Only for you

Тягучие, липкие мысли то пропадали во тьме коридора, смешиваясь с невзрачным шёпотом портретов и тенями по углам, то вновь навязчиво тёрлись о заднюю стенку черепа, обступали со всех сторон плотным кольцом – и в какую бы сторону оно ни повернулось, в итоге всегда возвращались к острым тёмным скулам и всегда спокойным, внимательным почти чёрным глазам. Теодор Нотт не был тем, кто бы подолгу зависал, глядя в упоении на объект своего обожания, вспоминая каждую случайную встречу, взгляд или прикосновение. Он не был тем, у кого могли бы вообще быть такие одержимости. Теодор Нотт был человеком, который посыпается утром не с желанием уйти на тот свет, а с тёплой мыслью о грядущем завтраке. У него не перехватывало дыхание, не крутились в голове нескончаемые, душащие мысли. Нет, он был всего лишь Тео, который, заходя в Большой зал, ни от кого не прятал глаза. Ничего его не пугало сильнее, чем вероятность, что его любимые блюда уже бессовестно пожрал Монтегю или Крэбб с Гойлом. Не было у него в кудрявой голове тревог, озабоченной усталости, ненависти, бессилия и страха. Тихого, но живущего в стенах Хогвартса страха, который после войны пропитал каждую живую душу этой школы. Но Теодор Нотт не просыпался со сжатым сердцем и тяжёлой головой. Всё было стабильно хорошо. Досталось многим, в том числе тем, кто всегда был рядом. Пэнси Паркинсон – неизменно, стабильно красивая и гордая, со вздёрнутым носом и светлыми глазами – вдруг стала теплее. Она больше не смотрит с колкой надменностью и глубоким, выжирающим душу цинизмом, а скорее глядит из-под полуопущенных длинных ресниц, внимательно и лукаво, точно кошка. Ловит чужие взгляды, уверенно улыбается, а иногда долго и очень громко, печально молчит, бездумно водя ноготками по гладкому, блестящему галстуку, точно задаваясь вопросом, действительно ли она на своём месте. Драко Малфой за этим наблюдал тихо и даже беспокойно. Ему из них всех, пожалуй, досталось больше всего, но сейчас всё стало как-то ещё более сложно и размыто, будто Драко Малфою стыдно или, напротив, мерзко от нахождения здесь. Он кривит губы и бросает Поттеру подчёркнуто Малфоевские взгляды, на которые тот не реагирует никак. Иногда его тускло-зелёные глаза прикованы к пустоте, словно он не способен и никогда не будет способен отпустить. Но потом Поттера хлопают по плечу и он улыбается. Тёплому взгляду Грейнджер или задорному Уизли, которые, несмотря ни на что, всё ещё держат свои руки на его плечах, готовые вытащить в любой момент из тягучей пелены мыслей. Малфой же был молчалив. Его аристократическая мелочность и ощущение собственной неприкосновенности практически затерялись в пустоте серых глаз. Драко остался один, и Тео явственно понимал, как он себя чувствует, ловя безмолвные, но долгие осуждающие взгляды. А ещё был Блейз Забини. Нет, в голове Теодора Нотта, конечно, не было тревог, озабоченной усталости, ненависти... Но стоило краешком сознания коснуться Блейза Забини, в голове не оставалось ничего, что походило бы на короткую портретную характеристику. Была гостиная, в которой пьяный Блейз тянул его к себе за шею и бессовестно, совершенно беспардонно трепал тщательно уложенные волосы, пока Нотт делал вид, что вырывается из хватки больших тёплых рук. Был Хогсмид, где Блейз заботливо спрашивал, что Тео хочет выпить. Покупал и не брал ни единого сикля от Нотта, потому что «просто пей и не выпендривайся». Были вечерние коридоры подземелий, когда Тео стоял, прижавшись спиной к стене и дышал так, точно только что пронёсся десять кругов на метле вверх ногами в жерле вулкана, но Блейз только снова потрепал его волосы и улыбнулся улыбкой «Я всё понимаю», а вслух только шепнул «Всё хорошо». Всё хорошо, Тео, ведь Блейз всегда всё понимает и никогда не станет тебя осуждать. Ведь Блейз тот, что подаст руку, когда ты будешь тонуть, подставит плечо, когда ты будешь терять равновесие или отпустит тебя тогда, когда нужно пространство. Потому что Блейз Забини всегда всё понимает и никогда ничего не просит взамен. Блейз Забини был для всех и никогда только для Тео. И было очень, невыносимо глупо смотреть на него теми самыми стеклянными глазами, будто на какие-то несколько мгновений, кажущихся ужасно долгими, мир сужался до одного только человека. Для которого помимо тебя было ещё очень много людей. Нотт сжал кулаки и отвернулся, заставив себя снова начать вслушиваться в пустой, но эмоциональный трёп Пэнси и сестёр Гринграсс, которые время от времени бросали на него «Ты вообще слушаешь?» взгляды, будто он обязан был поддерживать любой диалог. Конечно, обязан. Он ведь Теодор Нотт, который не упускает никаких диалогов. Который слышит всё и всегда, но от него, в отличие от внимательно-молчаливого Забини, всегда ждут немедленного ответа. Шутки. Подкола. Эмоции, которая бы сразу же выставила напоказ всё содержимое души Нотта, точно он не имел никакого права быть не для всех. Он понимал, почему Блейз предпочитал тихую, безусловную поддержку. Похлопать по плечу, положить руку на спину или просто