Эхо любви на одной струне

Три недели. Всего три недели прошло с того дня под старым кленом, а Каю казалось, что он прожил целую новую жизнь. Или не жизнь — сон. Слишком хрупкий, слишком прозрачный, чтобы быть реальностью. Они виделись каждый день. Субин встречал его после занятий в колледже (Кай так и не бросил музыку, вопреки всему, поступил на эстрадное отделение), они гуляли по городу, пили кофе в маленьких забегаловках, сидели в парке, даже когда ветер сшибал с ног. Субин упорно пытался научиться играть на гитаре — Кай терпеливо показывал аккорды, пряча улыбку в вороте свитера, когда у Субина ничего не получалось. — Ты специально давишь не на те струны, — сказал как-то Кай, наблюдая, как Субин сосредоточенно хмурится, пытаясь взять баррэ. — Не специально. У меня пальцы кривые. — У тебя пальцы идеальные. Ты просто ленивый. Субин поднял на него взгляд, и в глазах заплясали чертики. — Идеальные, говоришь? Кай почувствовал, как краснеет. Вот так просто, от одного взгляда. В двадцать лет краснеть, как подросток. Стыдно же. — Играй давай, — буркнул он, отворачиваясь. Субин засмеялся — легко, открыто, тем смехом, который Кай помнил с детства и который, как оказалось, все эти годы звучал у него в голове, просто он запрещал себе это признавать. А потом Субин отложил гитару, потянулся и поцеловал его. Прямо в парке, при всех. Легко, будто так и надо. Кай замер на секунду, а потом ответил. Потому что не ответить было невозможно. В такие моменты он почти забывал, что внутри все еще ноет. Что иногда по ночам он просыпается в холодном поту, уверенный, что Субина нет рядом, что это был сон, и приходится вставать, идти на кухню (Субин настоял, чтобы Кай оставил ему запасные ключи "на всякий случай") и проверять, спит ли тот на разложенном кресле. Субин до сих пор спал там. Кай не просил его перебраться в кровать, а Субин не настаивал. Слишком рано. Слишком больно. Но три недели были хорошими. Самыми хорошими за последние восемь лет. А потом всё рухнуло. В тот день Кай должен был прийти к Субину вечером — они планировали смотреть какой-то старый фильм и печь печенье (Субин горел идеей воссоздать те самые пирожки с капустой, но Кай резонно заметил, что печенье проще). Кай даже купил продукты, стоял в очереди в магазине, глупо улыбаясь своим мыслям, и не знал еще, что через час его мир снова разлетится на осколки. Когда он подошел к подъезду Субина, то сразу понял: что-то не так. У входа стояла машина. Дорогая, черная, тонированная — такие не паркуются у старых пятиэтажек просто так. Кай замедлил шаг, чувствуя, как внутри завязывается холодный узел. Из подъезда вышел мужчина. Высокий, представительный, в дорогом пальто, с сединой на висках и тяжелым, властным взглядом. Кай узнал его сразу, хотя видел всего несколько раз в детстве. Отец Субина. За ним, семеня, выбежала женщина — мать Субина. Она постарела, осунулась, но Кай помнил ее руки, которые когда-то кормили их пирожками, и ее мягкий голос, зовущий их ужинать. Сердце Кая ухнуло в пятки. Они здесь. После стольких лет. Почему? — Молодой человек, — голос отца Субина был низким, вкрадчивым, от него по коже пробегали мурашки. — Вы ведь Хюнинкай, я не ошибаюсь? Кай сжал пакет с продуктами так, что бумага жалобно хрустнула. — Да. — Замечательно. — Мужчина улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — А мы как раз к вам собирались. Вернее, к моему сыну. Но раз уж мы встретили вас здесь... может быть, поднимемся вместе? Поговорим. Это не было предложением. Это