Эхо любви на одной струне

Они не разжимали рук. Вернее, руку держал Субин — вцепился в край толстовки Кая так, словно от этого зависела его жизнь, словно боялся, что Кай сейчас растворится, как утренний туман, и он снова забудет. А Кай... Кай просто не мог заставить себя оттолкнуть его. Это было похоже на сон. На тот самый дурацкий, сопливый сон, который Кай запрещал себе видеть все эти годы. В этом сне Субин всегда возвращался. Смотрел на него этими своими глазами — виновато и любяще одновременно, — и говорил, что всё было ошибкой. Что он никуда не уезжал. Что он помнит. В реальности всё было иначе. Субин стоял здесь, мокрый под начинающим моросить дождем, сжимал его руку и смотрел так, будто Кай был призраком. Будто это Каю полагалось забыть, а не ему. — Отпусти, — в третий раз повторил Кай, и голос наконец дрогнул, предательски дрогнул, ломаясь на середине слова. — Нет, — Субин мотнул головой, и эта знакомая, упрямая черта проступила на его лице так явно, что у Кая перехватило дыхание. — Я не отпущу. Я... Кай, я не знаю, что происходит. У меня в голове пустота, но здесь... Он прижал свободную руку к груди, туда, где под дорогим пальто бешено колотилось сердце. — ...здесь всё кричит. Я не понимаю, почему мне так больно смотреть на тебя. Почему хочется плакать. Объясни мне. Кай зажмурился. Это было нечестно. Так нельзя было. Не имел права Субин стоять перед ним, красивый, взрослый, чужой, и смотреть с такой отчаянной мольбой. Не имел права ничего не помнить, но требовать объяснений. — Ты хочешь, чтобы я объяснил? — голос Кая звучал глухо, словно из глубокого колодца. — Хорошо. Пойдем. Он резко вырвал руку, развернулся и зашагал в сторону старого района. Туда, где прошло их детство. Туда, куда он сам не заходил уже восемь лет, потому что каждый угол там кричал именем Субина. Субин не спросил куда. Он просто пошел следом. Они шли молча. Дождь усиливался, превращаясь из мелкой мороси в настоящий осенний ливень. Люди прятались под козырьки, разбегались по подъездам, а эти двое шли, даже не пытаясь ускориться. Кай — в своей насквозь промокшей толстовке, сжимая гитару, как спасательный круг. Субин — в светлом пальто, которое теперь безнадежно испорчено, с волосами, прилипшими ко лбу, и с таким выражением лица, будто он шел на казнь. Они остановились у старой пятиэтажки. Той самой. Стены облупились сильнее, во дворе поставили новые скамейки, но старый клен у подъезда никуда не делся. Только вырос, раскинул ветви широко, закрывая полнеба. Кай подошел к дереву и опустился на корточки у его корней. Пальцы, замерзшие, побелевшие от холода, коснулись мокрой коры. — Здесь мы закопали "капсулу времени", — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Помнишь? Субин замер за его спиной. Кай слышал, как сбилось его дыхание. — Я... не... — Конечно, не помнишь, — горько усмехнулся Кай. Он провел пальцем по неровностям коры, нащупывая старую зарубку. — Мы выменяли у Сашки из 45-й квартиры красивую жестяную коробку. От импортных конфет. Ты тогда сказал, что это самая красивая вещь в твоей жизни. Помнишь? Хотя нет, забудь. — Кай... — Мы положили туда всё, — продолжал Кай, не давая себя прервать. Голос его звучал ровно, но Субин вдруг понял — еще немного, и он сорвется. — Мою первую медиатору, которую я нашел на улице и которую ты назвал счастливой. Твой значок с Микки-Маусом, ты его тогда ни за что не хотел отдавать, сказал, что это на память от бабушки. И записки. Он замолчал. Дождь барабанил по листьям, по их спинам, по земле. — Мы написали друг другу письма в будущее, — выдохнул Кай. — Чтобы вскрыть через десять лет и встретиться здесь. Я написал, что... что