Чернобай

Одуванчики были примерно повсюду. Они лежали жухлыми веревочками на траве, уступая место новым первоцветам. Они лоснились по асфальту осевшими облачками, перепутавшись с каким-то пухом. Они витали в воздухе белыми парашютиками, поддуваемые прохладным ветерком. А еще они мерзко липли к саднившим краснючим коленкам и мокрым щекам. Одуванчики лезли и лезли в рот и нос, заставляли чихать, плеваться, кряхтеть. Руки, которые поочередно терли то лицо, то кровь с ранок, ощущались до того грязными, что хотелось их вымыть хорошенько, а лучше дважды, да с хозяйственным мылом. Сонечка ревела в голос, содрогаясь на скамейке, прятала лицо, зная, что никто ей сейчас не поможет. Ведь, как назло, сегодня все сидели по домам. Валя с друзьями делали какую-то большую и сложную подделку из палочек и шишек (которую Соня сдала еще неделю назад); Митька же маялся дома с отитом. В итоге сидела она в не очень гордом, но одиночестве в самый разгар обеда в чьем-то дворе, на ярко-зеленой скамеечке около большого-пребольшого клена. Девочка утерла ладони о штанины, глянула вновь на крону раскинувшегося во дворе дерева и вгляделась получше в ее проблему. Там краснел стыдливо тканый большой треугольник с желтенькими звездами, от которого отходила спутанная в ветках ниточка. Нет, не достать, Сонька даже лазить по деревьям не умела совершенно, она уже пыталась, попробовала, рухнула вниз, ободрала колени, руки… Как же так угораздило?.. И ведь домой пора: уже почти три часа дня, мама скоро поинтересуется, где же ее дочь пропадает, пошлет Верку ее искать… — Ты чего ревешь? — из-за плеча кто-то поинтересовался. Сонька икнула и дергано обернулась. Обпершись на спинку лакированой лавочки, над ней склонился чумазый и выбритый пацаненок. Лет ему было десять, ну, может, двенадцать от силы. На голове у него забавно торчали иголочками темные волосы, через которые просвечивало солнышко; на смуглых щеках играл румянец и чернело пятно сажи. — А ты что тут делаешь? — девочка попятилась назад, продолжая рыдать. — Гуляю просто. — Зачем? — тупее вопроса Соня в истерике придумать, видимо, не могла. — Хочу и гуляю. Нельзя что-ли? Девочка лишь продолжила всхлипывать. Мальчик на это только хмыкнул и, ловко перескочив через лавочку, уселся рядом. — Так шо ревешь-то? Соня, сама не знамо зачем, решила рассказать. Не особо верила, конечно, что ей помогут, но почему бы и нет? Все равно пожаловаться некому. Она тыкнула пальцем в сторону клена: — У меня воздушный змей порвался, улетел в дерево, а я лазить не уме-е-е-ю-ю-ю, — девочка, завывая, вновь разрыдалась. — Мне его вчера подарили, папа привез. Он такой красивый… Но-о-овый… У меня прямо в руках веревочка порвалась, он улетел, и все… Парнишка почесал тонкую шею и шмыгнул носом. — Это он там? — тыкнул туда же, где и застрял воздушный змей. — Да-а-а! — Ну все, не реви, сейчас все будет. Мальчишка мгновенно забрался на дерево, отталкиваясь от сучков и еле заметных выступов, цепляясь за кору руками. На плечах и на спине у него проступили мышцы, хотя с виду ребенок казался весьма худощавым: из-под задравшейся дырявой майки, уже отжившей свое, виднелись торчащие ребра и впалый живот. С его ступни упала вниз потертая сандалия, поднявшая