было приказом. Кай поднялся. Потому что выбора не оставили. --- Квартира Субина, которая всегда казалась Каю убежищем, сейчас выглядела чужой. В ней было тесно от присутствия этих людей — родителей, которые расселись на диване, оглядывая обстановку с плохо скрываемым презрением. Субин стоял у окна, скрестив руки на груди. Он был бледен, под глазами залегли тени, а в глазах плескалась такая смесь гнева и страха, что Каю захотелось подойти и заслонить его собой. Но он не мог пошевелиться. Стоял у двери, сжимая в руках этот дурацкий пакет с мукой и яйцами, и чувствовал себя маленьким и никчемным. — Присаживайтесь, Кай, — мать Субина указала на стул. Голос у нее был тихий, но в нем звенела сталь. — Нам нужно серьезно поговорить. — О чем? — спросил Кай. Голос не дрогнул, хотя внутри все тряслось. Отец Субина хмыкнул. — О ваших... отношениях с моим сыном. Не делайте удивленное лицо, мы всё знаем. Соседи видели, как вы целовались в парке. Субин сам, не подумав, рассказывал матери по телефону, какой он "счастливый". Последние слова он произнес с такой интонацией, будто слово "счастливый" было ругательством. — Папа, — вмешался Субин, делая шаг вперед. — Не надо. — Замолчи, — оборвал его отец, даже не повернув головы. — С тобой мы поговорим позже. Сейчас я хочу понять, что этот молодой человек делает в твоей жизни. — Я его друг, — сказал Кай. — Мы друзья детства. Вы должны помнить, я жил по соседству. — Мы помним, — вмешалась мать. Голос ее дрогнул. — Мы очень хорошо помним вашу семью, Кай. Приличные люди, хорошая квартира... но это было в детстве. Дети часто придумывают себе... особые отношения. Это проходит. — Ничего не прошло, — упрямо сказал Кай. — Мы любим друг друга. В комнате повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Отец Субина медленно поднялся с дивана. Он был крупным мужчиной, и сейчас, нависая над Каем, казался скалой, готовой обрушиться. — Любите, — повторил он. — И что вы понимаете под этим словом? Вы — мальчишка, который играет на гитаре в переходах, который не имеет ни образования, ни перспектив, ни нормальной работы. Вы хотите, чтобы мой сын, который учится на юриста, который должен продолжать семейное дело, связал свою жизнь с вами? — Я учусь в колледже, — возразил Кай, чувствуя, как горло сжимается. — Я получу диплом. — Диплом музыканта, — усмехнулся отец. — О, это прекрасная перспектива. Играть в ресторанах на свадьбах. Если повезет — на похоронах. Вы сможете обеспечить моего сына? Купить ему квартиру? Машину? Дать ему ту жизнь, к которой он привык? — Мне ничего от него не нужно, — подал голос Субин. Он подошел и встал рядом с Каем, почти вплотную. — Я сам могу себя обеспечить. Я не просил вас вмешиваться. — Ты не просил, — отец перевел на него тяжелый взгляд. — Но ты и не подумал, каково нам узнавать от чужих людей, что наш сын... наш единственный сын... спутался с парнем. — Не смейте так говорить, — выдохнул Кай. Внутри закипало что-то темное, горячее. — Мы не "спутались". Мы любим друг друга с детства. Это вы увезли его, не дав даже попрощаться. Это вы лишили нас восьми лет. И теперь вы пришли, чтобы снова все разрушить? Мать Субина вдруг всхлипнула. Кай посмотрел на нее и увидел, что она плачет. По-настоящему, размазывая слезы по щекам. — Ты не понимаешь, — сказала она дрожащим голосом. — Ты слишком молод. Это пройдет, это всегда проходит. Вы встретите девушек, создадите нормальные семьи, и будете смеяться над этой глупой подростковой влюбленностью. — Это не подростковая