ты мой самый лучший друг. Что я хочу, чтобы мы всегда были вместе. Даже когда вырастем. Даже когда станем старыми и глупыми. Он поднялся на ноги, резко обернулся. Субин стоял перед ним — бледный, мокрый, с трясущимися губами. В его глазах плескалось что-то такое... такое мучительное, что Кай едва выдержал этот взгляд. — Я приходил сюда каждый год, — сказал Кай. Голос его наконец сломался, поплыл. — Каждый год, Субин. В день твоего отъезда. Садился под этим деревом и ждал. Первый год я еще верил, что ты вернешься. Второй — что напишешь. Третий — что хоть кто-то из твоей новой жизни передаст мне весточку. — Кай, я... — Заткнись! — выкрикнул Кай, и эхо его голоса заметалось между мокрых стен. — Дай договорю! Потому что второй раз я это не повторю никогда! Субин замер. По его щекам текло — то ли дождь, то ли слезы. — На четвертый год я перестал ждать, — голос Кая упал до шепота. — Но все равно приходил. Уже без надежды. Просто чтобы посидеть. Чтобы вспомнить, каково это — когда у тебя есть друг. Когда есть ты. А на пятый год... на пятый год я понял, что ненавижу тебя. Последние слова повисли в воздухе тяжелым, холодным камнем. Субин пошатнулся, словно от удара. — Я ненавидел тебя за то, что ты не попрощался, — продолжал Кай, и теперь слезы текли по его лицу, смешиваясь с дождевыми каплями, но он не замечал. — За то, что обещал писать и не писал. За то, что я сидел здесь как дурак, а ты там, в своей новой жизни, наверное, даже не вспоминал обо мне. Я ненавидел тебя так сильно, что эта ненависть стала частью меня. Она грела меня ночами. Она не давала сойти с ума от тоски. Он шагнул к Субину, схватил его за грудки дорогого пальто, притянул к себе. — А ты просто забыл, — выдохнул Кай ему в лицо. В его голосе не осталось злости — только бесконечная, вселенская боль. — Ты стер меня из памяти, как ненужный файл. Для тебя я был никем. Для тебя наше детство было пустым местом. А для меня... для меня ты был всем, слышишь? ВСЕМ! Он хотел ударить. Правда хотел. Замахнулся даже. Но в последний момент кулак разжался, и ладонь бессильно опустилась на мокрое плечо Субина. — Почему? — спросил Кай шепотом, утыкаясь лбом в его плечо. — Почему ты не помнишь? Я бы стерпел, если бы ты меня разлюбил. Если бы нашел новых друзей. Если бы просто не хотел общаться. Но забыть... как можно забыть человека, с которым ты рос? Которому рассказывал всё? Который... Он не договорил. Не смог. Субин стоял не двигаясь. Его руки висели вдоль тела, но вдруг — одно резкое движение — и они сомкнулись вокруг Кая. Крепко, до хруста, до боли. — Прости, — выдохнул он куда-то в мокрые волосы Кая. — Прости меня, пожалуйста. Я не знаю, что со мной. Я не знаю, почему так вышло. Но я чувствую... я чувствую, что потерял что-то важное. Самое важное. Я шел по улице и вдруг услышал музыку, и у меня сердце остановилось. Я увидел тебя и подумал: "Боже, какой красивый, почему мне так больно?" Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Каю. Дождь хлестал по лицам, но ни один не пытался уклониться. — Я не помню детали, — голос Субина дрожал. — Но я помню это. И он потянулся и поцеловал Кая. Это был не поцелуй в щеку, как тогда, в детстве. Это был взрослый, отчаянный, мокрый от дождя и слез поцелуй. Губы Субина были холодными и солеными, но Каю показалось, что внутри него разорвалась сверхновая. Он должен был оттолкнуть. Должен был ударить, убежать, закричать, что так нельзя, что восемь лет ненависти нельзя стереть одним поцелуем. Вместо этого Кай ответил. Он вцепился в мокрое пальто Субина, притянул его ближе и целовал так, словно это был последний поцелуй в его жизни. Словно он умирал все