посмотреть своими тёмными глазами и сказать, не произнося ни слова – «Всё в порядке, друг». И каждый, кого знал Тео, верил его глазам и этим читающимся в глубоких радужках словам. И Тео тоже верил. Даже когда знал, что не в порядке. Даже когда видел в чужих глазах такую же молчаливую, но заметную беспомощность, которая проникала в тело через подрагивающую ладонь на плече. Но всегда, всегда без исключения становилось легче, будто этот человек умел просто быть тем, рядом с кем плохо быть не может. Поэтому он для всех и никогда ни для кого одного. Чуть больше – для Малфоя, потому что их связывает долгая, крепкая и слишком, на взгляд Нотта, доверительная дружба. Блейз был для всех и совсем немножко для него. Никогда, ни-ко-гда – для Тео. От этого было почти пусто и привычно. Ведь Блейз снова подойдёт и спросит, как он и чего затих. Блейз потреплет волосы, Блейз поделится едой, припрятанной специально для Нотта, Блейз одолжит шарф, Блейз бережно соберёт разбросанные после короткой истерики вещи. Блейз, Блейз, Блейз. Его слишком много и настолько ужасно мало, что иногда хочется уничтожить этих «всех». Чтобы «всем» был только один Тео. Но Тео не эгоист, даже если иррациональная, глупая, неоправданная злость на «всех» сидит в нём и колется каждый раз, когда Блейз хлопает чьё-то – не его – плечо. И взгляд его не меняется. Меняются плечи – не глаза. И отчего-то так тоскливо на душе, как никогда не может себе позволить Теодор Нотт, которому нельзя тоже быть очередным ждущим хлопка плечом. Ни-ког- — Тео, дорогой, ты уже несколько минут гипнотизируешь свою тарелку. Нам стоит начать волноваться за свежесть сегодняшних блюд? Паркинсон почти ласково прикоснулась к его руке, выдёргивая из неприятных мыслей, намертво засевших в глубине уставшего мозга. Он отвернётся от её красивого обеспокоенного лица и снова начнёт долго, мучительно думать. Поэтому он смотрит на неё и улыбается так убедительно, что её губы растягиваются в улыбке в ответ. Никто никогда не может даже допустить, что Теодор Нотт умеет теряться в мыслях. И Пэнси пытается. Смотрит ему в глаза, долго и настойчиво, будто ждёт, что он сейчас, как обычно, откроет рот и вывалит всё, что у него на уме. Бессвязное и на все на свете темы, а она засмеётся и назовёт его дураком. А он кивнёт, ведь да, так и есть. Потому что он действительно хитрюще щурится, не позволяя ей дальше искать что-то в его глазах, и с трудом, нехотя, но заведёт всем известный Тео-моторчик, заболтает без умолчку любую чушь, которая только будет вспышками появляться в густой массе других, ненужных и неправильных мыслей, на которые Теодор Нотт не имеет того же права, что и все остальные. Потому что Блейз Забини не для него. Блейз не должен его поддерживать. Блейз должен просто быть и знать, что среди ждущих его руки плеч всегда есть то, на которое он сам может опереться. Поэтому Тео лыбится и специально, слишком ненатурально запускает свои пальцы в густую чёрную чёлку Пэнси, чтобы она возмущённо фыркнула и отодвинулась, улыбаясь, чтобы больше не искала то, что в Теодоре Нотте не имело права находиться. Он так решил. — Привет всем, кого не видел. Тео, что с лицом? А вот Блейз всегда почему-то находил. Смотрел на него вполглаза, едва повернув голову, а всё равно видел то, что Нотт так тщательно держал за пределами чужого внимания. Находил даже то, что было запрятано в самую мозговую глушь, и Тео просто ненавидел эту руку на своём плече. И сам не знал, мало ему этого обыденного касания или, наоборот, слишком много. — Порядок. Сам как? Забини не поверил, но только пожал плечами. Он всегда это делает. Жмёт плечами, так, будто верит, а потом смотрит своими Забини-глазами, после взгляда которых хочется попросить его вернуть пресловутую руку на плечо и просто излить всё, до самых последних косточек, что копошится в голове без остановки. А Блейз поймёт этот бессвязный поток сознания так же, как и всё остальное. Блейз Забини всегда всё понимает, и так уж вышло, что Теодор Нотт не понят больше никем, кроме него и его дурацкой руки. На напряжённых плечах, совсем легонько поглаживающей, будто говорящей «Расслабься, Тео, только я вижу это. Тебе больше некого бояться». А Тео расслабится так же, как всегда рядом с ним. Успокоится, специально дёрнет шеей, чтобы Блейз запустил пальцы в его волосы и гаденько засмеялся, а Нотт бы улыбнулся искренне, отвлекаясь от того, что ело его изнутри. Потому что Блейз Забини был тихой гаванью, в которой было настолько невесомо беззвучно, что мысли сами собой пропадали, рассыпались, ударясь о его сильную, но невыносимо бережную руку, которая снова спустилась на плечи. Не похлопала, а просто лежала, успокаивала, говорила всё за своего хозяина. И становилось спокойно. Нотт неосознанно склонил голову к чужой руке. Так же неосознанно втянул пропахший им, Блейзом, воздух в лёгкие, заставляя себя отвернуться. Не смотреть. Мускус, мёд, старый пергамент. Тео заставляет себя перестать дышать так глубоко, но удаётся только задержать дыхание вовсе, мучительно долго