влюбленность, — отрезал Кай. — Мы не дети. — Вот именно, — отец Субина шагнул еще ближе. — Вы не дети. А значит, должны отвечать за свои поступки. И вы должны понимать, что такие... отношения — это не просто личное дело двоих. Это позор для семьи. Это крах карьеры. Это невозможность нормальной жизни. — Вы больны, — выдохнул Кай. — Вы все больны. — Кай, не надо, — Субин взял его за руку, сжал пальцы. — Пожалуйста, не надо с ними спорить. Они не поймут. — Умный мальчик, — отец усмехнулся. — Хоть что-то соображаешь. Да, мы не поймем. И не примем. И сделаем всё, чтобы это прекратилось. Субин, собирай вещи. Ты едешь домой. — Нет, — сказал Субин. Тишина стала абсолютной. — Что? — Я сказал — нет. — Голос Субина звучал ровно, но Кай чувствовал, как дрожит его рука. — Я не поеду. Мне двадцать лет, я совершеннолетний, я имею право жить там, где хочу, и любить, кого хочу. Отец смотрел на него так, будто видел впервые. В этом взгляде было что-то страшное — не просто гнев, а ледяное, расчетливое бешенство. — Ты имеешь право, — медленно повторил он. — А я имею право лишить тебя всего. Ты думаешь, я не могу? Ты думаешь, твоя учеба, твоя стипендия, твоя будущая работа — это не зависит от меня? Я подниму одну трубку, и тебя отчислят. Я подниму вторую, и ни одна уважающая себя фирма не возьмет тебя на практику. Я подниму третью, и твоя мать перестанет спать по ночам, думая, куда завела ее сына эта... грязь. — Не смейте, — Кай шагнул вперед, заслоняя Субина. — Не смейте так говорить. Это ваша вина, что он забыл меня. Ваша! Вы увезли его, вы стерли его память, вы сделали из него пустого, послушного мальчика, который делал то, что вы скажете. А теперь, когда он вспомнил, когда он стал живым, вы снова хотите его сломать? Отец Субина посмотрел на него сверху вниз. Долгим, тяжелым взглядом. — Ты ничего не понимаешь, мальчик. Ты думаешь, это просто — подойти и забрать чужого сына? Ты думаешь, твоя любовь что-то значит перед годами, которые мы вложили в его воспитание, в его будущее, в его жизнь? Ты — никто. Ты исчезнешь, как только столкнешься с реальностью. А реальность такова: таких, как вы, общество не принимает. Таких, как вы, ждут проблемы на работе, в быту, везде. Ты хочешь этой жизни для него? Ты хочешь, чтобы он страдал из-за твоей прихоти? — Это не прихоть, — прошептал Кай. Он чувствовал, как силы уходят, как земля уходит из-под ног. Слова отца Субина били наотмашь, каждое попадало в цель, каждое находило ту незащищенную точку, где Кай сам сомневался, сам боялся. — Я люблю его. Этого достаточно. — Не достаточно, — жестко ответил отец. — Любовью сыт не будешь. Любовью не заплатишь за квартиру. Любовью не прикроешься, когда коллеги будут шептаться за спиной. Вы молоды и глупы. Но это пройдет. И ты сам, когда станешь старше, будешь благодарен нам за то, что мы спасли тебя от этой ошибки. — Какой ошибки? — вдруг закричал Субин. Он вырвал свою руку из руки Кая, подошел вплотную к отцу. — Ты называешь любовь ошибкой? Ты, который изменял матери налево и направо? Ты, который разбил ей сердце, а потом купил новую шубу и считал, что этого достаточно? — Замолчи! — рявкнул отец. — Нет, не замолчу! — Субин дрожал всем телом, по щекам текли слезы. — Вы оба! Вы сделали мою жизнь невыносимой. Вы заставили меня забыть единственного человека, который делал меня счастливым. Вы пичкали меня таблетками, когда я плакал по ночам, вы говорили психиатру, что у меня "проблемы с памятью из-за стресса", вы стерли его, как ластиком, а теперь пришли и хотите