эти годы и только сейчас, только в эту секунду, начал дышать. Они целовались под проливным дождем у старого клена, и дождь смывал слезы, которых было слишком много. Когда они оторвались друг от друга, оба дрожали. От холода. От шока. От того, что только что произошло. — Я ненавижу тебя, — прошептал Кай, глядя в глаза Субину. — Ненавижу за то, что ты со мной сделал. — Я знаю, — так же тихо ответил Субин, проводя дрожащей ладонью по мокрой щеке Кая. — Я заслужил. — Но я не могу без тебя, — выдохнул Кай, и это признание вырвалось помимо его воли, обнаженное, страшное, честное. — Я пытался. Пытался забыть, возненавидеть, вычеркнуть. Но ты въелся в меня под кожу. Ты — моя болезнь, от которой нет лекарства. Субин всхлипнул. По-настоящему всхлипнул, как ребенок, и прижался лбом к лбу Кая. — Я вспомню, — пообещал он. — Клянусь тебе, я вспомню всё. Каждую секунду. Каждое слово. Я буду выцарапывать эти воспоминания из пустоты, даже если мне придется разбить себе голову. Только не уходи. Пожалуйста, не уходи снова. Я только нашел тебя. Кай молчал. Он смотрел на Субина и видел в нем того самого мальчишку, который вбегал к нему в комнату без стука, который смеялся над его неумелой игрой, который целовал в щеку и говорил "это красиво, потому что это ты". — Ты правда не помнишь? — спросил он тихо. — Совсем? Субин покачал головой, и в этом движении было столько отчаяния, что Кай почти пожалел о своем вопросе. — Обрывки, — прошептал Субин. — Картинки. Запахи. Гитара. Чей-то смех. Тепло. Я всегда думал, что это сны. Красивые сны, от которых просыпаешься с мокрыми щеками. Я не знал, что это было наяву. Я не знал, что это был ты. Кай закрыл глаза. Внутри него боролись два человека. Один кричал: "Не верь! Он снова тебя бросит! Не позволяй ему снова разбить тебе сердце!". Второй молчал. Просто молчал и смотрел на Субина глазами, полными такой отчаянной, безнадежной любви, что первому оставалось только заткнуться. — Я замерз, — сказал наконец Кай. Просто чтобы сказать хоть что-то. Субин моргнул, словно только сейчас осознал, что они стоят под ледяным дождем уже бог знает сколько времени. — Пошли ко мне, — вырвалось у него. Потом он осекся, видимо, понимая, как это прозвучало. — То есть... я живу рядом. Снимаю квартиру. Там тепло, можно согреться, высушить вещи. Если хочешь. Если не хочешь — я пойму. Кай смотрел на него долго, очень долго. Дождь стекал по его лицу, капал с ресниц. Он выглядел жалко, разбито, но впервые за восемь лет — по-настоящему живым. — Хорошо, — сказал он. Гитару он так и не выпустил из рук. Квартира Субина оказалась маленькой, но уютной. Светлые обои, много подушек на диване, книги на полках, на стене — постер какой-то инди-группы. Кай огляделся и почувствовал, как внутри снова закипает злость. Субин жил. Обычной жизнью. Без него. — Ванная там, — Субин указал направление, стягивая мокрое пальто. — Белье могу дать сухое. Ты какого размера? — Не надо, — отрезал Кай. Он прислонил гитару к стене и остался стоять посреди комнаты, не зная, куда деть руки. — Я посижу немного и уйду. Субин замер с пальто в руках. Посмотрел на него. В его глазах снова появилась та самая боль. — Не уходи, — попросил он тихо. — Пожалуйста. — Субин... — Я сварю тебе какао, — перебил Субин, и в его голосе проскользнуло что-то от того ребенка, которым он был. — Ты ведь любил какао. Помнишь? Мама всегда делала нам, когда мы замерзали после прогулок. Кай вздрогнул. Он не помнил, чтобы рассказывал об этом. Но Субин... Субин вспомнил сам. — Ты говорил, что у меня самое вкусное какао в мире, — продолжил Субин, глядя куда-то в сторону, словно пытаясь поймать ускользающее