ожидая, пока крупная тёмная ладонь соскользнёт с плеча, а её обладатель наконец просто плюхнется рядом. — Чертовски не выспался. Нотт улыбается и кивает, только открывает рот, чтобы начать снова безостановочно врать о том, что его голову совершенно точно не занимает отчаянная потребность владеть своим другом целиком и полностью, как этот самый друг уже отвечает на приветствия остальных своих друзей и занимается едой. Так нужно, это правильно – завтракать. А вот зачем нужны какие-то другие собеседники – Тео решительно не понимает. Но иногда приходится смиряться и с такой несправедливостью. Блейз дружески толкает его в плечо, мол, чего ворон считаешь, и он отвечает лукавым взглядом, говорящим, что он считает содержимое чужой тарелки, а после внаглую утаскивает кусочек бекона, точно такая бессовестная кража еды совершенная норма, хотя красивое лицо Забини выглядит шутливо-оскорблённым. Тео знает, что за этим последует сладкая и жестокая месть, которую он ждёт всей душой. Не сопротивляется, наоборот, позволяет ненавистной руке схватить себя за шею, несильно, совсем не больно, притянуть совсем близко и самозабвенно гулять пальцами в тёмных кудрях, пока они совершенно не потеряют форму, не станут сплошным мягким облаком, которое Тео будет, ненатурально злясь, ежесекундно сдувать со лба и вслух проклинать дурацкую привычку товарища так варварски обращаться с чужими причёсками. Втайне наслаждаться каждой секундой, в которую друг прикасается к его волосам. А Забини конечно же всё поймёт. Улыбнётся, нет, засмеётся одними глазами и будет долго держать пальцы в теперь уже бесформенном гнезде, просто потому что знает, что Тео это нравится. И руки его на плечах нравятся. И незатейливые короткие объятия. Потому что Теодор Нотт тактильный, все знают это и принимают как нечто само собой разумеющееся, но никому и на мгновение не приходит в голову, что есть какие-то одни конкретные руки или одни конкретные объятия, которые ему как-то особенно дороги. Ведь Теодор Нотт для всех – он не особенный. И чёртов Блейз Забини откуда-то знает, что эта гадкая, неуместная посреди пятничного завтрака мысль печётся под копной волос глубоко внутри, оттого какие-то совсем автоматические движения его руки становятся совсем ласковыми. Будто бы он действительно гладит Теодора Нотта, а не просто показывает, что замечает того присутствие. И становится так противно от себя самого, потому что Блейз Забини вынужден думать о нём чрезмерно, и вместе с тем до тошнотворного хорошо, потому что Блейз о нём думает. Забини наконец отстраняется и становится холодно, но кто Тео такой, чтобы требовать больше. Пэнси о чём-то хихикает и завлекает Блейза в их с Даф оживлённый разговор про чьи-то там взгляды и внешние достоинства, пока Малфой о чём-то там переглядывается с Гриффиндорским столом и безучастно кивает, когда кто- то из вышеназванных требует его внимания. А Тео только молча поедает свою порцию, потому что в его внимании никто сейчас не нуждается. Иногда кажется, что Теодор Нотт долго и безвозвратно умирает в такие моменты, когда к собственному ужасу остаётся наедине с собой. И с тем, что долго и безвозвратно закручивается в тугой, душащий ком в голове, не знающей тревог, озабоченной усталости...

***

Что-то заставляло продолжать сидеть в гостиной Слизерина и гипнотизировать зелёно-серебристый ковёр с аккуратной бахромой по краям, хотя зельеварение шло уже добрых семь минут, а он даже не начал движение к кабинету. Снейп простит ему опоздание, скорее всего, даже внимания не обратит. Бросит свой «Опаздываем, мистер Нотт?» взгляд и продолжит занятие, отыгрываясь на красно-золотых уже без прежнего запала, но со всём таким же неприятным лицом. Тео хмыкнул, бездумно вороша содержимое камина. Так вышло, что он в их родной гостиной зажигался крайне редко, будто у слизеринцев был какой-то особенный пунктик по поводу того, чтобы сохранять атмосферу холодного и неприступного камня. Поэтому первое, что отметил для себя Нотт в этом году – язычки каминного пламени всё чаще скачут по стенам, а сами каменные слизеринцы всё чаще просто так собираются в общей гостиной и просто... Находятся вместе в странной, неестественной поддержке, когда разговор льётся ни о чём, а бутылки с цепляющим взгляд огневиски порой так и остаются стоять нетронутыми. Потому что всё неумолимо меняется и с каждой минутой бесплодных рассуждений увеличивается вероятность, что за опоздание таки попадёт. — Ты сегодня сам не свой. О чём твой кучерявый котелок так напряжённо думает? А вот Блейз не меняется. Разве что, внешне – растёт в плечах и становится ещё более проницательным, глядящим в самую душу или куда поглубже. Но Тео и ответить на это нечего. Всё, что хочет знать, Блейз видит сам. Тео не может вспомнить ни единого раза, когда бы видел злого, исходящего яростью Блейза. Расстроенного до произвольно стекающих по тёмным щекам слёз Блейза. Блейза, смотрящего на что-то с ужасом и уходящим в пятки сердцем или Блейза, смотрящего с глубокой нежностью. Блейз всегда – спокойный