небольшое облачко пыли. Сам мальчик уже был где-то высоко-высоко, на четверенках аккуратно передвигаясь по толстой ветке поближе к воздушному змею. Наконец, настигнув застрявший яркий треугольник, он сел и, аккуратно балансируя, принялся выпутывать веревку и ткань. Соня боязливо смотрела на него, внутренне содрагаясь и надеясь, что новый знакомый все-таки не упадет. Но паренек не упал: вытащив-таки змея, он с голой правой ступней и одной свободной рукой также быстро спустился, юркнув прыжком вниз, когда до земли оставалось метра полтора-два. — Ну вот и все, держи змею, — мальчик протянул ей черными от грязи руками потеряшку, широко и кривозубо улыбаясь. В его, на удивление, больших глазках сверкало счастье и удовлетворение. Сонечка со всей возможной благодарностью расплакалась вновь, на этот раз от облегчения. — Спасибо тебе огромное! Я уж думала, что все, не увижу его больше. Спасибо! — девочка взяла свою игрушку и аккуратно приобняла спасителя ее спокойного вечера. — Ой, да не стоит… Я же так, тут ничего сложного. — мальчик смущенно отстранился и надел сандалию. На его загарелой шее проступили аккуратно косточки позвонков, завились маленькие неаккуратные колечки волос, переходящие в короткую лысину. Сонечка глянула на следы то ли сажи, то ли копоти сперва на летучем змее, а потом на руках у смуглого паренька. — Почему у тебя руки такие черные? — А… — мальчик разогнулся и неловко обтер грязь об шорты. — Я отцу помогала с машиной, а потом уголь таскала соседям. Запачкалась вот… Извини. Соня в недоумении уставилась на собеседника. Почему таскала, а не таскал? Он же парень, почему говорит тогда как девчонка? — В смысле таскала? — В прямом. Что не так? — Почему ты так говоришь? Ты же мальчик. Это неправильно. — В смысле мальчик? Я девочка! Ого. Неожиданно. Это странно. — Почему ты тогда лысый? — Просто постригли так. У меня пару недель назад косы были до пупка. — Зачем тебя побрили? — Соня положила змея на лавочку, рассматривая теперь уже девочку с головы до ног. Только сейчас она заметила, что у нее были сережки, маленькие аккуратные камушки, в ушах. — У нас нет денег на шампунь, поэтому отец купил мыло, а нас постриг. Только сестре моей хвост оставил, не знаю почему. Но отец всем говорит зачем-то, что у меня вши. Хотя у меня их нет, он мне сам так сказал. А со мной теперь из-за «вшей», — девочка наигранно поставила в воздухе двумя пальцами кавычки, глубоко вздохнула в возмущении и еще раз повторила сказанное, будто забыла, о чем до этого шла речь.— Со мной никто не гуляет. — Так а… ты скажи им, что это неправда? — А кто мне поверит? Я для них… — девочка понизила голос и проговорила еле слышно — Чурка я для них, чего меня слушать… Соня последнего не услышала, посему решила сменить тему: решительно быстро протянула руку и с лучезарной улыбкой самого милого ребенка, каким только могла быть, представилась. — Я Соня. Давай дружить? Ты так круто по деревьям карабкаешься! А еще у тебя глаза и уши прикольные. Я бы хотела себе такую подругу красивую. Собеседница в ответ раскраснелась, рассмеялась, но на рукопажатие ответила. — Ха-ха, да ладно уж… Хорошо! Будем дружить! Я-

***

Две тысячи десятый год.

Гулькевичи.

Март, две тысячи семнадцатый год.