воспоминание. — Потому что я добавлял туда... корицу? Да? И немножко соли, чтобы сладость была ярче. Каю показалось, что пол уходит из-под ног. — Ты помнишь? — выдохнул он. Субин перевел на него растерянный взгляд. — Я... не знаю. Просто сказал. Это правда? — Да, — Кай кивнул, чувствуя, как глаза снова начинает жечь. — Ты делал так. Всегда. И говорил, что это твой секретный ингредиент. Субин медленно опустился на диван, словно ноги перестали его держать. Он закрыл лицо руками. — Оно приходит, — глухо сказал он. — Когда я не жду. Картинки. Запахи. Ощущения. Я вижу тебя маленького. Ты сидишь на полу с гитарой, такой серьезный, смешной... и я подхожу и... и целую тебя в щеку. Кай замер. — Ты помнишь это? — Да, — прошептал Субин, не поднимая головы. — Это было первое, что пришло, когда я увидел тебя сегодня. Я не знал, что это реальность. Думал, просто... фантазия. Сон. Но это было на самом деле? Кай подошел к дивану. Опустился на корточки перед Субиным, осторожно убрал его руки от лица. Тот поднял на него глаза — красные, мокрые, совершенно беспомощные. — Да, — сказал Кай. — Это было на самом деле. Тебе было девять, мне десять. Я впервые взял в руки гитару и пытался играть, а у меня ничего не получалось. Ты сказал, что это красиво, потому что это я. И поцеловал. Субин всхлипнул. — Прости меня, — повторил он снова, в который уже раз. — Прости, что забыл. Прости, что заставил тебя страдать. Прости, что не искал. Если бы я знал... если бы только знал... — Но ты не знал, — тихо ответил Кай. — И в этом самая страшная правда. Тебе было хорошо без меня. Ты жил, дышал, радовался. А я... я застрял в том дне, когда ты уехал. Я так и не смог из него выйти. Субин потянулся к нему, обхватил ладонями его лицо. — Я вытащу тебя, — сказал он с такой убежденностью, что Кай поверил бы ему, даже если бы весь мир кричал обратное. — Я вытащу тебя оттуда. Я буду рядом. Каждый день. Каждую минуту. Я не заслуживаю второго шанса, я знаю. Но ты... ты заслуживаешь счастья. И если я могу стать этим счастьем, позволь мне. Кай смотрел на него и тонул. Тонул в этих глазах, в этих словах, в этом обещании. Где-то глубоко внутри орал голос разума, призывая не верить, бежать, спасаться. Но сердце... сердце уже приняло решение. — Если ты снова исчезнешь, — сказал Кай тихо, почти беззвучно, — я не переживу. Ты понимаешь? Восемь лет я выживал на ненависти. Если ты сейчас войдешь в мою жизнь, а потом выйдешь... мне нечем будет дышать. Субин притянул его ближе, обнял, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что Кай рассыплется на части. — Я никуда не уйду, — прошептал он в его волосы. — Клянусь. Клянусь всем, что у меня есть. Я нашел тебя — и больше не потеряю. Даже если ты будешь гнать меня. Даже если будешь ненавидеть. Я останусь. — Я уже не знаю, как не ненавидеть тебя, — честно признался Кай. — Это стало частью меня. — Тогда ненавидь, — ответил Субин. — Но разреши мне быть рядом, пока ты ненавидишь. Разреши любить тебя за нас двоих, пока ты не сможешь ответить. Я подожду. Я умею ждать. Ты научил меня этому восемь лет назад, сам того не зная. Кай зарылся лицом в его мокрую футболку и разрыдался. Впервые за восемь лет. Впервые с того самого дня, когда мама Субина зашла к ним и сказала, что они переезжают сегодня, прямо сейчас, что вещи уже собраны, и что Субин не может попрощаться, потому что уже уехал с отцом. Он плакал навзрыд, по-детски, не стесняясь, не сдерживаясь. Выплакивал годы одиночества, годы боли, годы ненависти, которая была просто неузнанной любовью. А Субин держал его, баюкал в руках, гладил по мокрым волосам и шептал что-то бессвязное, ласковое, глупое. Они