Блейз, ухмыляющийся Блейз, участливый Блейз. И конечно же Нотт просто это принимает, корчит ему разнообразные рожи, мол, смотри, мне дано то, что тебе не дано, и в ответ Блейз улыбается своей снисходительно-участливой улыбкой, тянет к себе за зелёный шарф и смотрит своими янтарными в свету глазами. Голова пухнет от мелькающих в ней картинок, сменяющих друг друга одна за другой – глаза, руки, волосы. Запах. Как же много глубоко-медового запаха, забивающегося под кожу до самых лёгких, что настолько врезается в тело, что хочется попросить перестать стоять за спиной, окутывая своим слишком запахом. — Тео? Умоляю, просто молчи. Я не выдержу, если ты будешь произносить моё имя так. — Я в порядке, просто погода поганая. Забини скептично выгнул густую бровь, мол, Нотт, какая погода, но комментировать отмазку не стал. Как и задавать вопросов. Дурацкий Блейз Забини видит слишком много и без вербального подтверждения мыслей. Раздражающий. Но так хочется хотя бы кончиком пальца прикоснуться. — И как зовут твою «погоду», м? Что он несёт? Нотт наконец оборачивается и округляет синие глаза, глядя на чужую усмешку. Его лицо пылает румянцем и Блейз точно его видит. Мерлин, зная этого змея – он знал о розовых щеках товарища ещё до того, как тот повернулся. — Дождь, снег, слякоть. Всё такое. Ну знаешь. Тео хочется залезть под ковёр и сидеть там, пока Забини не уйдёт на урок, потому что он сам в собственные слова не поверил бы, даже будь они сказаны под холодным ливнем. И Блейз тоже, очевидно, не верил, но почему-то смеяться глазами перестал. Какие же красивые глаза. Всё смотрят и смотрят. Мёд и кожа. Он опустился рядом, беззастенчиво наваливаясь на чужое плечо и устраиваясь поудобнее на жёстком ковре. — Ну-с, выкладывай. Нотт недоверчиво покосился на настенные часы, будто Блейз мог в любой момент вспомнить про идущее зельеварение и умчаться покорять котлы, не дав Тео и рта раскрыть. Но нет, он сидит и ожидающе смотрит в лицо, как будто у Нотта в принципе нет варианта отказаться. Можно только выложить всё, что на душе. Потому что этим глазам не отказывают. — Есть один человек, вокруг которого вертится слишком много народу. Продолжение уже вертелось на языке, но Блейз почему-то спросил первее, едва Тео закончил фразу. — Ты ревнуешь? Ревность? Нет, скорее... — Ревн–... Нет, я... Я хочу... Чёрт, Блейз, это странно, окей? — Тео тянет себя за кудрявую прядь чёлки, мучительно формулируя слова, но признание, так долго и размыто копошащееся в голове, вдруг с лёгкостью слетает с языка. — Я просто хочу обладать им целиком и полностью и меня бесит то, как много ещё людей им обладает. Стыдно. Нотт косит взгляд на чужие глаза, и ему кажется, что он замечает странную, непонятную с ходу эмоцию, но не успевает проанализировать. Слишком быстро отворачивается и утыкается лицом в ладони, скрываясь от слишком проницательного Забини. Голос приглушён из-за прижимающихся ко рту пальцев, но Тео продолжает, хотя Блейз молчит и не просит его говорить. — Когда он рядом, мне кажется, что его запах забирается мне под кожу. Его так много, что моя чёртова амортенция скоро сама задохнётся. Он усмехнулся, позволяя Блейзу на миг увидеть его горящую скулу. — Блейз, его руки меня с ума сводят. Забини наверняка сейчас покачал головой, хотя Тео этого не видел. Тео не хотел ни за что в жизни смотреть на него, потому что он не сдержится и прокричит в смуглое лицо, что речь, чёрт возьми, о нём. Хотя какой смысл надрываться. Блейз и так всё понял. Как и всегда. Нотт заставляет себя высунуться из собственного убежища и взглянуть на стоящего рядом слизеринца, терпеливо дожидающегося, пока чужое сердце перестанет заглушать всё вокруг. — Ты запал на меня, Тео? Тызапалнаменя. Тео. Нотт на секунду перестал дышать, понимая, что Блейз Забини никогда и никого не осуждает, и это просто невыносимо, потому что лучше бы эти тёпло-тёмные глаза смотрели на него с глубокой неприязнью, а не спокойным весельем, в которое не хотелось просто заглядывать, хотелось подгрузиться внутрь горячего янтарного шоколада. Блейз только ещё более ехидно залыбился на чужое смущённое недоумение, уже не спрашивая – утверждая. — Ты запал на меня. — Ты рехнулся? Мулат на возмущённый голос только невинно покачал головой, будто бы ответ очевиден настолько, что приподнимается над поверхностью. Нотт готов был умереть в своём смущении, а на красном лице только отчётливее виднелись многочисленные родинки и крошечные шрамики, полученные в разнообразных «Похождениях-Теодора-Нотта», как это принято называть в узком слизеринском кругу. Сам Нотт был активным сторонником мысли, что его процесс жизнедеятельности не лишним будет документировать, поскольку Теодор Нотт был неподражаем. Они провели наедине всего тринадцать минут, а Блейз уже ужасно скучает по образу тайфуна-Тео, который едва ли сумел бы просидеть на ковре в статичной позе более минуты, если бы ему не пообещали за этот подвиг угощение. — Дружище, мы знакомы столько, сколько я свои руки от пяток отличаю. Чего ты дрейфуешь? Тео про себя