Усть-Лабинск

Соня еле ловит Любу, споткнувшуюся о порожек между холлами. — Вот же ж блядство! — Аккуратнее! Не летай, пожалуйста, тут куча витрин вокруг. А там — кафель. — Да уж стараюсь… Девушки прошли в узкое помещение туалета с тремя кабинками, обосновались в самой дальней и хоть немного просторной. Люба уселась на сиденье унитаза, Соня же пристроилась у стенки, обпершись о грязную плитку. Пахло хлоркой, дешевой туалетной бумагой и клубничным мылом для рук. Тусклая желтая лампочка под потолком помигивала мерзкими вспышками. На полу валялись разбросанные грязные туалетные бумажки, под мусоркой лежали чьи-то ноты. На хлипкой белой двери аляписто красовались разноцветные надписи. Среди признаний в любви и ненависти цепляла одна крупная черная завитушка — «Казанцева тупая сука». Соня пальцем потерла каракули про преподавателя. Убрать надпись не вышло: маркер, видимо, спиртовой или перманентный. — Не хочешь присесть? — Не-е-е… Мне уже этих табуреточек хватило… Попа квадратная. — Ну, тогда посижу я. Вчера нас на час на репетиции задержали — я так упахалась. Еще мозоль натерла прям на пятке… Гадство. София с каждым годом все больше удивлялась трудоспособности подруги. Та с пяти лет и вот до сих пор занималась спортивными бальными танцами — и это было действительно удивительно, потому что с класса восьмого нагрузки, особенно художественной, было немерено. При чем занималась не абы как, а профессионально, даже награды брала и берет до сих пор. Пашет сперва на уроках, потом в позе креветки страдает за мольбертом, а затем до позднего вечера тренируется в зале. Соня тоже занималась спортом — гимнастикой — но бросила в классе шестом. Вроде как недолго прозанималась, пару лет всего, но вот колени и стопы все равно умерли. С тех пор у нее спец группа на физре и пробежки раз в вечность. Надо бы начать бегать, а то уже поправилась килограммов на пять… — У вас щас что? — История искусств… Скука такая, уже не могу… Люба достала электронную сигарету и медленно, со вкусом затянулась. Завоняло все той же самой вчерашней дыней. Соня поморщилась: — Так она тебе нравится или нет? Зачем продолжаешь курить? — Она же дорогущая, жалко выбрасывать. Сонечка устало прикрыла глаза. Все вокруг уже троилось — она полночи провела за незаконченным натюрмортом, о котором забыла, и сдача которого будет через час. В итоге ехала она на утренние занятия с квадратной головой и без сна вовсе, с выстраданным натюрмортом и трясущимися руками. В маршрутке почти проспала остановку, еле вытащила планшет и сумку из двери, завтракала почти на бегу, лишь бы успеть на занятия. — Как ты вообще? Не простыла вчера? — Люба сделала еще одну затяжку, выдохнув затем пар в сторону. В соседней кабинке кто-то тихо простонал. — Пиздец, чем они там вообще занимаются? И главное, туалет-то женский… Неуж-то парня сюда притащила? Или?.. — Люба, говори потише, они же услышать могут… — Ой, ну да, они бедные-несчастные мои комментарии услышат и умрут от культурного шока, при этом трахаясь в ссаном школьном туалете? Извини, но из нас всех тут краснеть и прятать трусы должны они, а не я. — в соседней кабинке застонали громче и протяжнее, заскрипела сидушка унитаза. — Но как видишь, им до пизды на наше присутствие. В дверь громко постучали. За ней какая-то девочка раздраженно завопила: — Девки, открываем дверь, минут пять уже сидите, люди тоже в туалет хотят! — Пошли нахуй! Вон еще две кабинки, к ним стучитесь! Там вообще люди ебутся, вот их и выгоняйте! — Люба в ответ тоже рявкнула. В выражениях она не особо стеснялась, потому что знала, что все учителя все равно ходят в другой, отдельный туалет. Подруга разочарованно посмотрела на нее. — Любаш, ну зачем ты так?.. — А нехуй за чужой забор лазить, пусть