просидели так, наверное, час. Может, больше. Дождь за окном стих, сменившись серым, тяжелым небом. Сухой одеждой так никто и не озаботился. Кай просто лежал, прижавшись к Субину, и слушал, как бьется его сердце. Ритм был знакомым. Тем самым, который он слышал сотни раз, когда они засыпали вместе в детстве, прижавшись друг к другу на узкой кровати Кая. — Я останусь сегодня, — прошептал Кай, когда смог говорить. Субин поцеловал его в макушку. — Хорошо. — Но я все еще ненавижу тебя. — Знаю. — И если ты сделаешь что-то не так, я уйду. — Я постараюсь не делать. Кай поднял голову, посмотрел на него. На этого чужого и одновременно самого родного человека. — Я не обещаю, что у нас что-то получится, — сказал он честно. — Слишком много боли. Слишком много лет. Я не знаю, смогу ли простить. Субин улыбнулся. Грустно, нежно, бесконечно тепло. — Ты уже сделал первый шаг, — ответил он. — Ты остался. Остальное мы переживем. В комнате начинало темнеть. Где-то за стеной шумел лифт, на кухне капал кран, а они сидели на диване в мокрой одежде, держались за руки и смотрели, как за окном загораются первые фонари. Кай не знал, что будет завтра. Будет ли легче. Сможет ли он когда-нибудь перестать вздрагивать при мысли, что Субин снова исчезнет. Сможет ли доверять. Но сейчас, в эту секунду, держа его за руку, слушая его дыхание, он чувствовал то, чего не чувствовал восемь лет. Он чувствовал себя дома. Ночью Кай проснулся от кошмара. Ему снилось, что он снова стоит под тем деревом, один, а вокруг — ничего, только серая пустота. И голос Субина откуда-то издалека: "Забудь меня. Меня никогда не существовало". Он сел на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Комната была чужой, незнакомой, и Кай не сразу сообразил, где находится. — Тише, тише, я здесь. Теплые руки обхватили его со спины, прижали к себе. Субин. Он спал рядом, на полу, на разложенном кресле, потому что Кай отказался лежать с ним в одной постели. Сказал, что еще не готов. Субин согласился без вопросов, просто перетащил матрас с кресла и лег в двух шагах от кровати. — Приснилось что-то? — спросил Субин, гладя его по спине. Кай не ответил. Он просто развернулся и прижался к нему, пряча лицо на его плече. Субин не стал задавать вопросов. Просто обнял в ответ, укачивая, как маленького. — Я здесь, — шептал он. — Я никуда не уйду. Я здесь. Кай не знал, сколько они так просидели. Может, минуту. Может, час. Но когда дыхание выровнялось, а сердце перестало биться где-то в горле, он вдруг сказал: — Я хочу, чтобы ты кое-что сделал. — Всё, что угодно. — Пообещай, что завтра мы пойдем к тому дереву. И выкопаем ту коробку. Субин замер. — Кай... — Я должен знать, что в ней. Должен прочитать то письмо, которое написал тебе. И ты должен прочитать свое. Может быть, это поможет тебе вспомнить. Субин поцеловал его в висок. — Хорошо. Мы пойдем. — И если после этого ты все еще захочешь быть со мной... — Кай запнулся, но заставил себя договорить, — ...тогда, может быть, я попробую поверить. Субин ничего не ответил. Только прижал его крепче. А за окном занимался новый день. Первый день их общей истории, которую им только предстояло написать. *** Утром они стояли под старым кленом. Солнце, первый раз за долгое время, пробивалось сквозь тучи, золотя мокрые листья. Кай опустился на колени и начал разгребать землю. Субин присел рядом, помогая. Руки быстро перепачкались, но ни один из них не обращал на это внимания. — Здесь, — выдохнул Кай, когда пальцы наткнулись на что-то твердое. Он достал жестяную коробку. Ту самую. Ржавчина покрыла ее пятнами, но крышка держалась крепко. Кай поднял на Субина взгляд. В его глазах застыл