Внеплановый выходной

Остаться в отеле, когда тебя больше ничего не держит – звучало забавно для кого-то вроде Аластора. Смешно, абсурдно и до дрожи неправильно. Держало его – еще как. Только не переживания за Чарли и уж точно не бескорыстное желание помочь и наставить. За этот тяжелый, вязкий, словно патока, промежуток времени в нем закрепилась штука куда более опасная: непривычная, пугающе громкая для самого грешника привязанность к одной-единственной персоне. К той, что сейчас, в попытках получить одобрение всех и вся, носилась по отелю, еле перебирая уставшими копытцами, но всё равно умудряясь светиться ярче любого адского пламени. Было в Нем что-то искрящееся и манящее, какая-то неправильная, запретная для Аластора сладость. Но разобрать этот фрукт он никак не мог – то ли запретный плод, то ли отравленная приманка, то ли и то, и другое сразу. Мерность заботы и колких изречений в Нем сидели тютелька в тютельку. Падший ангел обладал невероятным, почти сверхъестественным балансом в этом деле, завораживая своей пугающей простотой. Из королевского в Люцифере были только титул да невероятной красоты грация – плавная, текучая, опасная. О ней Радио-демон хотел слагать поэмы. Романтично изливать прозы прямо в бархатную кожу, в апогее восхищения прижимаясь губами к тонкой кожице на запястье, чтобы ловить нервный стук пульса и еле-еле улавливать ноты этой приторно-противной, сводящей с ума яблочной сладости. И он бы непременно продолжил мысленно вылизывать образ сего Величества, если бы у него была на это хотя бы толика времени. Но работа управляющего – это вам не главенствующая роль в импровизированном прайде. Хотя….в какой-то мере, Аластор считал ровно наоборот. Если брать в расчет условный прайд, где ему посчастливилось оказаться львом, картина складывалась идеально: в обязательном порядке защищать территорию, регулярно ходить на забивы с чужими львами «за просто так», приносить добычу к общему столу. И, как ни странно, риски быть свергнутым с поста кем-то более молодым, сильным и наглым возрастали с каждым прожитым в Аду днем. Так что, если смотреть правде в глаза, олень находился в полнейшем дерьме. По его личному расписанию сейчас значилось: обход не своих, но всё еще горячо любимых владений. В отеле утро никогда не было тихим. Но это утро побило все мыслимые и немыслимые рекорды. Солнце Ада, залившее холл сквозь витражи кроваво-оранжевыми пятнами, лишь подчеркивало царящий вокруг хаос. Из кухни доносился грохот кастрюль и приглушенные взвизгивания разошедшейся не на шутку Ниффти, которая с утра пораньше пыталась привести в порядок каждый криво приклеенный плинтус. Юная Шарлотта без устали нарезала круги вокруг постояльцев, сгоняя их на сеансы терапии, в которых грешник, признаться честно, ни черта не смыслил. А Вэгги безуспешно пыталась заставить Энджела хотя бы на минуту убрать с барной стойки Наггетса, то и дело нервно трепыхаясь своими серыми опахалами. Казалось, что это и есть та самая идиллия, без которой Аластор уже не мыслил свой будний – а может, и не очень будний – день. — Доброе утро, грешники! - его голос, сочный, усиленный любимыми радиопомехами, врезался в общий гвалт, насаждая порядок. — Новый день начинается! Сегодня у нас грандиозная программа: генеральная уборка, выбивание пыли из вековых ковров, прочистка засоренных уборных и…. Он запнулся на полуслове. С неистовым воем радиопомех пальцы судорожно сжали микрофон. Резкая, ослепительная боль вспыхнула в виске, разливаясь по затылку раскаленным металлом, прожигая путь к затылку. На долю секунды мир вокруг грешника потерял цвета и звуки, сменившись ледяным, всепоглощающим ужасом. Темнота. Запах озона и пороха. И тишина. Та самая, ватная, беспощадная тишина, что наступила сразу после выстрела. После того, как охотник на людей сам стал добычей. Показать слабость при всех, вот так, запросто – было бы слишком честно и пошло, вразрез с его безупречностью. Но если он задержится здесь еще хоть на минуту, то точно начнет кататься по полу в агонии, дополняя жалкую картину громкими ударами