свою черешню жрут. Сами небось сидят дольше всех… Девочка за пластиковой дверцей тем временем все ругалась, выгоняя уже других поситителей туалета из кабинок. — Так как вчера вечер прошел? — Да нормально вроде, все хорошо. Не спала, конечно, но я тебе уже писала это. — Ага. — А ты сама как? Люба затянулась еще раз, смотря вникуда. На ее бледно-зеленом от недосыпа лице залегли страшные черные тени, скрывающие впалые глаза под бровями, полные поджатые губы и подбородок. Она хмурилась и щурилась, когда лампа над головой особенно мерзко коротала. Девушка согнулась к коленям, голыми локтями становясь на грязный в красках фартук. Закрытая сидушка унитаза под ней неприятно скрипела. — Да мне вот… Валя вчера написал. — Любка исподлобья глянула на Соню. — В смысле? — та аккуратно спросила. Она пока не поняла, это претензия или новость. — Да в прямом. Нашел страницу в ВК, через твою, наверное, написал мне вчера часов в девять вечера. Спросил, как мне прогулка, как мне компания, кто я вообще, с кем пришла на встречу… — Так и что плохого? — София поправила кофту на молнии под грязным фартуком. — Он мне не нравится. Странный такой… — Чем не нравится? Девушка поморщилась, язвительно прокомментировав: — Да он долбоеб какой-то, — Люба откинулась назад, вдыхая пар электронки. — Во-первых, он жирный. А это уже- Тут Соня перебила: — Разве жирный? Вроде полненький просто. Да и что такого? У тебя какие-то странные предрассудки. — Сонь, ну не тупи! Вот что красивого в толстых мужиках? Это же зашквар. Только конченым такие нравятся. Он же еще хиленький небось, свои чипсы жрет и кофе за счет девушек пьет. Альфонс ебаный… — Ладно уж тебе, он же просто шутил. Он мне потом деньги перевел на карту. — Ну все равно, — девушка уже не выглядела настолько измученной, оживилась, продолжила гнуть свою линию. — Он пиздец какой стремный. Прыщавый весь, постоянно какие-то идиотские фразы говорит, доебывается до всех. Ну хоть шутит иногда нормально, и на том спасибо. Соня устало улыбнулась. — Ну вот видишь же, не все так плохо. Он вообще нормальный мальчик, я уверена. Зря ты так про него. — Соня вроде закончила фразу, но потом, немного погодя, добавила. — А ты вчера с ним общалась? — Ну так, немного. По переписке он поприятнее будет. Видать, думать начинает, прежде чем отправить хуйню. А еще у него стикеры такие! Смотри, — Люба достала телефон и быстро показала сообщения с картинками разных смешных зверей и сексуальной демонессой с разными эмоциями. Тихонько хихикнула. — Ору просто. — Вот видишь, а ты говорила: «Долбоеб». — Люба на последнем слове немного дернулась. — Он же тоже не дурак, понял, что перебор, когда вчера начал жестить… — Да, только понял он это с пинка. Люба замолчала, уткнулась в телефон, просматривая пришедшие ей сообщения. — Ты планируешь с ним дальше общаться? — М-м-м… Не знаю, честно. Смотря, насколько он долбоебом будет. Он истории угарно рассказывает, шутит забавно. Пишет сам первый. В каком-то смысле он даже и норм, наверное… Не знаю. Я запуталась. — девушка открыла страничку в ВК и стала разглядывать фотографии. — Бля-я-я, он еще и бухает… Треш. София с толикой сарказма ухмыльнулась. — А ты прямо-таки сама за чистый ЗОЖ? — Я хотя бы в адеквате всегда остаюсь, не валяюсь нигде пьяная и не блюю направо-налево. — Так и он вроде тоже… — Ой, все, проехали. Короче, может, пообщаюсь с ним пару дней. Чего бы и нет. Посмотрим. — Понятно… Девочки помолчали еще с минуты две. — Слушай, Люб. — Чего, зай? — девочка продолжила листать ленту социальной сети, поправляя кудри челки. — А ты… помнишь со вчера из кафе ту девушку? — Соня замялась, спрашивая с медленно и будто выуживая из себя слова. — Которую? — Бариста из кофейни. — Люба нахмурилась и глянула в сторону