вопрос. — Открывай, — тихо сказал Субин. Кай с усилием сдвинул крышку. Внутри, переложенные пожелтевшей бумагой, лежали: медиатор, которым он так и не научился пользоваться, значок с Микки-Маусом, пара мелких монет, и два сложенных листка — один в клетку, другой в линейку. Дрожащими пальцами Кай взял тот, что в клетку. Свой. Развернул. Почерк был детским, корявым, с кучей ошибок. *"Привет, Субин из будущего. Если ты это читаешь, значит, мы встретились, как договаривались. Надеюсь, ты не стал дураком. Я вот сейчас пишу и думаю, что через десять лет мы будем совсем взрослыми. Может, даже учиться в университете или работать. Главное, чтобы мы дружили. Я не хочу терять тебя, ты мой самый лучший друг. Ты знаешь это? Ты говоришь глупости и вечно меня отвлекаешь от гитары, но без тебя все какое-то серое. Я рад, что ты есть. Приходи сегодня ко мне, мама пирожки испекла. Твои любимые, с капустой. Твой друг Кай."* Кай не заметил, как по щекам потекли слезы. — Прочитай свое, — попросил он, протягивая Субину второй листок. Субин развернул бумагу. Несколько секунд просто смотрел на строки. А потом его лицо исказилось. *"Кай! Это я, Субин. Если мы сейчас это читаем, значит, мы уже старые и скучные, ха-ха. Я хочу сказать тебе одну важную вещь, но сейчас, в детстве, я стесняюсь. Я напишу здесь, чтобы через десять лет точно сказать. Кай, ты самый лучший на свете. Твоя музыка, даже когда ты играешь плохо, она самая красивая, потому что это ты играешь. Я хочу всегда быть с тобой. Не просто дружить. Я хочу, чтобы мы были вместе всегда-всегда. Когда вырастем, я хочу жить с тобой в одном доме и просыпаться каждый день и видеть тебя. Ты согласен? Если нет, то ничего страшного, я все равно буду с тобой дружить. Но если да, то мы будем самыми счастливыми. Твой Субин."* Листок выпал из рук Субина. Он смотрел на Кая абсолютно пустыми глазами, и вдруг по его лицу тоже потекли слезы. — Я помню, — выдохнул он. — Боже, я помню. Я писал это ночью, при свете фонарика, боясь, что мама зайдет и увидит. Я думал, ты никогда не узнаешь. Я думал, что признаюсь через десять лет, когда стану смелее. А потом... потом мы уехали, и всё исчезло. — Субин... — Кай потянулся к нему, но Субин уже сам упал перед ним на колени, схватил за руки. — Я помню, как мы сидели на твоей кровати и ты учил меня играть "Кузнечика". Я помню, как мы ели пирожки и ты отдавал мне самые большие, потому что знал, что я люблю. Я помню, как я целовал тебя в щеку и думал, что это мой самый счастливый день. Я помню всё, Кай. Всё! Он разрыдался, уткнувшись лицом в ладони Кая. А Кай смотрел на него и чувствовал, как внутри лопается та ледяная корка, которой он оброс за эти годы. Трещина за трещиной, осколок за осколком. — Ты правда помнишь? — спросил он, не веря. — Да, — всхлипнул Субин. — Прости, что забыл. Прости, что заставил тебя ждать. Я люблю тебя, Кай. Я любил тебя всегда, даже когда память стерлась. Мое сердце помнило. Оно плакало по ночам, а я не понимал почему. Кай притянул его к себе и обнял. Крепко, как тогда, когда они были детьми и боялись темноты. Только сейчас темнота была у них внутри, и они могли прогнать ее только вдвоем. — Я тоже тебя люблю, — прошептал Кай в его волосы. — Идиот. Как же я тебя люблю. Они сидели под старым кленом, обнявшись, и плакали. Мимо проходили люди, косились, но никто не решался подойти. А им было все равно. Впервые за восемь лет им было все равно на весь мир, потому что они нашли друг друга. Ржавая коробка с детскими сокровищами валялась рядом, и ветер шевелил пожелтевшие листки с признаниями, которые наконец-то были услышаны. Спустя восемь лет. Но лучше поздно, чем никогда.