снова все испортить? Кай смотрел на него и не верил своим ушам. Таблетки? Психиатр? — Субин... — выдохнул он. — Что ты говоришь? Субин обернулся к нему. Лицо его было мокрым от слез, глаза — безумными. — Я вспомнил не всё сразу, Кай. Я вспомнил, как плакал первые месяцы после переезда. Как спрашивал про тебя, а они говорили, что ты был просто соседом, что мы не были близки. Я не понимал, почему мне так больно. А потом они повели меня к врачу. Какому-то другу отца. И он сказал, что у меня "вытеснение травматического опыта" и прописал таблетки. Я пил их годами, Кай. Годами! И память стиралась. Сначала детали, потом лица, потом... потом ты. Кай покачнулся. Ему показалось, что пол уходит из-под ног. — Вы... — он перевел взгляд на родителей Субина. — Вы сделали это специально? — Мы хотели как лучше, — мать Субина закрыла лицо руками. — Ты не представляешь, как он страдал. Он не ел, не спал, все время звал тебя. Мы испугались. Подумали, что это пройдет, если... если немного помочь. — Помочь? — голос Кая сорвался на крик. — Вы промывали ему мозги! Вы травили его химией, чтобы он забыл меня! Вы украли у нас восемь лет! — Это было непростое решение, — отец Субина, впервые за весь разговор, выглядел неуверенно. — Но мы думали о его благе. О его будущем. — Вы думали о своем удобстве! — заорал Кай. — Вам было проще, когда он был послушной куклой, да? Когда не задавал вопросов, не плакал, не звал какого-то парня из прошлого? Вы сломали своего ребенка, чтобы он был удобным! — Не смей так говорить с моим отцом, — вдруг раздался голос. Кай замер. Субин стоял, глядя на него, и в его глазах было что-то новое. Что-то пугающее. — Субин? — Ты не знаешь, каково это — расти в этой семье, — голос Субина звучал глухо. — Ты не знаешь, сколько раз они меня спасали. От глупостей, от ошибок, от неправильных решений. Да, они перегнули палку. Да, они виноваты. Но они мои родители. — Субин, что ты говоришь? — Кай шагнул к нему, но Субин отступил. — А что, если они правы? — выдохнул он. — Что, если это действительно пройдет? Что, если через год ты поймешь, что ошибся, и уйдешь, а я останусь один, без семьи, без поддержки, без будущего? Кай смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то умирает. — Ты серьезно? — спросил он тихо. — После всего, что мы пережили? После того, как ты обещал, что не уйдешь? — Я не ухожу, — быстро сказал Субин. — Я просто... мне нужно подумать. Они заставили меня задуматься о том, о чем я боялся думать. — О чем? — голос Кая дрожал. — О том, что я недостаточно хорош? О том, что у меня нет денег? О том, что я опозорю тебя перед твоими богатенькими друзьями? — Кай, не надо... — Нет, скажи! Скажи прямо! Ты веришь им? Ты правда думаешь, что я брошу тебя, как только станет трудно? Субин молчал. Это молчание было хуже любого ответа. Кай отступил на шаг. Потом еще на один. — Я ждал тебя восемь лет, — сказал он. Голос звучал ровно, хотя внутри все кричало. — Я ненавидел тебя восемь лет, но я ждал. Я не завел никого, потому что не мог. Потому что ты был моим единственным, даже когда я думал, что ненавижу тебя. А ты сейчас стоишь и слушаешь их, этих людей, которые сломали тебе жизнь, и сомневаешься во мне? — Кай, пожалуйста... — Субин протянул руку, но Кай отшатнулся. — Не трогай меня. Он развернулся и пошел к двери. — Кай, стой! — закричал Субин. — Куда ты? — Туда, где меня хотя бы не предают, — бросил Кай, не оборачиваясь. Дверь захлопнулась. А вслед ему летело молчание — тяжелое, липкое, невыносимое. Кай шел по