головой о ближайшие поверхности. Массивная тушка покачнулась. Когти впились в спинку ближайшего кресла, лишь бы удержать равновесие. Дребезжащий смех, которым Радио-демон с упованием попытался заглушить боль, вышел сиплым, похожим на кашель. Первая фигура, заинтересованно обернувшаяся на шум, оказалась никем иным, как паукообразным нечто. Его брови на автомате взлетели куда-то к линии волос. Как говорила Вэгги: «Взгляд Даста всегда кричит только «р-разочарование». — О, местный бугимен сегодня не в своей тарелке? - протянул Энджел, с интересом разглядывая пошатнувшегося оленя. — Кто-то перебрал тоника с радиацией? Колкость прилетела настолько быстро и резко, что Аластор не успел подобрать нужных слов – вернее, звуков, – чтобы описать собственное негодование. Микрофон лишь глухо зафальшивил, маскируя болезненные мычания и сдавленные рыки. — Всё в полном порядке, мой дорогой паучок! – голос Аластора сорвался на шипение, когда новая волна боли буквально скрутила внутренности в тугой узел. — Техника иногда подводит, разве нет? Смахнуть всё на перебои любимого микрофона – казалось единственным спасением. Более того, ничего умнее в его голову сейчас просто не могло прийти. Тело рывком выпрямилось, прохрустывая каждым суставом, прежде чем раствориться в вязкой, неприятной тишине, окутывая присутствующих колючим морозцем. Странное поведение радиоведущего для постояльцев и персонала давно стало привычной обыденностью. Титул «самый странный из всех странных» Аластор выбивал долгие годы и носил его с гордо поднятой головой. И его, к слову, это полностью устраивало: никаких лишних вопросов, никакого раздражающего «я помогу» под носом. А значит – заслуженное и благовеянное одиночество. Но Денницу такой расклад не устраивал категорически. Конечно, официального статуса «мы вместе» они так и не обрели. После всего произошедшего времени на это не было – себя бы для начала в порядок привести, силы восстановить, а уж потом на трезвую голову думать, что делать с этими странно развивающимися отношениями. Только это совершенно не значило, что Люцифер слеп и не видит очевидного. По натуре своей – бунтливый, горделивый, себе на уме – король ни за что не побежал бы сломя голову за первым встречным, да еще и грешником, лишь бы проверить, как тот себя чувствует. Но Аластор в этом уравнении был величиной совершенно иной, неподдающейся исчислению. И, не заметив заинтересованности ни на своей персоне, ни на его, Люцифер таки решил побыть принцем на белом коне. Благо, идти недалеко, а манеры отключались сами собой, как только в груди начинало колоть этой дурацкой, липкой тревогой. Грешник не раз вслушивался в разговоры вокруг себя. Будучи еще «зеленым» среди местных, прогуливаясь по Каннибал-тауну, он однажды подслушал любопытный монолог про болезненные фантомные спазмы. — Я говорю тебе! Это как….кластерные головные боли, – вещал какой-то потрепанный грешник своему собутыльнику. — Поговаривают, некоторые настолько не были готовы к этому, что просили прохожих прикончить их, лишь бы это прекратилось. Долгое время Аластор считал это бреднями сумасшедшего. Пока однажды не проснулся посреди ночи, завывая от невыносимой боли, разрывающей черепную коробку изнутри. Ее не с чем сравнить – но он признался самому себе: это больнее любого перелома, коих у него при жизни насчитывалась добрая дюжина. Сейчас, в час по чайной ложке, боль стихала, оставляя после себя тянущее, ноющее чувство в висках. Со лба предательски стекла капля пота, а глаза болезненно заныли, стоило лишь глянуть в сторону болотной части комнаты – там было светлее, чем где-либо еще в Аду. Развалившееся на стуле тело обмякло окончательно. Дрожащая рука дернулась к вискам, услужливо подставив ладонь под тяжелую, раскалывающуюся голову, которой страшно было даже пошевелить, не то что встать и пойти куда-то. Реакция организма давно перестала быть удивительной, но менее болезненной от этого, к аласторовскому сожалению, не становилась. Вряд ли он сегодня выстоит на ногах, рискуя нарваться на очередную ослепительную