подруги. Медленно выдохнула пар. — Ну, с волосами такими, во все стороны, — нахмурилась еще сильнее. — Ну, «Егора»! — А-а-а! — до нее, наконец, дошло. — Да-а-а, помню вроде. А что такое? А то, что Соне все-таки захотелось поделиться своей мысленной жвачкой, которую она уже с часов десять разжевывает и все никак не выбросит. Она всю ночь, пока писала натюрморт, прокручивала в готове то лето, их прогулки, ее саму, кофейню… Особенно много девушка вспоминала их первую встречу той весной, после которой у Сони, наконец, появилась первая в жизни подруга. Соня от тоски и нервов обняла себя руками и принялась рассматривать плитку на полу. Фу, какие же тут грязные швы! Блин, еще и кровь… — А девочку из моего детства, с которой я еще дружила летом, лет семь назад, я тебе про нее рассказывала. Ее помнишь? — Эта та лысая и с сестрой умственно-отсталой? — Люба покрутила у виска. — Ну сестра там не совсем такая была, да там и не только сестра… — какие же у Любы туфельки красивые. — Не важно! — Ну да-да… она. — бумага вон из-под другой кабинки торчит. Кстати, стоны там уже прекратились. — Ну и? — Ну короче… я думаю, это один человек. Люба отвлеклась от телефона и уставилась на Соньку. — Серьезно? — Я думаю да… Они очень похожи, я тебе же фото показывала. — А, да… ну да, кстати, похожи. Капец… Капец, и вправду. — И… что думаешь по этому поводу? — Не знаю вот. Мы же в одной школе вроде как учимся… Видеться будем… — София переключилась на надписи на стенках кабинки. О, интересно: какая-то девочка написала пожелание Вове из пятого «В» утонуть в туалете. Ну и детки сейчас пошли… — Ты хочешь с ней общаться снова? Ну, если будет возможность. — Хотелось бы, конечно. Но я не могу сказать, случится ли это. Если получится, я буду очень рада. Но мы же расстались на не очень приятной ноте, верно? Да и она меня как-то вроде не помнит совсем. Не знаю, короче… — Ты не виновата, что вы так перестали общаться. Ты была ребенком и не могла контролировать обстоятельства. Да и кроме «Аськи» способов связаться с ней у тебя не было. А вам тогда лет по десять было, куда вам телефоны нормальные? Не вини себя короче, Соник, это не твоя ответственность. — Люба нежно погладила ладонь подруги. — А если что, я сама заставлю ее с тобой говорить. Даже если не захочет. Ты только скажи. Соня тихонько посмеялась, любуясь зелеными глазками подруги. — Я по ней скучала. Даже имя ее забыла, а все равно скучала. Искала же, правда ведь искала. И у родителей спрашивала, где она, как она… Интересно, какой она выросла? — Я думаю, вы рано или поздно увидетесь еще. Поговоришь с ней, обсудишь все. Уверена, она тебя вспомнит. Как уж такую принцессу, как ты, забыть? Тут надо ебланом быть полным. — Хи-хи-хи! Спасибо тебе большое, Любаш… я тебя люблю. — Я тебя тоже, зай. Не грусти из-за фигни только. Все у тебя будет. И девочка эта с тобой эта поговорит обязательно. Вот увидишь: еще подружитесь, будешь вместо меня с ней в монастыри на пленеры ездить. Любаша последний раз занятулась электронкой и упрятала ее в карман брюк. — Пойдем водички попьем? — Пошли… — Соня неохотно открыла щеколду на пластиковой хлипкой двери, и девочки удалились прочь из уборной. Они шли по просторному холлу, уставленному витринами со скульптурами учеников. Углубляясь дальше в здание художественной школы, девочки решили остановиться в помещении с диванами и стелажами, заполенными доверху книгами. На оштукатуренных шершавых стенах красовалась фреска, сделанная под античный стиль. Девочки, попив, разместились на старых кожаных диванчиках. Сонечка прикрыла глаза и растеклась по обивке усталой кучей человекоподобной амебы. — Послезавтра в школу уже… — Бля! Точно! У меня же преза по истории! — Люба подорвалась на месте и принялась