улице и не видел дороги. Слезы текли по щекам, разъедая кожу, но он не замечал. Люди шарахались в стороны, глядя на странного парня с мокрым лицом и пустыми глазами, но ему было все равно. Он дошел до парка. Того самого, где они целовались три недели назад. Сел на скамейку, глядя перед собой. Как же больно. Как же невыносимо больно. Все внутри горело, разрывалось на части. Он только начал привыкать к счастью, только разрешил себе поверить, только снова научился дышать — и вот опять. Восемь лет он ждал. Выживал на ненависти, которая была просто любовью, завернутой в колючую проволоку. А Субину хватило одного разговора с родителями, чтобы засомневаться. — Эй, парень, ты в порядке? Кай поднял голову. Перед ним стояла пожилая женщина с собачкой. Смотрела с тревогой. — В полном, — ответил Кай, вытирая лицо рукавом. — Спасибо. Она покачала головой и пошла дальше, а Кай остался сидеть. Телефон в кармане завибрировал. Раз, другой, третий. Субин. Кай сбросил. Потом еще и еще. В конце концов он выключил звук и убрал телефон в карман. Не сейчас. Не могу. Он просидел в парке до темноты. Когда фонари зажглись, стало еще холоднее, и Кай наконец поднялся. Ноги принесли его к старому дому. К тому самому клену. Коробка? Он забрал ее в тот день. Стоит сейчас на полке в его комнате. Медиатор, значок, два письма. Два признания, одно из которых было написано девятилетним мальчиком, мечтающим о будущем с тем, кого он любит. — Идиот, — прошептал Кай, глядя на дерево. — Какой же ты идиот, Хюнинкай. Опять поверил. Опять размечтался. И опять разбился. Телефон снова завибрировал. На этот раз Кай достал его. Не звонок — сообщение. *«Кай, пожалуйста, ответь. Я дурак. Я испугался. Они на меня так давили, я не выдержал. Пожалуйста, дай мне объяснить».* Кай смотрел на экран, и слезы снова текли по щекам. «Ты объяснил. Я все понял», — набрал он и отправил, прежде чем успел передумать. Ответ пришел мгновенно. «Нет, не понял. Ты ничего не понял. Я люблю тебя. Я не хочу терять. Пожалуйста, приди. Или скажи, где ты. Я приду». Кай усмехнулся. Горько, разбито. «Зачем? Чтобы ты снова испугался, когда папа с мамой позвонят? Чтобы я снова смотрел, как ты колеблешься? Нет, Субин. Я так не могу». Он выключил телефон и побрел домой. Ночь была бесконечной. Кай лежал на кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове сегодняшний день. Слова отца Субина. Его матери. И главное — глаза самого Субина. В них был страх. Настоящий, животный страх перед родителями, перед будущим, перед всем миром. Кай понимал этот страх. Он и сам боялся. Боялся, что не потянет, что не сможет дать Субину ту жизнь, к которой тот привык, что общество сожрет их с потрохами. Но одно дело — бояться самому, и совсем другое — видеть этот страх в глазах любимого человека, направленный на тебя. — Я не выдержу второй раз, — прошептал Кай в темноту. — Не выдержу. Он вспомнил, как восемь лет назад сидел на этом же месте, в этой же комнате, и ждал. Ждал звонка, письма, чуда. Чудо не случилось. А теперь случилось. И оказалось, что чудеса — они такие. Хрупкие. Ломаются от первого же прикосновения реальности. Под утро Кай все-таки провалился в тяжелый, без снов, сон. --- Разбудил его стук в дверь. Настойчивый, громкий, от которого закладывало уши. Кай сел на кровати, не понимая, где находится и что происходит. — Кай! Открой! Пожалуйста! Субин. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Кай, я знаю, что ты дома! Твоя соседка сказала! Открой, умоляю! Нам нужно поговорить! Кай сидел, не двигаясь. Руки дрожали. Он хотел открыть. Хотел больше всего на свете. Но внутри засел холодный, липкий страх — что будет дальше? Что он услышит? Что Субин пришел сказать, что они правы? Что он выбрал семью? — Если ты не откроешь, я буду стоять здесь весь день! — крикнул Субин. — Я буду стоять, пока не упаду! Я не уйду, Кай! Не в этот раз! Кай закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Поднялся. Дверь открылась резко, и Субин, опиравшийся на нее, едва не ввалился внутрь. Он выглядел ужасно: опухшие глаза, взлохмаченные волосы, та же одежда, что вчера. Он явно не спал всю ночь. — Кай, — выдохнул он, и в этом одном слове было столько всего, что у Кая снова защипало в глазах. — Зачем ты пришел? — спросил Кай, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Затем, что я идиот, — Субин шагнул вперед, но Кай отступил, сохраняя дистанцию. — Затем, что я испугался. Затем, что они залезли ко мне в голову и начали крутить моими мыслями, а я позволил. Я позволил, Кай. Потому что привык им позволять. — Ты позволил им усомниться во мне. — Нет, — Субин мотнул головой. — Я позволил им усомниться в себе. В том, что я достоин тебя. В том, что я смогу дать тебе то, чего ты заслуживаешь. Кай моргнул. — Что? — Ты не понял, — Субин провел рукой по лицу, вытирая непрошенные слезы. — Ты подумал, что я сомневаюсь в тебе. А я сомневался в себе. Я смотрел на тебя и думал: ты такой красивый, такой талантливый, у тебя вся жизнь впереди. А я — мальчик, который всю жизнь делал то, что велят родители. Который позволил стереть себе память. Который предал тебя, даже не осознавая этого. — Субин... — Дай сказать! — перебил Субин. — Я должен был сказать это вчера, но не смог. Они стояли надо мной, давили, и я сломался. Я привык ломаться под ними, Кай. Я привык подчиняться. И когда ты ушел, я хотел бежать за тобой, но они... они не пустили. Сказали, что если я сейчас пойду за тобой, то потеряю всё. Семью, дом, будущее. — И ты выбрал семью? — тихо спросил Кай. — Я выбрал тебя, — твердо сказал Субин. — В три часа ночи, когда они наконец уехали в гостиницу, я выбрал тебя. Я собрал вещи. Самые важные. И ушел. Я не знаю, пустят ли меня обратно в ту квартиру. Не знаю, отчислят ли меня. Не знаю, что будет с работой. Но я знаю одно: без тебя мне ничего не нужно. Кай смотрел на него и чувствовал, как ледяная корка на сердце трескается, плавится, исчезает. — Ты правда ушел от них? — Правда. — Субин шагнул ближе. — Можно я... можно я тебя обниму? Пожалуйста. Кай не ответил. Он просто шагнул вперед и сам прижался к нему, зарываясь лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах, чувствуя, как слезы текут по щекам. — Прости, — шептал Субин, гладя его по спине. — Прости, что заставил сомневаться. Прости, что испугался. Я больше не буду. Никогда. — Они будут давить снова, — глухо сказал Кай. — Ты знаешь. — Знаю. — Они будут угрожать, шантажировать, пытаться разлучить. — Знаю. — Ты готов к этому? Субин отстранился, взял лицо Кая в ладони, заглянул в глаза. — Я готов ко всему, — сказал он твердо. — Потому что ты — мой дом. Не та квартира, не те люди, не то будущее, которое они для меня придумали. Ты. Только ты. Кай всхлипнул и поцеловал его. Сам. Впервые за все это время. Потому что больше не мог ждать. Этот поцелуй был соленым от слез, дрожащим, отчаянным. Но в нем было обещание. Обещание, что они справятся. Вместе. День тянулся медленно. Они сидели на кухне, пили чай (Субин сварил какао с корицей и щепоткой соли, и Кай