вспышку, от которой по телу молниями разбегаются ледяные мурашки. Внезапно распахнувшаяся дверь повергла его в глухое раздражение, от которого остаточная боль тут же умножилась на два. Приближающаяся фигура Люцифера вызвала лишь легкую озлобленность. Внутри боролись два зверя: один требовал с угрозами вышвырнуть короля из своих покоев, второй – наоборот, молил остаться. Поразительный уровень тактильности для кого-то вроде него: желание поджаться под теплый бок росло с каждой секундой, заползая под кожу липкой, непривычной нежностью. В последнее время Аластор частенько подмечал странное влияние Люцифера на себе. Излишняя вседозволенность, близость – это всё было не про него. Только вот «королевское величество» так не считало. Как и каждый нерв в его мертвом теле, что согласно, довольно вибрировал в ответ на одно лишь присутствие Денницы. — Тебе не здоровится? - встревоженный взгляд Люцифера заметался по комнате, выискивая корень проблемы. — Головные боли? Последняя фраза прозвучала особенно тихо, будто проверяя реакцию на свою догадку. — Нет. - Брови радиоведущего с напускным раздражением сошлись к переносице. Но это было только начало. Ни радиоголоса, ни привычных издевательских подколов – на этом моменте падший ангел распереживался всерьез, чуя носом: «конкретный такой», - как сказал бы Хаск, - «наеб». Аластор попытался отмахнуться, но его рука безвольно повисла в воздухе, не найдя цели. Он поднял на Люцифера мутные, лихорадочно блестящие глаза. Боль была настолько сильной, что стерла с его лица привычную маску, а восстановить ее прямо сейчас банально не хватало сил. На этом моменте терпеливость Люцифера окончательно встала на дыбы, оставляя после себя запах жженой плоти. — Наглый лжец. - Наблюдать за этой поистине жалкой картиной было неприятно даже самому Дьяволу. Склонившаяся к коленям голова манила, притягивала взгляд. Сейчас у Морнингстара в голове была огромная, ярко светящаяся кнопка с надписью «Скорее погладь, скорее успокой!», на которую нажимали бесчисленное количество раз, игнорируя все доводы разума. Руки сами потянулись к вискам, к напряженно дрожащим ушам, прижатым к черепу так крепко, как только возможно. — Что ты…. - От легкого прикосновения тело Аластора перехватило невнятным спазмом. — Что это? Алые зеницы совершенно растерялись. Щеки залило мандариновым оттенком – таким отчетливым, что можно было спутать с самым настоящим жаром во время болезни. Люцифер моментально изменился в лице, окончательно замешкавшись. — Я….Тебе, кажется, нравилось, когда я глажу тебя, и я подумал…. - взгляд короля метался, то и дело убегая и возвращаясь к опьяненному болью лицу грешника. — ….что тебе станет полегче, если я останусь рядом. Чтобы ты не чувствовал себя таким….уязвимым. Просто забудь. Пожалуйста. Стыд окончательно сразил небольшую фигуру Денницы, кажется, уменьшая его еще сильнее. От одной мысли, как это выглядит со стороны, хотелось зарыться под одеяло и никогда не вылезать – лишь бы радиоведущий обо всем забыл. Только у Аластора были свои планы на этот счет. Предельная честность чувств кидала его из крайности в крайность. Но, учитывая невозможность сейчас мыслить рационально, а также тот факт, кем на самом деле для Аластора был Люцифер, он не просто не выгнал его – скорее молча, тяжело двинулся головой ближе, ослабленно покачиваясь на стуле. — Тебе следует закончить начатое. От этой фразы в груди Люцифера всё затрепетало бабочками. Не подорвать шаткое доверие таким наглым вторжением в личные границы, да еще и получить разрешение остаться рядом – казалось не просто джекпотом, а настоящим знаком свыше. Вздрогнувшие на весу ладони с нежностью опустились на тяжелую голову, зарываясь в растрепанные волосы глубже. Подушечки пальцев плавно исследовали теплую кожу, аккуратно, без лишней резкости касаясь напряженных висков, выводя круги и незамысловатые узоры. Между контрастами их кожи разлилось рекой ангельское свечение: приглушенный свет проникал сквозь кости черепа прямиком к воспаленному мозгу, медленно, без лишней спешки унимая давящее, пульсирующее