хорошо… Было бы, если бы с кухни не начали доноситься новости, где привычным ровным голосом ведущий объявлял о наступлении долгожданных выходных, о ясной погоде и о жирафах в краснодарском зоопарке. А еще было бы чудно, если бы ее не выдернули из сладкой неги бойкие возгласы Веры, ворвавшейся в комнату: — Соф, ты что, спишь еще?! А ну подымайся быстро, собираться пора уже! Ну, ну, чего разлеглась? Солнце, вон, уже встало, ты посмотри! — сестра быстрым шагом прошлась от двери до окна, раздвинула шторы, судя по звукам. Спальню тут же осветило мартовским солнцем, заставив зажмуриться. Верка таким же шустрым темпом зашагала прочь из комнаты, — все, давай, хватит дрыхнуть, там мама уже готовит во всю, а ты все… Поднимайся, короче, быстрее, а то мы ничего так не успеем. Мне еще Артема собирать, не хватает тут только тебя… — и удалилась прочь. София обессиленно откинулась на спину. Во рту пересохло, голова расказывалась неимоверно, глаза болели. Девушка разглядывала ползущие по потолку рыжие пятна солнца, собираясь мыслями в кучу, попутно пыталась вспомнить кто она вообще и где находится. И чего это Вере надо было так орать с утра пораньше? А отец где, интересно? Все эти вопли телевизора про спортсменов, кряхтящего Артемку с его яблочным пюре, стучащую посудой маму и бесящуюся Верку ну просто нельзя было не слышать и спать дальше. Значит, ушел куда. Козел. Может, покурить вышел, чтобы маму не видеть. Ну и пусть идет к черту. В ушах уже не было наушников — белый провод валялся на полу. Интересно, это Сонька так ночью вертится, что вырвала их, или кто-то ночью вставал и убрал их куда подальше?.. Телефон показывал девяносто процентов заряда и почти пять утра. Значит, смогла поспать она часа три от силы… кошмарно. Отеки будут. И голова болеть будет. Еще немного повалялась, смотря в одну точку, моргала туго. Слушала, как за открытой дверью громыхают тарелки, как мама кормит племянника, как Верка все еще бесится и бегает туда-сюда. Переживает. Жаль с ней будет расставаться. — Твою ж мать, — устало выдохнула Соня, закинула руки за голову и рывком поднялась с постели. Нужно было уже начинать этот день. Этот странный, долгий, нервный и выматывающий день. Он, к сожалению, настал. Теперь его предстояло просто перетерпеть. Просто переждать какое-то время, и все будет, как прежде, ведь правда?

Март, две тысячи семнадцатый год. Краснодар.