посмеялся, окинув своего приятеля странным взглядом, совершенно ясно давающим понять, что в понимании обладателя собеседник явно конкретно умом тронулся, хотя в мозгу кишели совершенно иного рода мысли. Быть ближе, дышать глубже, целов—... — Блейз, ты, может, не самая светлая голова, но скажи, дорогуша, ты окончательно повернулся со своими драмами? Я не–... — Да ты влюбился, друг мой. Теодор захлопнул рот и уставился куда-то в чужой лоб, будто гладкая тёмная кожа должна была демонстрировать все нездоровые размышления хозяина. Забини же перебил его отрицание с таким лицом, словно вот как раз у Тео от кончика носа до кудрявого хохолка на затылке было выведено каждое словечно, хоть секундно возникающее в голове. Влюбился? Нет, Теодор Нотт не может позволить себе подобную роскошь. Он отчего-то смеётся и наверное слишком сильно попадает кулаком по чужому плечу. Блейз ничего больше не говорит, а Тео отчего-то становится так нестерпимо весело от сказанной необдуманно фразы друга, что он откровенно скалится, подражая влюблённому тону Паркинсон. — Дорогой, ты всегда можешь рассказать мне, если тебя что-то беспокоит. Забини не понимает меньше мгновения, а потом закатывает глаза на лоб и отвечает на игривый толчок, беззлобно щурясь. — Придурок. Тео пожимает плечами, мол, какой есть, и резво вскакивает, не позволяя себе снова погрузиться в долгое, бесплодное болото сознания. Блейз это замечает, но решает промолчать, так и не коснувшись непослушных коротких кудрей на чужом затылке. Рука почти заныла от недостатка этого незамысловатого прикосновения, но Нотт этого секундного порыва всё равно, кажется, не заметил. — Пойдём, а-то Снейп на нас гаденько посмотрит. Всё настроение в задницу. — Ты очаровательно чувствительный, — тихо бросает в ответ Тео и улыбается лукаво, не думая о произошедшей сцене. Ведь нет совершенно ничего странного в том, что Блейз Забини пятнадцать минут побыл только его.

***

Опоздание им простили. Снейп поскрипел зубами и действительно просто махнул рукой, сосредоточив своё пренебрежение на гриффиндорской части класса. Нотт старался выбросить из головы странный по своему содержанию инцидент, а потому, последовав за учителем, устремил растекающееся внимание на красно-золотых. Вечно лохматые волосы Грейнджер, которые обычно торчат во все стороны с такой силой, что под густой кудрявой чёлкой едва ли видно её глаза, сегодня удивительным образом были убраны в высокий, до ужаса пушащийся хвост. Ему на мгновение показалось, что ярко-красная резинка вот-вот готова порваться, удерживая тяжёлую каштановую копну, но этого не произошло. Только несколько выбившихся вьющихся прядей упало на её плечи, когда она усердно что-то записывала в свой пергамент. Больше теоретических уроков зельеварения Нотт не любил разве что их вынужденных соседей. Хотя стоило признать, что он, в отличие от многих представителей своего факультета – Малфоя в частности – относился к этому соседству куда проще и даже лояльнее. Эта история вряд ли понравилась бы кому-либо из его одноклассников, но они с Грейнджер однажды пересеклись в библиотеке и даже неплохо поболтали, когда выяснилось, что они в поисках книг по одному направлению. Поттер, с которым на Слизерине принято воевать не на жизнь, а насмерть, что-то шепчет своей подруге, а та, едва не хлестнув себя по лицу собственными волосами, на секунду поворачивается в сторону Нотта, но быстро вновь увлекается писаниной. Тео воспринимает это намёком, что пора перестать бездумно пялиться на несчастных гриффиндорцев и заняться если не скучным конспектированием монотонной речи профессора, то хотя бы взаимодействием с членами своего факультета. Хотя, взаимодействия хотелось, пожалуй, с одним конкретным. Остальных он бы выпроводил отсюда нахрен без раздумий, если бы это означало заполучить кокетливый взгляд Забини и вгоняющий в краску белоснежный оскал. Увы и ах. Нотт откинулся на спинку стула, мысленно отсчитывая секунды до момента, когда Снейпу наскучит диктовать что-то малоприятное про бородавки пурпурных жаб, и весь класс под его раздражённо-презирающее всё живое на планете лицо перейдёт к практике. Не то чтобы бы этим Тео заниматься хотел, но когда тебе нужно, не сбившись, насчитать тридцать четыре крошечных усика жука-крестеца(толстые и вонючие дряни с прозрачными липкими крылышками), становится трудно размышлять о профессорском недовольстве, бесячей морде Забини или чём-то там ещё. Нотт качнулся взад-вперёд, наблюдая за чужой работой. Конспект в буйных кудрях Грейнджер уже вовсе не различим, Поттер и Уизли, потеряв надежду на обретение знаний, погрузились в партию в морской бой. На задних рядах велась оживлённая беседа полушёпотом – одна из сестёр Патил, не суть какая, и блондинка Браун(кажется?) с горящими глазами обсуждали какой-то журнал... — Эй, Нотт, а давно тебя так горячо привлекают гриффиндорские девчонки? О-о, Блейз, ты себе даже представить не можешь, насколько мои желания далеки от гриффиндорских девчонок. Вслух, конечно, он только хмыкнул и покосился на Снейпа, который