снова чуть не расплакался от нахлынувших воспоминаний), и говорили. Говорили обо всем. — Что теперь будет? — спросил Кай, обхватив кружку ладонями. — Не знаю, — честно ответил Субин. — Но у меня есть кое-какие сбережения. Стипендия, если не отчислят. Могу устроиться на работу. Ты ведь играешь в кафе иногда? — Иногда, — кивнул Кай. — Но это копейки. — Значит, будем искать что-то еще. Вдвоем. Субин взял его за руку, переплел пальцы. — Я не хочу, чтобы ты жил с таким грузом, — тихо сказал Кай. — Ты заслуживаешь... — Не смей, — перебил Субин. — Не смей говорить, чего я заслуживаю. Я заслуживаю быть с тобой. Это единственное, что я знаю точно. Телефон Субина зазвонил. Он посмотрел на экран — мать. — Не бери, — сказал Кай. — Надо, — Субин сжал его руку. — Если я буду прятаться, станет только хуже. Но ты рядом? — Всегда. Субин глубоко вздохнул и ответил на звонок. — Да, мам. Из трубки донесся взволнованный голос. Кай не разбирал слов, но интонации были понятны — истерика, слезы, обвинения. — Я знаю, — спокойно ответил Субин. — Да, я ушел. Нет, я не вернусь. Мам, послушай меня. Я люблю вас. Обоих. Но я не могу жить вашей жизнью. Я хочу жить своей. Пауза. Голос в трубке стал громче. — Это не блажь, — твердо сказал Субин. — Это моя жизнь. И я имею право на ошибку, даже если вы считаете это ошибкой. Но я не ошибаюсь. Кай — лучшее, что было в моей жизни. И я не брошу его снова. Кай смотрел на него и не верил. Этот уверенный, твердый голос принадлежал тому самому мальчику, который вчера стоял бледный и растерянный перед родителями. Всего одна ночь — и такая перемена. — Я позвоню завтра, — закончил Субин. — И да, я люблю тебя. Но это не значит, что я сделаю, как ты скажешь. Пока, мам. Он нажал отбой и отложил телефон. Руки его дрожали. — Ты молодец, — тихо сказал Кай. — Я горжусь тобой. Субин посмотрел на него, и в глазах блеснули слезы. — Я так боюсь, Кай. Просто трясусь весь от страха. Но когда я смотрю на тебя... становится легче. Кай поднялся, обошел стол и сел к Субину на колени, обвивая руками его шею. — Я с тобой, — прошептал он. — Что бы ни случилось. Я с тобой. Они сидели в обнимку на тесной кухне, и за окном медленно зажигались вечерние огни.

Прошла неделя.

Неделя звонков, угроз, попыток давления. Отец Субина писал длинные письма, полные обвинений и обещаний лишить всего. Мать звонила каждый день, плакала, умоляла, угрожала, что у нее сердце не выдержит. Субин держался. Кай был рядом. Они почти не расставались. Субин перевез свои вещи к Каю — в его маленькую комнату в коммуналке. Было тесно, неудобно, но это было их пространство. Их первый общий дом. — Меня вызывают в деканат, — сказал Субин однажды утром, глядя в телефон. — Завтра. Наверное, отец все-таки дозвонился до ректора. — Пойдем вместе, — сразу сказал Кай. — Думаешь, пустят? — Плевать. Я буду ждать в коридоре. На следующий день они стояли перед дверью деканата. Субин был бледен, но держался прямо. Кай сжимал его руку. — Я справлюсь, — сказал Субин. — Ты только жди здесь. — Жду. Разговор длился час. Кай просидел все это время на неудобном стуле в коридоре, грызя ногти и молясь всем богам, в которых не верил. Когда дверь открылась и вышел Субин, Кай вскочил. — Ну? Субин посмотрел на него. Улыбнулся. Устало, но счастливо. — Отчисление не грозит. Сказали, что личная жизнь — не их дело. Но стипендии лишили. Сказали, что по результатам успеваемости. — Сволочи, — выдохнул Кай. — Ничего. Устроюсь на работу. Они вышли из университета, и Субин вдруг