чувство боли. Каждое прикосновение отзывалось эхом той искренней заботы, которую грешник в последний раз чувствовал от матери. Она точно так же гладила его по голове, перебирая каштановые локоны холодными, бледными пальцами, зарываясь в них всё глубже. Тяжелые веки с каждой минутой блаженно прикрывались, утопая в накатывающих волнах облегчения. В Аду не нужно спать – но Радио-демон был сейчас на грани этого забытья. Его руки сами притянули Его Высочество ближе, крепко впиваясь пальцами где-то в районе ребер. Конечности у него длинные – будь он бескостным, точно обвернулся бы вокруг тощей грудины раза три, не меньше. Сладкий запах карамельно-яблочного парфюма ударил в нос, успокаивая ходящий ходуном кадык. Звонкие возгласы радиопомех и статики смягчились и вовсе пропали, сменившись самыми очаровательными, по мнению Люцифера, разнеженными вздохами. Это облегчение, когда тяжелая, разрывающая боль наконец отступила, чувствовалось даже сквозь повисшее в комнате молчание. — Я могу отнести тебя в кровать? - почти шепотом уточнил Денница, не решаясь сразу тянуть руки к аласторовским ногам. Одно дело – когда ему позволено трогать уши или волосы, может быть, руки и лицо. Но ноги….Признаться честно, Люцифер не позволял себе даже лежать у него на коленях, не то что откровенно «лапать», как мог бы выразиться грешник. Но отрицания не последовало. Радиоведущий еще немного поколебался, пропустив по радиоволнам какой-то глубокий, гортанный звук, но врезавшаяся в голову новая искра боли сама дала ответ. Лицо тотчас исказилось, а руки сами собой крепко обвили лебединую шею короля, позволяя подхватить себя. Что угодно, лишь бы это закончилось. Сложнее всего, как оказалось, было не дотащить тяжелое тело до кровати, а заставить Аластора переодеться. Как ценитель комфортного сна и главный депрессивный комок на всем Диком Западе, Морнингстар не мог позволить даже думать о том, что кто-то полезет в постель в уличной одежде. Проблема решилась быстро, когда падший вспомнил: он, черт возьми, Король Ада. Использовать магию в бытовых мелочах – такая же база, как жарить яичницу на завтрак. Щелчок пальцев – и вычурная одежда Аластора сменилась легкой, свободной пижамой, в которой спать будет действительно удобно. Никаких сдавливающих ремней, тесных рукавов, плотных брюк. Честно говоря, Люцифер планировал только прилечь рядом — создать для Радио-демона спокойную, безопасную атмосферу, которая не будет давить на и без того разгоряченный болью мозг. Но Аластор считал иначе. Когда король в полусидячем положении наконец выдохнул, прикрыв глаза от разлившегося в груди спокойствия, сверху прилетело нечто тяжелое и очень теплое. Грешник как-то особенно собственнически развалился на нем, утыкаясь носом в ямочку между ключицей и плечом, исследуя успокаивающий запах, исходящий от Люцифера. — Mon amour…. — как в бреду, сипло потянулся он к падшему ангелу, испуская последний болезненный вздох. Конечно, Денница продолжит. Ладони сами вернулись к лениво раскинутым ушам, ускользая вниз, к расслабляющимся вискам. Он замер, прислушиваясь к каждому неровному вздоху под своим боком — лишь бы уловить то самое заветное, благовеянное сопение, знаменующее здоровый сон и настоящий отдых. — Я напишу Чарли, что ты всё-таки уехал на выставку раритетной мебели на другом конце города, - прошептал Люцифер, не в силах сдержать желания. Он осторожно, боязливо коснулся губами макушки, задерживаясь на пару секунд дольше, чем следовало бы. — Отдыхай. Сегодня у тебя внеплановый выходной. После слов Люцифера о выходном Аластор лишь неразборчиво промычал что-то в ответ, еще глубже зарываясь носом в ямочку между ключицей и плечом короля. Его дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубоким и ровным, хотя пальцы, всё еще вцепившиеся в тонкую ткань пижамы, мелко подрагивали. Люцифер замер, боясь пошевелиться. Он чувствовал, как тяжелеет голова Аластора на его груди, как расслабляются напряженные мышцы под его ладонями, всё еще покоящимися на висках оленя. Ангельское свечение, которым он мягко обволакивал грешника, постепенно угасало до едва заметного мерцания – достаточного, чтобы сдерживать боль на расстоянии, но не мешать сну. — Вот так, - прошептал Люцифер, едва шевеля губами. — Я здесь. Скоро полегчает, обещаю.  Он осторожно, стараясь не потревожить, переложил одну руку с виска на затылок Аластора, позволяя пальцам зарыться в спутанные темные волосы. Они оказались мягче, чем он ожидал. И пахли… озоном, статическим электричеством и чем-то неуловимо лесным, смолистым. Совсем не так, как пахнет Ад. В комнате воцарилась тишина. Не та звенящая, ватная тишина, от которой у самого Люцифера начинали ныть виски, а уютная, глубокая, какая бывает только в моменты абсолютного, всепоглощающего покоя. За окнами отеля, сквозь плотные шторы, едва пробивался багровый свет Ада, но здесь, в этой кровати, было темно, тепло и бесконечно безопасно. Люцифер смотрел на спящего (или просто задремавшего?) Аластора и чувствовал, как в груди разливается странное, давно забытое тепло. Когда в последний раз он вот так просто держал кого-то в объятиях? Когда чувствовал, что нужен не как Король, не как символ, не как спаситель, а как он сам – просто Люцифер? Мысль о том, что этот колючий, опасный, непредсказуемый Радио-демон позволил ему увидеть себя таким – сломленным, уязвимым, беззащитным, – одновременно пугала и пьянила похлеще любого нектара. — Ты невозможный, - беззвучно, одними губами произнес Люцифер, глядя на разгладившиеся черты лица Аластора. Во сне тот казался моложе, беззащитнее. Исчезла хищная усмешка, исчезло вечное напряжение, с которым он держал спину прямой даже после того, как едва не рухнул в холле. Сейчас он просто устало сопел, иногда вздрагивая и сильнее вжимаясь носом в шею Люцифера. Прошел, наверное, час. Люцифер не считал время. Он гладил Аластора по голове, иногда проводил большим пальцем по острым скулам, отмечая, какая прохладная у него кожа. Мерное дыхание грешника убаюкивало, веки короля тяжелели, но он изо всех сил боролся со сном, боясь пропустить момент, когда Аластору снова станет плохо. Но всё было тихо. В какой-то момент грешник пошевелился, издав низкий, гортанный звук, похожий на недовольное ворчание радиопомех. Люцифер напрягся, но олень, не открывая глаз, лишь перехватил его руку, гладившую его по голове, и прижал к своей щеке — очевидно, требуя нежностей и с этой стороны тоже. — Оставайся, - хрипло, едва слышно выдохнул он, не размыкая век. Голос был лишен привычных радиошумов – низкий, чуть надтреснутый. Почти человеческий. — Не уходи. У Люцифера перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, словно пойманная птица. — Я никуда не уйду, - пообещал он, и его голос дрогнул. — Спи. Он осторожно приподнял свободную руку и щелкнул пальцами, приглушая свет в комнате до полной, бархатистой темноты. Затем, повинуясь внезапному порыву, накрыл их двоих легким, теплым одеялом, сотканным из золотистого сияния. Не магия защиты – просто иллюзия уюта, маленькое личное солнце на двоих. Словно почувствовав это, он удовлетворенно вздохнул и окончательно обмяк в люциферовских руках. Его длинные ноги, все еще свешивавшиеся с кровати, падший ангел подтянул к себе, обхватив лодыжки своими копытами – жест собственнический, почти интимный, от которого у самого короля защипало в глазах. — Вот так, - прошептал Люцифер, прижимаясь щекой к макушке Аластора. — Ты в порядке. Я рядом. Он закрыл глаза, позволяя себе наконец расслабиться в этом странном, неправильном, но таком правильном сейчас моменте. За стенами комнаты бушевал Ад. Где-то в отеле суетилась Чарли, переживая за своих подопечных. А здесь, в тишине и темноте, два демона – падший ангел и мертвый грешник – просто держались друг за друга, находя абсолютный покой в объятиях. Люцифер не заметил, как уснул. Его последней мыслью было, что утром нужно обязательно поговорить с Чарли насчет внепланового отпуска для ее «лучшего менеджера». А еще – что завтрак лучше заказать прямо в комнату. И пусть Аластор ворчит сколько угодно. Сегодня он заслужил отдых. Сегодня они оба его заслужили.