их намеренно проигнорировал, зато с удовольствием лишил Гриффиндор десяти очков за Уизеловский победный глас. Нотт улыбнулся, точно Блейз мог не заметить, как в его глазах копошится назойливая, совершенно не касающаяся девочек в целом мысль. — Эй, Забини, давно ты так трепетно следишь за моим взглядом? Ревнуешь небось? — рядом хихикнула Паркинсон и Тео сник. Очень скоро как-всегда-очень-увлекательную перепалку Нотт-Забини заметит Малфой, а за ним и остальные, и обратить внимание слизеринцев на зельеварение будет за гранью возможного. Блейза, впрочем, внимание нисколько не смущало. — С тех пор, как впервые увидел тебя, дорогой. Не думай, что мой взор хоть на секунду покидал твой чудный лик. — Забини склоняет голову и кокетливо щурится, заставляя Тео на секунду забыть все слова. Ложь, зато какая. На сердце становится горячо и мерзко одновременно, но Нотт только театрально ахает в притворном восхищении и переплетает их руки под столом – чтобы видели все. — Ты утопишь моё сердце, сладкий. Ох, я... Имел в виду, растопишь. Растопишь, конечно. Забини оскорблённо вскидывает брови, но дальнейшую комедию обрывает Снейп, бесцеремонно вклинившийся в персональный адский рай Теодора Нотта. После того, как профессор без особого внимания отнял у своего факультета пять очков, весь слизеринский ряд затих. Дело, конечно, не в очках – просто нашлись тема поинтереснее, которую Нотт не услышал. Он попытался расцепить скованные под столом руки, но Блейз только сильнее сжал его пальцы своими. Какого чёрта, Забини? Но вопрос не успевает сорваться с губ, ведь жилистая рука, обтянутая тёмной кожей отпускает его ладонь и смело ложится на коленку – у Нотта едва не перехватывает дыхание. Потому что есть в его голове представления о сугубо дружеской привязанности и нет, он бы определённо счёл чью-то руку на своём колене под столом на уроке чем-то за гранью, несмотря на всю свою тактильность. Он смотрит на чужое повёрнутое к доске лицо. Забини, точно и не с ним вовсе, что-то записывает и упорно таращится перед собой, а его рука тем временем с нажимом движется вдоль плотной брючной ткани прямиком к бедру и между разведённых ног. — Забини, — шипит Тео, когда всё его тело с ног до головы прошибают мелкие мурашки. — У тебя с каких пор сдвиг с девочек? Блейз не смеётся, только коротко приподнимает уголок губы, намечая улыбку, а рука мягко, почти ненавязчиво тянется к его ширинке. Нотт подавляет желание вздрогнуть и протяжно выдохнуть, ласкаясь к чужим настойчивым пальцам. Всего пара касаний одной только рукой, а его кожа под штанами плавится, взгляд мутнеет и хочется только одного – чтобы эта рука была везде и одновременно. Касалась сильно, ласково, нежно и бессовестно. Нотт почти слышит, как Блейз спрашивает одними губами. Что такое, Тео, разве это не то, чего ты хотел какие полчаса назад? Да, блин, но не здесь. И я хотел, если ты понимаешь, о чём я. Тео затыкается только потому, что Снейп чинно шествует мимо их ряда к Браун и Патил, которые явно были увлечены чем-то далёким от зельев. Он чувствует, как узкая ладонь задевает набухающий член и больно кусает щёку изнутри – его тело, да и он сам, не были к такому готовы. Нотт слегка вертит головой – Пэнси жмётся к малфоевскому боку, сам Малфой, на удивление, что-то пишет и выглядит при этом мрачнее тучи. Сзади, за могучей спиной Блейза, ничего не разглядеть. Пока Тео высчитывал, каковы их шансы быть пойманными за непотребством, Блейз вполне однозначно сжал через ткань бугор в его штанах. Нотт сжимает зубы – что-то донельзя горячее пульсирует по венам, хотя эти дурацкие пальцы даже не гладят, а так, намёком, наворачивают круги по его ширинке, точно насмехаясь. У Тео горячей судорогой сводит низ живота, и это чувство, которое он так старательно прятал глубоко в своей душонке, выползает наружу и разливается раскалённой магмой где-то в области головки члена. Ему душно и хочется прекратить эту пытку, даже если для этого придётся вскочить с места и заорать, что его домогаются. Ему стыдно. Честное слово, к восемнадцати годам он далеко не девственник, в его постели побывали и девушки, и парни, и все остальные. Но почему-то именно эти незатейливые прикосновения доводят его до дрожи во всём теле и откровенной ненависти к Снейпу, который решил посвятить всё занятие теории и не дать Нотту ни единого весомого повода вскочить со своего места и с огромным удовольствием начать отсчитывать каких-нибудь жучков. Блейз не торопился. Дождавшись, пока Тео вернётся к нему огромными испуганными глазами цвета моря, продолжил неспешную, почти как бы между прочим ласку. У Нотта свело ноги и душу заодно. Он задышал неспокойно и тяжело – ладонь беззастенчиво развела его колени шире и потянула вниз собачку молнии. Тео боялся опускать глаза под стол. Он быстро огляделся: каждый был занят своим делом. Снейпу, кажется, надоело трындеть, но времени для практики оставалось слишком мало, потому весь класс писал что-то из учебника. Кто-то сегодня не в духе. — Прекрати это, — зашептал Тео почти отчаянно, когда