остановился, зажмурился, подставив лицо солнцу. — Знаешь, — сказал он. — Я впервые в жизни чувствую, что дышу. По-настоящему. Не так, как они велели, а сам. Кай взял его за руку. — И что будем делать? — Жить, — просто ответил Субин. — Просто жить. --- Месяц спустя они сидели в парке на той самой скамейке. Кай играл на гитаре, Субин слушал, положив голову ему на плечо. — Это та мелодия, — вдруг сказал Субин. — Которую ты играл, когда мы встретились. — Да. — Как она называется? Кай помолчал. Провел пальцами по струнам, извлекая знакомые ноты. — "Возвращение домой", — тихо ответил он. — Я назвал ее так на днях. Субин поднял голову, посмотрел на него. В глазах блестели слезы, но он улыбался. — Это красиво, — сказал он. — Потому что это ты. Кай наклонился и поцеловал его. Прямо в парке, при всех. Потому что теперь ему было все равно. Потому что теперь это было их правдой. Родители Субина не сдались. Они писали, звонили, даже приезжали пару раз, пытаясь достучаться. Но Субин научился ставить границы. Не жестко, не агрессивно — спокойно и твердо. Он любил их, но больше не позволял управлять собой. — Ты изменился, — сказал как-то Кай, глядя, как Субин разговаривает по телефону с матерью — вежливо, но непреклонно. — Ты меня изменил, — ответил Субин, откладывая телефон. — Ты показал мне, что такое быть собой. Кай хмыкнул. — Я просто ждал тебя. — Ты ждал меня восемь лет, — Субин подошел и обнял его со спины, уткнувшись носом в шею. — Это самый большой подвиг, который я знаю. Кай закрыл глаза, чувствуя тепло его тела, его дыхание, его любовь. — Идиот, — прошептал он. — Твой идиот, — отозвался Субин. И это было лучшее, что Кай слышал в своей жизни. --- Они справились. Не сразу, не легко, с потерями и болью. Но справились. Родители Субина в конце концов отступили — не потому что приняли, а потому что поняли: сын не сломается. Мать иногда звонила, говорила с Каем вежливо, но холодно. Отец не звонил вообще. Субин устроился на работу — в маленькую кофейню, где платили немного, но хватало на жизнь. Кай играл по вечерам в кафе и барах, иногда давал частные уроки игры на гитаре. Денег было в обрез, но они научились радоваться малому. — Знаешь, о чем я мечтаю? — спросил как-то Субин, лежа на их узкой кровати. — О чем? — О том, чтобы купить нормальный диван. А еще — чтобы ты спал со мной, а не вставал каждую ночь проверять, здесь ли я. Кай покраснел. — Я не... — Врешь, — перебил Субин с улыбкой. — Я просыпаюсь каждый раз, когда ты встаешь. И каждый раз притворяюсь спящим, чтобы ты мог убедиться. Кай замолчал. А потом вдруг спросил: — А ты спишь со мной? Ну... в смысле... ты бы хотел? Субин приподнялся на локте, посмотрел на него. — Ты серьезно спрашиваешь? — голос его вдруг стал серьезным. — Кай, я хочу просыпаться с тобой каждое утро до конца жизни. Но я не тороплю. Я жду, когда ты будешь готов. Правда готов, а не просто скажешь "можно". Кай смотрел на него и чувствовал, как сердце переполняется чем-то теплым, огромным, невыносимо прекрасным. — Я готов, — сказал он. — Уже давно. Просто боялся. — Чего? — Что если мы станем ближе, то больнее будет потерять. Субин потянулся и поцеловал его — нежно, осторожно, бесконечно бережно. — Ты меня не потеряешь, — прошептал он. — Никогда. Я слишком долго тебя искал. В ту ночь Кай впервые за долгое время спал спокойно. Без кошмаров, без страха, без холодного пота. Просто спал, чувствуя рядом тепло любимого человека, и знал, что утром проснется — и он будет рядом. И это стоило всех восьми лет ожидания.