судорожно искать что-то в телефоне. — И ты ее, конечно же, не сделала? — Сонечка положила голову на плечо подруги, принялась поглаживать спину и смотреть в приложение электронного дневника. Там быстро мелькали школьные предметы, оценки, рейтинг успеваемости… а вот и домашнее задание на понедельник. — Мне что, делать нечего? Конечно нет. — девушка открыла урок истории и быстро прочитала написанное. — Да ебаный страус, сунь мне лапу в анус! Она еще контурную карту задала… И по литературе там сочинение! Дерьмо-о-о… — Люба спозла с дивана на пол, скрючившись. Корпусом и головой лежала еще на диване, но колени уже уперлись в пол. — Тебе помочь? Может, презентацию сделать? Я тебе ее могу так отдать, на флешке. — А ты? — Она задала только тем, у кого оценок мало, или кто написал прошлую работу плохо. У меня пока нормально вроде все. — Сонь, если ты сделаешь, я тебе… я не знаю, что я тебе сделаю, но что-нибудь точно придумаю! Спасибо огромнейшее! — Да не за что, — Соня запустила руку в любкины оформленные кудри, пропустила сквозь пальцы несколько мягких пружинок. Люба окончательно села на пол, прижалась спиной к коленям подруги, подвинулась поближе и откинула голову, подставляясь под поглаживания. Прикрыла глаза. То была суббота, долгая и тягучая. На улице от вчерашнего ливня осталась мерзкая, холодная морось, хотя завтра-послезавтра должно было потеплеть. Такая, которая вроде и не дождь, а все равно весь мокнешь. Соня, пока ехала, в руках держала не уместившиеся в сумку эскизы и несколько работ, так те от влажности все вспузырились и погнулись. Пришлось бежать к Мухиной и класть под пресс все испорченные листы, а потом повторно их лачить. Вообще, Мухина, что была некоторым подобием классного руководителя, в итоге сказала, что пока Соня идет на красный диплом. Это было неожиданно, ведь она сама лично проставляла ей за некоторые экзамены четверки. Но та что-то пробухтела про «среднеарифметическую оценку», показала какие-то каракули в журнале и сказала, что, если за последний просмотр будут стоять «пять», то диплом с отличием в итоге выйдет. Соня не прям грезила и надеялась на него, но почему нет? В конце-концов, приятный бонус к ее многолетним страданиям. — Самодурова, почему я должна тебя искать везде? Тебя Данелия Талгатовна ждет в кабинете! Вспомнишь солнце — вот и лучик. Мухина уже стояла в проходе, недовольно глядя на Любу. Мухина была старенькой, низенькой, сухой бабулечкой с тоненькой палочкой, пучком серых пушистых волос и старческими родинками на морщинистых, худых руках. Она всегда говорила тихо, даже когда повышала голос, бормотала все себе под нос и вечно что-то причитала. Очень любила побухтеть и поругать, но эти слова всегда были пусты и лишь бы что-нибудь сказать. Мухина могла говорить что угодно, бранить как угодно, но абсолютно всегда вставала на сторону ученика и делала все в его интересах. Соня Мухину любила, Мухина Соню — тоже. У них все было всегда взаимно. У Само-, ой, Любы — не очень. — Самодурова, ты меня слышишь? — Слышу, Лилия Андреевна. Сейчас пойду. — Сонечка, ты тоже к Данелии Талгатовне иди. У вас сейчас показ работ. — Мухина зашаркала балеточками прочь. Люба с нескрываемым недоумением, раздражением и усталостью вопросила: — Почему все всегда зовут всех адекватно по имени, а одну лишь меня — по фамилии? Вот почему именно я «Самодурова», а не Люба, а ты «Со-о-онечка», — наигранно-слащаво промурлыкала имя. — а не Гуртовая? — Ты преувеличиваешь, Любаш. — Да? А знаешь, как меня записала Алена? Вот угадай! — Пф, ну ладно, я поняла… — Самодурова! — Ха-ха! Ну ладно тебе, фамилия красивая. Забей. Тебя Казанцева ждет, не забыла? — Ой, бля, да… Пойдем, а? Мне даже интересно, что на этот раз по ее мнению не так… — Пошли…