почувствовал, что пальцы вполне однозначно упираются в мокрое пятно на его белье, а собственный член с удовольствием отзывается на ласку. Его лицо, давно горящее от смущения, хочется спрятать в ладонях или уронить на парту, но это привлечёт куда больше внимания, чем внезапно розовые скулы. Забини, впрочем, на злую просьбу только вскидывает брови, мол, я не я – пакость не моя, и продолжает своё увлекательное занятие. «Безумно увлекательно», — думает Тео и сильно кусает нижнюю губу, пытаясь сдержать рвущийся глухой полустон. Пальцы, намеренно игнорирующие всё ещё застёгнутую пуговицу, ползут по тонкой ткани белья, и Нотт практически сходит с ума, когда в голову ударяет абсурдность, ужас и странность происходящего. Это же Блейз, который своей рукой копошится у него в трусах на уроке зельеварения. Можно ли вообще придумать нечто более фантастическое или, вернее сказать, просто невозможное? Но как бы то ни было, Тео сейчас умрёт от того, как пальцы гладят, давят, царапают его стояк прямо через ткань, и держать лицо становится задачкой с тремя звёздочками. Блейз не улыбается, но его глаза, нынче опущенные в пергамент, блестят лихорадочным огнём, а сам он мажет языком сухие губы. И это уже настолько невозможно, что когда рука сжимает яйца, чтобы затем провести по всей длине члена сквозь пропитавшееся влагой бельё, он не выдерживает. Шипит и кусает щёку до отвратительного металлического вкуса во рту. Он чувствует, как в трусах становится ещё более влажно, Забини, засранец, тянет мокрую руку выше и вытирает об его напрягшийся живот. Тео, совершенно красный, потный и отвратительно грязный, мычит что-то нечленораздельное и всё-таки валится головой на парту. Впрочем, вопросов у медленно теряющего связь с реальностью класса это не вызывает. Нотт измученно смотрит на Блейза, но тот не отвечает. Только нагло застёгивает его ширинку обратно и берётся за перо. Писать левой рукой у него выходило лучше, чем у большинства, но всё ещё весьма посредственно. Тео уставился на часы и даже не думал вникать в тему лекции. Хер с ним, если их лишат баллов или он лично получит неуд, то это расстроит разве что самого Снейпа. Обе части класса, что красно-золотые, что зелёно-серебристые, решительно умирали, и считать баллы оставались силы у одной разве что Грейнджер. Нотт в погоне за знаниями заинтересован не был, потому без зазрения совести уставился в окно, хотя взгляд его то и дело падал на соседа. Слишком точёный профиль, блестящая тёмно-золотая кожа, едва заметный на впалых щеках румянец и всё ещё влажная от его, Тео, спермы ладонь, которой он совершенно спокойно сжимает перо. Как можно быть таким и совершенно этого не смущаться? Когда желание жить улетучилось вместе с силами окончательно, это мучительное занятие наконец закончилось. Тео вылетел из кабинета со скоростью пули, проигнорировав даже тихий оклик от Даф. Ему хотелось только одного – смыть с себя следы того-что-произошло-на-уроке и закончить начатое Блейзом, желательно чем-то внутри себя и более существенным, чем пальцы на члене через ткань. Он не успел произнести даже первого слога пароля от общей гостиной, когда почувствовал чью-то крепкую хватку на своём запястье, а тело оказалось прижато к холодной стене подземелья. Тео, конечно, бояться было нечего – никого чужого здесь быть не может. Но в его руке уже успела возникнуть палочка, и когда на кончике вспыхнул синеватый огонёк, он окончательно расслабился – в свету сверкнули янтарные глаза. Хотя, расслабился он только на то мгновение, когда понял, что, по крайней мере убивать за тёмным поворотом его точно не собираются. А дальше привычное трепетное волнение шествует вдоль каждой стремительно слабеющей под пристальным взглядом мышцы. При виде лица Забини вообще хочется только съебаться в свою постель и перестать мучить расшатанные нервы. Они и так преступно много времени провели друг для друга, будь Нотт на месте любого из блейзовых друзей – ни за что бы не простил. — Ну ты долго планируешь от меня бегать, как дикая лисица? — Блейз звучит почти раздражённо – что случается крайне редко – и держит только крепче, ведь Нотт задерживаться тут не планирует нисколечки. Он дёргает рукой, но Забини, Салазар бы его побрал, держит крепко. — Я не бегаю, — хмыкнул Тео, вызвав у Блейза смешок. — Просто иду к себе. Какие проблемы? — Такие, — настойчиво повторил Блейз, наконец отпустив его руку. — Мы с тобой друзья и всё такое, а ты шугаешься, как... — Друзья? — Тео бешено вскинул бровь. Он оказался свободен, и настала его очередь втиснуть своего друга в стену. — Это мы так дружим с тобой? Нотт перевёл многозначительный взгляд на свою ширинку, которую сегодня нагло расстегнули прямо посреди урока, и усмехнулся почти горько. Блейз вновь принял своё бесстрастное выражение контроля ситуации и кивнул, но Тео было уже не заткнуть. — Сначала ты распускаешь руки, выводишь меня на всякие откровения, потом дрочишь мне на блядских зельях, а теперь ловишь меня в тёмном коридоре и заявляешь, что это всё потому, что мы друзья? Блейз, у