Hungry my Picture Box?

Шоколадный мусс нетронутым лежал на серебряном подносе – идеальный купол тёмной сладости, на приготовление которого Аластор потратил целый час. Он стоял в дверях комнаты Вокса; улыбка была неизменной, но глаза сузились от беспокойства. – Не голоден, дорогой? – спросил Аластор, в его голосе слышалось непрерывное потрескивание радио. – Ты обожаешь шоколад. Я приготовил его специально для тебя. Экран Вокса мигнул; помехи, предшествующие появлению лица, длились дольше обычного. Что-то было не так. Обычно мягкое, покладистое выражение казалось… напряжённым. Его цифровые глаза избегали взгляда Аластора. – Ал… – сказал Вокс, но слово прозвучало неправильно. Слишком монотонно. Слишком механически. Рога Аластора немного выросли. Он поставил поднос на край стола и подошёл к мягкому креслу, в котором отдыхал Вокс, чьё лишённое конечностей тело подпирали тщательно разложенные подушки. Теледемон действительно стал женственнее за эти месяцы – округлившийся животик, приятная полнота, которую Аластор находил весьма привлекательной. Его собственность, накормленная и ухоженная. – Что тебя беспокоит? – спросил Аластор, протянув руку и поправив одну из подушек. Его когти задержались около экрана Вокса, но не тронули его. – Ты кажешься… рассеянным. Изображение снова мигнуло. Всего на мгновение – едва ли на долю секунды – Аластор увидел иное выражение, он мог бы поклясться в этом. Более резкое. Злое. Затем оно исчезло, сменившись знакомой мягкостью. – Ал… – повторил Вокс, и в этот раз его голос дрожал, заставив улыбку Аластора напрячься. Что-то было не так. В трёх кварталах от них, в залитом неоновым светом хаосе развлекательного района, Валентино пальцами разломил мундштук. Дорогой аксессуар раскрошился, осколки посыпались на бархатный ковёр в его кабинете. – Ничего? – прошипел он на съёжившегося перед ним беса. – Ты искал три чёртовых месяца и ничего? – Б-босс, он словно растворился в воздухе! – пропищал бес, сжимая руки. – Никто не видел его. В его башне нет света. Его трансляции прекратились. Даже по его счетам никакого движения… – Я и так это всё знаю, бесполезный ты кусок говна! – крылья Валентино раскрылись, отбрасывая тени по всей комнате. Он в ярости расхаживал по кабинету, делая широкие шаги своими длинными ногами. – Вокс не мог просто исчезнуть. Он – оверлорд. У него, конечно, есть враги, но он слишком умный, слишком сильный, чтобы просто… Фраза оборвалась посередине, он сощурил фасеточные глаза. Слишком сильный. Только если до него не добрался кто-то ещё сильнее. Воспоминание всплыло само собой: та ночь в баре за несколько недель до исчезновения Вокса. Валентино должен был забрать Вокса со встречи, и он увидел их вместе. Вокса и того антикварного радио-ублюдка, Аластора. Они спорили – нет, больше, чем спорили. В выражении лица Вокса было что-то ранимое, что-то уязвимое, то, чего Валентино раньше не видел. А Аластор улыбался. Той ужасной статичной улыбкой, которая никогда не отражалась в его глазах. – Радиодемон, – пробормотал Валентино, его голос стал угрожающим. – Этот старомодный мудила постоянно крутился вокруг Вокса. Всегда делал эти мелкие комментарии, эти скрытые угрозы… Бес оживился, хотя говорил всё ещё нервно: – Должны ли мы… должны ли мы это расследовать, босс? Улыбка Валентино была широкой и жестокой. – О, мы будем не просто расследовать, amorcito. Мы собираемся навестить Радиодемона. И посмотрим, знает ли он что-нибудь о нашем пропавшем друге. Он достал новый мундштук, инкрустированный рубинами, и поджёг сигарету щелчком пальцев. Дым вился вокруг него словно живое существо. – А если он сделал что-то с Воксом… – тон Валентино снизился до рычания, обещавшего насилие. – Ну, даже у Радиодемона идёт кровь. В доме Аластора что-то сломалось. Весь последний час экран Вокса мерцал, периодически выключаясь, на нём помехи и фрагменты изображения сменяли друг друга. Аластор сидел в кресле и наблюдал за этим с нарастающим беспокойством, его пальца постукивали по подлокотнику. – Наверное, тебе нужен отдых, – предположил Аластор, в его тоне сквозил приказ, а не предположение. – Ты в последнее время был перевозбуждён. Слишком много проводишь перед телевизором на… – Вал… Слово прорезало воздух, будто нож. Алатор замер. Улыбка не исчезла – она никогда не покидала его лица – но глаза стали абсолютно чёрными, стрелки радио задёргались в темноте. – Что ты сказал? – его голос был мягким. Опасным. На экране Вокса появилось его лицо, но неправильное. Выражение было более пронзительным, более сосредоточенным. Его цифровые глаза прищурились, и в них было что-то, чего Аластор не видел уже несколько месяцев. Осознание. Понимание. Гнев. – Валентино, – повторил Вокс, на этот раз слово прозвучало полностью. Голос всё ещё был повреждён и забит помехами, но в нём чувствовалась решимость. – Где… Где… – Нет, – Аластор резко вскочил, его тень протянулась по стене, увеличиваясь и испуская угрозу. – Нет-нет-нет. Мы не произносим этого имени. Ты знаешь правила, дорогой. Но Вокс не слушал. Его экран сбоил всё быстрее: кадры сменяли друг друга с невероятной скоростью. Бар. Демон-мотылёк с красными крыльями. Рукопожатие. Деловое предложение. Партнёрство, которому не суждено было состояться, потому что… Потому что... – Ты, – голос Вокса срывался от ярости и помех. – Ты… забрал меня. Накачал наркотиками. Ты… – его экран отображал бесчисленные сообщения об ошибках, пока память искала себе путь через его повреждённый разум. – Мои руки. Мои ноги. Ты отрезал их. Ты разорвал меня на части, и ты… – Я спас тебя, – перебил его Аластор; он повысил голос, чтобы соответствовать тону Вокса. Он придвинулся, нависнув над увечным демоном. – Ты катился по наклонной. Бросался на этого отвратительного мотылька-сутенёра, разрушал себя наркотиками и дешёвым кайфом. Я дал тебе цель. Я дал тебе смысл… – Ты превратил меня в ёбаного питомца! – экран Вокса стал абсолютно белым от ярости, электричество потрескивало вокруг него. – Ты сделал мне лоботомию! Превратил меня в какую-то… какую-то маленькую покорную жену, которая может говорить только твоё чёртово имя! Слова лились всё быстрее, обрушиваясь потоком ярости и душевной боли. Что бы ни спровоцировало этот срыв – было ли это упоминание Валентино, какой-то случайный синаптический сбой или просто вес подавляемых месяцами воспоминаний стал невыносим, – оно разрушило фундамент тщательно выстроенной Аластором тюрьмы. Вокс вспоминал. И он был в ярости. – Нужно выбираться отсюда, – сказал Вокс внезапно, его голос дрожал. – Мне нужно… Вал ищет меня. Он должен. У нас сделка. Мы собирались… – он замолчал, экран мигнул, когда ещё больше воспоминаний вернулось к нему. – О, Господи. Господи. Сколько я уже здесь? Сколько ты уже меня удерживаешь? – Ты никуда не уйдёшь, – голос Аластора был холодным и ровным. Его звуковой фильтр отключился, его заменило нечто обжигающее и отчаянное. – Ты мой, Вокс. Ты всегда будешь мой. Твоё место здесь… – Иди на хер! – закричал Вокс, лампы в комнате замерцали от его злости. – Иди на хер, на хер, на хер! Я не твой! Никогда не был твоим! Ты отказал мне, помнишь? Бросил моё предложение мне же в лицо и сказал, что я просто… Он остановился, на секунду экран стал тёмным. Когда же он зажёгся снова, по цифровому дисплею текли слёзы. – Я доверял тебе, – прошептал Вокс. – Думал, что мы были друзьями. Я думал… Думал, что мы могли быть кем-то большим. А ты превратил меня в это. Аластор почувствовал, как что-то в груди надломилось. Не вина – для этого было уже слишком поздно. Страх. Чистый первобытный страх, что его совершенное творение разрушается, что Вокс ускользает, словно дым сквозь пальцы. – Ты не понимаешь, – тон Аластора был практически умоляющим. – Я сделал это для тебя. Ты так отчаянно жаждал признания, так желал связи, что начал уничтожать себя. Эта моль попользовалась бы тобой и выкинула, но я… Я дал тебе всё. Я кормил тебя, заботился о тебе, я… – Ты пытал меня! – голос Вокса сломался. – Расчленил меня! Превратил мой мозг в кашу! Заставил забыть, кем я был! И ты зовёшь это любовью?! – Да! – Аластор зарычал, его тело стало больше, чудовищнее. Рога царапали потолок, а тень разделилась на десятки извивающихся щупалец. – Да, я зову это любовью! Потому что мне невыносима мысль, что кто-то другой завладеет тобой! Потому что когда я видел тебя с ним, когда я увидел, как ты смеёшься ему, предлагаешь ему то, что предлагал мне, я захотел разорвать его на части! Я хотел сжечь всё, что ты построил, и переделать тебя в нечто, что будет только моим! Пугающее и грубое признание повисло между ними. Вокс уставился на него, его экран выражал сложную смесь эмоций: ужаса, отвращения и чего-то ещё. Чего-то, что можно было назвать пониманием. – Ты безумец, – тихо проговорил Вокс. – Ты совершенный, абсолютный безумец. – Возможно, – согласился Аластор, его тело уменьшилось до нормального размера. Улыбка вернулась, хотя и была натянутой, хрупкой. – Но ты ведь всё ещё здесь, не так ли? По-прежнему в моём доме. По-прежнему зависишь от меня во всём. Экран Вокса мигнул. – Ненадолго. Попытка побега произошла в три часа ночи. Аластор ушёл в свой кабинет под предлогом работы над радиопередачей, но в реальности, чтобы подумать. Спланировать. Воспоминания Вокса возвращались, что означало разрушение всего, чего он достиг. Ему нужно было восстановить контроль, и скорее. Возможно, ещё один сеанс, на котором он ножом отделит нужные нервные пути. Возможно, нужны более сильные наркотики. Возможно… Звук удара, раздавшийся из комнаты Вокса, заставил его мгновенно телепортироваться, материализуясь среди теней. Вокс лежал на полу. Он как-то сумел скатиться с кресла, его лишённое конечностей тело с отвратительным глухим стуком ударилось о деревянный пол. Экран пострадал – не сильно, но достаточно, чтобы в углу появилась паутина трещин. Он пытался двигаться, пытался доползти до двери, отталкиваясь культями рук. Это было жалко. Душераздирающе. И совершенно бесполезно. – Что ты делаешь? – спокойно спросил Аластор. Вокс замер. На экране отобразилась неприкрытая паника. – Мне нужно уходить, – сказал Вокс срывающимся голосом. – Мне нужно… Я не могу тут оставаться. Не могу… Он снова попытался ползти, его тело извивалось на полу, словно выловленная из воды рыба. Но что-то было не так. Его движения были обрывочными, нескоординированными. А потом, к его ужасу, они полностью прекратились. На экране Вокса отобразилось замешательство, а за ним нарастающий страх. – Двигайся, – шептал он себе. – Двигайся, чёрт тебя дери. Двигайся. Тело не отзывалось. – Нет, – выдохнул Вокс. – Нет-нет-нет. Только не… Говорю тебе, двигайся! Я… Однако тело оставалось неподвижным, не реагировало. Воздействие было глубже, чем сознательное мышление, глубже, чем память или воля. Аластор провёл месяцы, перенаправляя нервные пути, переписывая каждую инстинктивную реакцию. Он сделал так, что тело Вокса не могло ему сопротивляться, не могло оставить его, не могло функционировать без его присутствия и одобрения. Вокс вспомнил, кем он был. Но его тело забыло, что значит быть кем-то кроме питомца Аластора. – Нет! – прокричал Вокс в отчаянии. – Нет, это нечестно! Это не… Я хочу уйти! Я хочу… Его тело тряслось, разрываемое между импульсами его воли и глубокого воздействия. Электрические искры проскакивали по нему, сообщения об ошибках заполонили экран. Он сражался сам с собой, его разум боролся с телом и проигрывал. – Пожалуйста, – Вокс всхлипнул, слёзы струились по разбитому экрану. – Пожалуйста, дай мне уйти. Просто позволь… – Не могу, – мягко сказал Аластор. Он встал на колени рядом с лежащим телом Вокса и аккуратно перевернул его. – Разве ты не видишь? Ты не можешь уйти. Не потому, что я не позволю тебе, а потому, что ты не способен. Твоё тело знает, где его место. Знает, кому принадлежит. – Я тебя ненавижу, – прошептал Вокс, но несмотря на слова, он расслабленно лежал в объятиях Аластора. Его экран снова показывал знакомое мягкое выражение, воздействие восстанавливалось, несмотря на сопротивление сознания. – Я так тебя ненавижу. – Знаю, – пробормотал Аластор. Он аккуратно поднял Вокса, прижав его лишённое конечностей тело к своей груди. – Но я тебе нужен. Я всегда буду тебе нужен. И я… – его голос дрогнул, что-то искреннее прорвалось сквозь безумие. – Я тоже в тебе нуждаюсь. Больше, чем я когда-либо нуждался в чём-либо ещё. Выражение на экране Вокса сменилось с гневного на нежное, более отчаянное. – Почему? – спросил он тихо. – Почему я? Зачем ты сделал это со мной? Аластор отнёс его обратно в кресло, аккуратно расположив среди подушек. Он встал на колени рядом, его рука с длинными когтями не отпускала экран Вокса. – Потому что ты смотрел на меня так, будто я был всем, – нежно сказал Аластор. – В ту ночь в баре, когда предлагал партнёрство. Ты смотрел на меня с такой нежностью, таким доверием, такой… преданностью. И я понял, что хотел этого. Я хотел, чтобы ты вечно так на меня смотрел. Но я уже отказал тебе. Я уже оттолкнул тебя. Так что мне пришлось… изменить ситуацию. Изменить тебя. – Это не любовь, – сказал Вокс, его голос дрожал. – Это одержимость. Это… – Это и то и другое, – прервал его Аластор. – Это любовь, и одержимость, и желание владеть, всё переплетено так, что я уже не могу сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Я люблю тебя, Вокс. Я люблю тебя так сильно, что уничтожил тебя, лишь бы удержать. И я сделаю это опять. Тысячу раз. Экран Вокса потух на несколько долгих мгновений. Когда он снова зажёгся, его выражение было сложным: гнев, и страх, и отвращение, да, но и что-то ещё. Что-то, что выглядело почти как тоска. – Я не смогу уйти, – сказал Вокс, и это не было вопросом. Это была констатация факта, демонстрация смирения. – Даже если бы ты отпустил меня, я не смогу. Моё тело не позволит. – Нет, – согласился Аластор. – Не позволит. – И мои воспоминания… они ведь снова исчезнут, да? