«Сломанные не лечат сломанных»

«Самое страшное в любви — это когда тебя выбирают не потому, что ты нужен, а потому что ты под руку подвернулся, пока другие не пришли».

      Потом появился тот. У него было имя. Минхо его знал. Слышал краем уха в курилке, видел мельком в коридоре. Обычное имя. Не запоминающееся. Такое, какое бывает у людей, которые проходят по касательной, не оставляя следа. Но этот оставил.       Он оставил его в том, как Джисон стал задерживаться на работе. Как его пальцы зависали над телефоном, а потом он улыбался чему-то на экране. Как перестал заходить к Минхо в кабинет под предлогом «Чай закончился, одолжишь пакетик?». Герань на подоконнике тянулась к солнцу. Минхо поливал её и делал вид, что не замечает, как в груди разрастается что-то колючее. Не ревность. Ревность — это когда есть за что бороться. Это было другое. Это было знание, что тебя даже не рассматривали. Что ты был вариантом «на потом», а потом наступило «сейчас», и в этом «сейчас» оказался кто-то другой. Минхо узнал об этом случайно. Спускался по лестнице с документами, услышал голоса у служебного входа. Джисон смеялся. Не так, как смеются коллегам. А так, как смеются, когда хотят понравиться. Минхо остановился на середине пролёта. Замер. Сжал папку так, что бумаги захрустели. — ...нет, правда, я серьезно, — голос Джисона звенел, как стекло. — Ты мне тоже очень нравишься. Пауза. — Просто давай не спешить, ладно? Мне нужно... Мне нужно привыкнуть.       Голос того Минхо не разобрал. Слишком тихо. Слишком интимно. Но он услышал, как Джисон снова засмеялся. И этот смех резанул по горлу острее ножа. Ты тоже мне очень нравишься.       Минхо развернулся и пошёл наверх. В кабинет. К герани. Он сел за стол, открыл папку и долго смотрел в цифры, не видя их. Ты тоже мне очень нравишься.       А мне ты сказал: «Я боюсь, что ты провалишься в мои дыры». Тоже.       Значит, был кто-то первый. Тот, кому он сказал это раньше. Тот, кто не боялся провалиться. Тот, кто, видимо, уже провалился и теперь жил там, внутри. Минхо закрыл глаза. Герань пахла пылью и жизнью. Две недели он не писал. Не звонил. Не подходил к кофейному автомату, когда знал, что Джисон там. Он просто работал. Поливал герань. Улыбался, когда сталкивался в коридоре. Говорил «привет» и проходил мимо. Джисон не спрашивал, что случилось. Может, не замечал. Может, замечал, но боялся спрашивать. Может, ему было все равно.       А потом Джисон пришёл разбитый. Минхо сидел в машине на парковке, дослушивал подкаст, когда увидел его. Джисон шёл от служебного входа, но не к остановке, а в сторону. Просто шёл, опустив голову, зачем-то считая плитки на асфальте. Минхо выключил подкаст. Вышел из машины. — Джисон.       Тот вздрогнул. Поднял глаза. И Минхо увидел то, от чего внутри всё оборвалось. Те же глаза, что тогда, в три часа ночи. Пустые. Красные. Стеклянные. — Ты чего здесь? — спросил Джисон. Голос ровный, но Минхо слышал, как он дрожит на грани срыва. — Ждал, когда подкаст закончится. А ты чего?       Джисон посмотрел в сторону. Помолчал. А потом сел прямо на ступеньку служебного входа, не обращая внимания на грязь. — Посиди со мной.       Минхо сел рядом. Долго молчали. Мимо прошла уборщица с ведром, гремя колёсиками. Где-то сигналила машина. Джисон смотрел в одну точку. — Он не хотел отношений, — сказал наконец Джисон. Тихо, будто сам себе. — Он просто хотел забыться. Я был для него живым успокоительным. А когда успокоился, я стал не нужен.       Минхо молчал. Он смотрел, как облака плывут над крышами. Белые, равнодушные, красивые. — Сказал, что я слишком много прошу. Что он не готов к серьёзному. Что я сам виноват, что придумал себе лишнее.       Голос Джисона дрогнул. Он сжал колени руками. — А я ведь правда думал... Я думал, что если буду хорошим, если буду стараться, если буду удобным, то... Он останется. Я старался быть удобным. Очень старался. А он всё равно ушёл.       Минхо выдохнул. Потом полез в карман куртки, достал пачку сигарет. Полгода не курил. Полгода, три недели и два дня. Но сейчас вытащил одну, прикурил, затянулся. — Ты же бросил, — тихо сказал Джисон. — Бросил. — Зачем снова?       Минхо пустил дым в небо. — Чтобы не сорваться на что-то похуже.       Джисон посмотрел на него. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то живое. Не боль. Не пустота. Удивление. — Ты злишься на меня? — Нет. — Должен злиться. Я выбрал не тебя. Я выбрал того, кто даже не хотел меня по-настоящему. — Я не злюсь, — Минхо затянулся снова. — Я полтора года смотрю, как тебя ранят. И не знаю, что хуже: видеть это или знать, что я ничем не лучше их, потому что я тоже хочу тебя, но хотя бы пытаюсь не сломать.       Джисон замер. Смотрел на него. Долго. Пристально. И вдруг сказал: — Ты не сломаешь.       Минхо усмехнулся, стряхивая пепел. — Откуда ты знаешь? — Ты поливаешь герань. — ...Что? — Герань теперь стоит в кабинете. Я заметил. Ты так же с ней разговариваешь. Люди, которые умеют разговаривать с цветами, не ломают людей.       Минхо замер с сигаретой в руке. А потом рассмеялся. Не красиво. Горько. Сухо. Так, как смеются люди, которые разучились смеяться по-настоящему. — Ты даже не представляешь, как сильно ты ошибаешься, — сказал он, и в голосе его звенело что-то страшное. То, что он сам боялся в себе признать. — Я поливаю герань, потому что она не требует любви. Потому что она не уйдет. Потому что если я перестану ее поливать — она просто засохнет. Молча. Без скандалов. Без вопросов. Ты думаешь, я добрый? Я просто трус. Я выбираю растения, потому что они не разобьют мне сердце. И себя я выбираю. Себя. Всегда. Потому что я знаю, что если я однажды решу, что ты мне надоел — я просто уйду. Вежливо. С улыбкой. С объяснением, что дело во мне. И буду прав. Потому что дело всегда во мне.       Он замолчал. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Минхо выбросил её в урну. — Не идеализируй меня, Джисон. Я не герой. Я просто очень хорошо умею делать вид, что мне не больно. И что я не сделаю больно первым.       И тут внутри него, где-то между ребрами, шевельнулось то, что он никогда не говорил вслух. То, что пришло само, без спроса, как память о будущем, которого не случится: «Ты сказал, что люди, которые разговаривают с цветами, не ломают людей. А я всю жизнь только и делаю, что ломаю себя, чтобы не рассыпаться на тех, кто рядом. И однажды я просто кончусь. А ты будешь думать, что я ушёл, потому что разлюбил. Нет. Я уйду, потому что во мне не останется ничего, кроме герани на подоконнике».       Он не сказал этого. Он просто смотрел на Джисона и молчал. Джисон молчал тоже. Долго. А потом вдруг положил голову ему на плечо. — Можно?       Минхо напрягся. — ...Можно.       Так они и сидели. На грязной ступеньке. Под вечерним небом. Минхо чувствовал, как тяжёлая голова Джисона давит на плечо, и боялся дышать. Боялся, что любое движение спугнет этот момент. Боялся, что Джисон услышит, как бешено колотится его сердце. — Минхо? — М? — Спасибо, что не сломал. Тогда. И сейчас.       Минхо закрыл глаза. "Если бы ты знал, как близко я был к тому, чтобы сломать тебя своим молчанием. Если бы ты знал, как близко я сейчас к тому, чтобы сломать тебя правдой." — Не за что, — сказал он.       Внутри него крутились другие слова. Те, которые он никогда не скажет. Те, которые можно только думать, глядя, как ветер шевелит волосы Джисона. «Ты выбирал других, а я ждал. Не потому что надеялся. А потому что ждать было единственным способом быть рядом, не причиняя тебе боли. Оказывается, я ошибался. Самое большое страдание — это знать, что тебя любят, но не могут выбрать. И я причинял тебе эту боль каждый день просто тем, что существовал и ждал». — Ты чего задумался? — спросил Джисон, не поднимая головы. — Ничего. Смотрю, как облака плывут. — Красиво? — Ага.       Врал. Он смотрел не на облака. Он смотрел на то, как тени от ресниц Джисона ложатся на щеку. И думал о том, что это, наверное, самый счастливый момент в его жизни. И самый мучительный. Потому что в этом моменте он — просто плечо. Просто опора. Просто тот, кто придёт в три часа ночи, если напишут «мне страшно». А внутри разрывалось сердце. «Ты пришел ко мне разбитым, сел на ступеньку и попросил посидеть рядом. А я сидел и думал: вот он, момент. Вот она, возможность. Скажи ему. Обними. Поцелуй. Забери. А потом я посмотрел на твои руки и увидел, что они всё ещё дрожат от чужого прикосновения. И я просто дал тебе опереться на плечо. Потому что брать тебя, когда ты ещё не высох от слез по другому — значит красть. А я не вор. Я просто дурак, который поливает герань и ждёт, когда ты научишься стоять сам». — Минхо? — М? — Можно я ещё немного посижу? Не хочу домой. — Сиди сколько хочешь. — А ты? — А я никуда не тороплюсь. Меня дома теперь даже герань не ждёт.       Джисон тихо хмыкнул. — Ты действительно странный. — Знаю. — Это хорошо. — Что? — Что ты странный. Таких, как ты, больше нет.       Минхо промолчал. Потому что не знал, как сказать, что он не хотел быть единственным в своём роде. Он хотел быть выбранным. Но выбранным был не он.