тебя все дома? Нотт злобно отшатнулся от чужого тела, сжал было палочку в руках, но ни одного заклинания не сорвалось с его губ. Тео упрямо уставился себе под ноги. Что он забыл здесь? Что каждый из них здесь забыл? Забини отчего-то замолчал и только смотрел ему в макушку. Казалось, это место, куда он пялится, скоро начнёт дымиться, а тёмные кудряшки вспыхнут. Ну как он не понимает? Нотт упрямо смотрел на холодные затхлые камни, поблёскивающие в люмосовском свечении. Почему он вечно оказывается именно в таких ситуациях? Когда сказать правду слишком сложно, она прилипает к нёбу и совершенно не желает быть излитой в порыве откровения. А уйти сейчас будет равно побегу. Теодор Нотт никогда не сбегает, когда дело касается Блейза Забини. Его и так не хватает даже на один глоток сладкого кислорода. — Тео. — Блейз опустил руки на его плечи, точно выловил из чужой головы мысль о побеге. — Послушаешь меня? Нотт мотнул головой. Не стоит, Блейз. Он просто загниёт изнутри в собственных мыслях, а завтра всё будет как прежде. Громко и беззаботно. Будто бы существует этого момента, где он практически задыхается, потому что всё пропахло Блейзом насквозь. — Хватит шугаться меня, как грёбанный домовик. Я пытаюсь объясниться, окей? — Забини не звучал злобно или рассерженно, скорее утомлённо. Он тряхнул затихшего Тео за плечи и заставил посмотреть на себя практически в полной темноте. Рука с палочкой Нотта безвольно опустилась и освещала теперь разве что каменную плитку. Нотт поднял глаза и фыркнул, сбросив руки с плеч. — Стоило сделать это прежде, чем лезть ко мне в штаны, Блейз, сечёшь? — Тео сжал зубы, через силу заглядывая в на удивление удивлённые глаза. Он крепко пихнул друга в грудь, заставляя его, не готового к атаке, глухо стукнуться спиной о стену. — Ты мог бы просто сразу послать меня нахер, а не делать вот это! Я же прекрасно понимаю, что ты просто-напросто смеёшься надо мн– — Может, ты послушаешь меня, наконец? — Блейз выхватил собственную палочку и в ту же секунду на конце возник невербальный Люмос. Он оскалился, но при виде полного боли и отчаянного неверия в свои же слова лица его собственное смягчилось. — Я не хочу слушать, как ты... — Значит, придётся. Нотт, просто посмотри на меня и скажи правду. Я тебе нравлюсь? Ещё разок, чего? — Ты смеёшься? Так оно и есть. Признавать это или отрицать бессмысленно, но слова Блейза и вправду звучат так нелепо. Практически абсурдно. Нравится? Ох, нет, Блейз ему не нравится. Тео бы просто продал нахер эту школу покойному Тёмному лорду ради того, чтобы это мучительное мгновение, в котором Забини разговаривает только с ним, никогда не заканчивалось. Наверное, это отразилось в его взгляде, поэтому Блейз только мягко усмехнулся и поменял их местами одним рывком, заставляя Тео вжаться в стену. Он следил за тем, как Блейз, от которого он без ума, наклоняется к нему и мажет горячими сухими губами по его приоткрытым и влажным. Нотт теперь не может дышать вообще. Его сердце болит, так невыносимо ноет, что он, к своему стыду, готов разрыдаться. Он никогда бы не подумал, что Блейз способен так поступать. Но Блейз продолжает – целует его ещё раз, обхватывая чужие губы своими почти целомудренно. Прижимается ближе, даёт себя прочувствовать, а Тео готов между тем умереть. Он такой тёплый, близкий, родной, но такой далёкий, что всё тело сжимается в истерической дрожи. Лишь бы он отстранился и перестал перекрывать воздух. — Уйди, — мычит Нотт сквозь поцелуй и отчаянно, но слишком слабо для сильного блейзового тела бьёт его в плечо. — Оставь меня в покое. — Какой же ты идиот, — сообщает Забини в его губы и хватает обессиленную руку. Прижимает сопротивляющееся тело к себе и, наверное, мысленно клянётся, что никто больше не достоин видеть Теодора Нотта таким. Рвущимся на свободу не от школьных правил, а любимого всеми Забини. Отчаявшегося. Блейз терпеливо сжимает его в объятиях, пока Тео не перестанет дёргаться и бороться с желанием обвить его каждой конечностью. Тео дышит ему в плечо – даже если потом будет ужасно больно, сейчас так тепло и кажется, что уютно, и на сопротивление больше нет никаких сил. — Я тоже люблю тебя, Тео, если твоя кудрявая мыслежуйка ещё не пришла к этому выводу самостоятельно. — Блейз многозначительно обвёл взглядом Нотта, всё ещё замершего в его руках и потенциально бессознательного. Тео выдохнул и отчего-то схватился него ещё крепче, точно эта новость не была чем-то совершенно очевидным. — Ты это назло мне, да? Блейз на секунду захотел стукнуть его головой о стену, но Нотт усмехнулся. Забини хмыкнул. Тео, даже если не верил в его слова, сказанные таким тоном, точно он в действительности умственно неполноценный, скорчил гримасу и ткнулся губами куда-то в широкую шею. Тео едва ощутимо поцеловал его куда-то в мерно бьющуюся венку. В голове было непривычно тихо, а во влажных подземельях тепло и спокойно. А может, дело было в Блейзе, который был только-только его прямо сейчас, и в обладании этими медово-карими глазами Тео был абсолютно счастлив.