«Сломанные не лечат сломанных»

«Самое страшное — не когда тебя бьют. Самое страшное — когда тебе дают всё, а ты понимаешь, что внутри тебя нет рук, чтобы это принять».

После дня рождения Минхо. После того, как Джисон сам сказал: «Я хочу попробовать. С тобой». Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут. Огромная, невыносимая вселенная, в которой Минхо разрешили быть счастливым.

День первый

      Минхо проснулся и не сразу понял, что случилось. Что-то было не так. Что-то было правильно. В комнате пахло кофе. Из кухни доносилось тихое напевание — Джисон не умел петь, но делал это постоянно, когда думал, что никто не слышит. Минхо лежал и смотрел в потолок. Сердце билось где-то в горле. Он провёл рукой по простыне рядом с собой — ещё хранила тепло. Значит, Джисон встал недавно. Значит, он здесь. Значит, это не сон. Это правда. Это не сон. Он здесь. Он мой.       Он вышел на кухню босиком, в старой футболке, с взлохмаченными волосами. Остановился в дверном проёме и просто смотрел. Джисон стоял у плиты, помешивал что-то в маленькой кастрюльке и напевал. На нём была одна из футболок Минхо — слишком большая, сползающая с плеча. Лучи утреннего солнца падали на его волосы, делая их золотыми. Он был прекрасен. Так прекрасен, что у Минхо защемило в груди. Джисон услышал шаги, обернулся. Его лицо осветилось улыбкой — такой естественной, такой открытой, такой доверчивой. — Проснулся? Доброе утро. Какао будешь? Я сварил, как ты любишь — с корицей, — Минхо не ответил. Он просто стоял и смотрел, пытаясь запомнить каждую деталь. Этот момент. Эту секунду. Этот свет. — Минхо? Ты чего? — Можно? — голос сорвался, прозвучал хрипло. — Что можно? — Тебя поцеловать. Утром.       Джисон улыбнулся шире. Кивнул. И Минхо шагнул вперёд. Он подошёл медленно, будто давая Джисону время отступить, если тот захочет. Но Джисон не отступал. Он стоял, чуть запрокинув голову, и ждал. Минхо поднял руку — пальцы дрожали — и осторожно коснулся щеки Джисона. Кожа была тёплой, мягкой, чуть влажной от пара над кастрюлькой. Он провёл большим пальцем по скуле, очертил линию челюсти, остановился на подбородке. — Ты правда хочешь? — спросил он шёпотом, хотя ответ уже знал. Ему нужно было услышать ещё раз. — Правда.       И тогда Минхо наклонился. Первый поцелуй был лёгким, почти невесомым. Просто прикосновение губ. Проба. Вопрос. Джисон выдохнул ему в губы — и этот выдох пах кофе и утром, и Минхо показалось, что он никогда в жизни не вдыхал ничего более прекрасного.       Он углубил поцелуй медленно, осторожно, будто боялся разбить. Одна рука всё ещё лежала на щеке, вторая нашла талию Джисона и притянула ближе. Джисон податливо шагнул вперёд, прижимаясь грудью к его груди, и Минхо почувствовал, как бьётся его сердце — быстро, в унисон с его собственным. Губы Джисона были мягкими и тёплыми. Они двигались в ритме, который Минхо знал наизусть, хотя целовал его впервые. Это было странно — знать чей-то ритм, не зная прикосновений. Оказывается, он так долго ждал, так долго представлял, так долго репетировал в голове, что его тело запомнило ещё до того, как случилось. Он оторвался на секунду, чтобы посмотреть в глаза Джисона. Те были влажными, блестящими, с расширенными зрачками. В них не было боли. В них не было страха. В них было только то, что Минхо никогда не видел раньше — покой. — Я люблю тебя, — сказал Минхо. Просто. Без пафоса. Как факт. — Знаю, — ответил Джисон. — Я тоже.       И снова поцелуй. Глубже. Дольше. Голоднее. Какао пригорело. Никто не заметил. Потом они сидели на полу кухни, ели подгоревшую кашу прямо из кастрюли и глупо улыбались. Наглец зашёл, посмотрел на них с презрением и ушёл обратно в спальню — не одобрял таких нежностей. — Ты знаешь, — сказал Джисон, облизывая ложку. — Я думал, что после всего, что было, я никогда не смогу… ну, доверять. А с тобой почему-то легко. — Почему? — Потому что ты не требуешь. Ты просто есть.       Минхо смотрел, как солнце играет в волосах Джисона, и чувствовал, как внутри разворачивается что-то огромное, тёплое, пугающее. Я не выдержу этого, — подумал он. — Я не умею жить, когда всё хорошо. Я не знаю, что делать с этим чувством. Оно меня убьёт. — Минхо? Ты чего? — Ничего. Просто смотрю.

День седьмой

      Джисон гладил Наглеца. Этот наглый, никого не подпускающий монстр, который шипел на всех, кто приближался к Минхо ближе чем на метр, — лежал на спине, подставив пузо, и мурлыкал так громко, что дребезжали стекла. — Ты предатель, — сказал Минхо коту. — Я тебя с улицы притащил. Я тебя кормил. Я терпел, когда ты драл диван. А он пришел — и ты уже таешь.       Наглец даже ухом не повёл. Продолжал мурлыкать. Джисон засмеялся. Этот смех — Минхо уже выучил его наизусть. Звонкий, чуть хрипловатый, с ноткой удивления, будто Джисон сам не ожидал, что способен так смеяться. — Он хороший. Он просто раньше не знал, что можно доверять. А теперь знает.       Минхо посмотрел на них: на кота, который млел от ласки, на Джисона, который светился изнутри. И вдруг понял — это и есть счастье. Вот оно. Сидит на полу, гладит кота и улыбается. Почему же так страшно?       Вечером, когда Джисон уснул, Минхо долго смотрел на него. В темноте его лицо казалось беззащитным, почти детским. Минхо протянул руку, осторожно убрал прядь волос со лба. — Ты только не уходи, — прошептал он. — Ты только будь. Я научусь. Я справлюсь. Только не уходи.       Но где-то глубоко внутри уже знал: уйдет не Джисон. Уйдет он сам. Потому что не умеет иначе. Потому что счастье для него — это чужая территория, где он не знает правил.

День двенадцатый

      Джисон принёс герань. Маленький горшок, перевязанный бечёвкой, с ярко-розовыми цветами, которые выглядели нагло и жизнерадостно. — Это тебе, — сказал он, протягивая горшок. — Твоей герани. Чтобы ей не скучно было одной, раз уж ты вернул её домой. Они теперь будут стоять рядом и разговаривать по ночам.       Минхо взял горшок. Посмотрел на цветы. Потом на Джисона. — Ты серьёзно? — А что? Я подумал, раз ты с ними разговариваешь, значит, им нужна компания. А вдвоём веселее.       Минхо хотел сказать: «Ты — самое странное, что со мной случалось». Хотел сказать: «Я тебя люблю так, что мне страшно дышать». Хотел сказать: «Зачем ты это делаешь? Зачем ты приручаешь меня, если однажды я могу тебя съесть?». Вместо этого он поставил герань на подоконник рядом со своей. — Теперь им не скучно, — сказал он тихо. — Они вдвоём.       Джисон подошёл сзади, обнял за талию, уткнулся носом в шею. Минхо закрыл глаза. Тепло чужого тела, дыхание на коже, руки, сомкнутые на животе — слишком хорошо. Слишком. — Я люблю тебя, — шепнул Джисон в шею. — Я тоже.       Врал? Нет. Любил. Любил так сильно, что это уже граничило с ненавистью к себе. Потому что он знал, что не сможет удержать. Знал, что однажды это тепло станет ему невыносимо. Знал, что разобьёт. Но сейчас, в этот момент, он позволял себе верить, что всё будет хорошо.

День восемнадцатый

      Минхо поймал себя на том, что смотрит в стену. Джисон что-то рассказывал — кажется, про работу, про какого-то нового сотрудника, который смешно шутит, — а Минхо сидел на диване, смотрел в одну точку и не слышал ни слова. Голос Джисона звучал будто издалека. Из другой комнаты. Из другой жизни. — …а он говорит: «Это не мой кофе, я пью только зелёный чай», представляешь? Минхо?       Он моргнул. — Что?       Джисон смотрел на него с лёгким беспокойством. — Ты меня слушаешь? — Да. Зелёный чай. Смешно.       Джисон помолчал. Потом улыбнулся — но улыбка вышла натянутой. — Ладно. Я пойду Наглеца покормлю.       Он ушёл. А Минхо остался сидеть и смотреть в стену. Что со мной?       Он провёл рукой по лицу. Кожа была холодной. Внутри — пустота. Стеклянная, звенящая пустота, как в аквариуме без воды. Наглец зашёл в комнату, запрыгнул на подоконник, сел рядом с геранями и уставился на Минхо. В кошачьих глазах было что-то, похожее на подозрение. Коты чувствуют такие вещи. Коты знают, когда внутри человека что-то ломается, даже если сам человек ещё этого не заметил. — Не смотри на меня так, — тихо сказал Минхо. — Я в порядке.       Кот моргнул. И отвернулся к окну. Не поверил.

День двадцать второй

      Утром Минхо не захотелось целовать Джисона в шею. Он стоял на пороге кухни, смотрел, как Джисон варит кофе, и чувствовал… ничего. Пустоту. Ту самую, что поселилась внутри несколько дней назад и теперь разрасталась, как плесень. Джисон обернулся, улыбнулся. Та же улыбка. Та же любовь в глазах. — Доброе утро. — Угу.       Минхо прошёл к столу, сел, уткнулся в телефон. Джисон поставил перед ним кружку. — Какао с корицей. Как ты любишь. — Спасибо.       Никакого «можно тебя поцеловать». Никакого тепла. Просто «спасибо». Джисон замер на секунду. Минхо видел краем глаза, как дрогнула его рука, как на секунду сжались губы. Но он ничего не сказал. Сел напротив со своим кофе и тоже уткнулся в телефон. Они завтракали молча. Впервые за двадцать два дня. Минхо смотрел в экран и видел только отражение Джисона. Видел, как тот опустил плечи. Как покусывает губу. Как сглатывает, пытаясь проглотить обиду. Сделай что-нибудь, — кричало всё внутри. — Сделай! Подойди! Обними! Скажи что-нибудь!       Он не двигался. Потому что внутри было пусто. Потому что пустота не умеет обнимать.

День двадцать пятый

      Минхо пропустил сообщение. Джисон написал днём: «Купить что-то к ужину? Зайду в магазин». Минхо увидел его через четыре часа. Прочитал. И не ответил. Не потому что забыл. Потому что не знал, что писать. Потому что внутри было пусто, и любые слова казались фальшивкой. Потому что если он напишет «как хочешь», это прозвучит равнодушно. Если напишет «давай что-нибудь вкусное» — придется объяснять, что он считает вкусным. Если напишет «я люблю тебя» — это будет ложь. Не про любовь. Про то, что он её чувствует прямо сейчас. Он не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал. Когда он вернулся с работы, Джисон уже был дома. На столе стоял ужин. Наглец тёрся о ноги. Джисон сидел на диване с книгой и при его появлении поднял глаза. — Привет. Ты не ответил на сообщение, я купил рыбу. Надеюсь, ты любишь рыбу.       Минхо посмотрел на рыбу.       Посмотрел на Джисона. Посмотрел на Наглеца, который требовал внимания. И вдруг ему захотелось выйти на улицу и закричать. Потому что всё было правильно. Всё было идеально. Всё было так, как он мечтал полтора года.       Почему же внутри — пустота? — Я не голоден, — сказал он. — Ты ешь. Я в душ.       Он ушел, не глядя на Джисона. В ванной долго стоял под горячей водой и думал: «Что со мной? Что со мной? Что со мной?»       Ответа не было. Была только вода. И пустота.

День двадцать седьмой

— Социальная батарея села, — сказал Минхо, когда Джисон спросил, всё ли в порядке. — Просто устал на работе. — Ничего не случилось.       Он врал. Себе. Ему. Коту. Герани, которая продолжала цвести, как будто ничего не происходило. Джисон кивал. Не спорил. Не давил. Ждал. Он был идеальным. Он был слишком идеальным. Именно это и бесило Минхо больше всего. Потому что если бы Джисон начал скандалить, если бы устроил истерику, если бы накричал, Минхо было бы легче. Он бы разозлился в ответ. Он бы ушел в ссору. Он бы получил ту самую боль, ту самую драму, тот самый хаос, к которому привык. Но Джисон просто ждал. Спокойно. Тихо. С любовью. И от этого Минхо хотелось разбить что-нибудь. Хотелось закричать: «Сделай что-нибудь! Ударь меня! Оскорби! Уйди! Только не сиди так, не смотри так, не жди так! Потому что я не знаю, что делать с твоим терпением. Потому что твоё терпение убивает меня быстрее любой ссоры». Он не кричал. Он просто уходил в себя. И смотрел, как Джисон потихоньку гаснет.

День двадцать девятый

      Ночью Минхо не спал. Лежал, смотрел в потолок, слушал дыхание Джисона рядом. Джисон спал, свернувшись калачиком, как ребёнок. Одна рука была вытянута — туда, где должен был лежать Минхо. Привычка. За двадцать девять дней он привык к нему. Привык засыпать, касаясь. Минхо смотрел на эту руку и думал.       Я не могу. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Я не могу быть нормальным. Я не могу просто любить и быть счастливым. Во мне что-то сломалось так давно, что уже срослось неправильно. Я умею только страдать. Только ждать. Только спасать. А быть просто — не умею. Ты заслуживаешь кого-то, кто умеет. Ты заслуживаешь не меня. Тридцать дней. Ровно столько мне понадобилось, чтобы понять: я не умею быть счастливым. Я умею только делать вид. А когда маска падает, под ней не лицо — под ней пустота. И эту пустоту нельзя заполнить любовью. Её можно только носить в себе и смотреть, как она высасывает свет из тех, кто пытается тебя согреть».       Он осторожно встал, вышел на кухню. Наглец сидел на подоконнике между двумя геранями. Смотрел в окно. Минхо сел рядом. Погладил кота. — Я не знаю, что делать, — сказал он шепотом. — Я люблю его. Я правда люблю. Но эта любовь внутри меня превращается в лёд. Я не хочу делать ему больно, но если я останусь — сделаю. Обязательно сделаю. Потому что я не умею иначе. Потому что мне нужно, чтобы было плохо, чтобы понять, что я жив.       Кот молчал. Герани молчали. Только луна светила в окно, равнодушная и красивая. Минхо просидел так до утра. А утром принял решение.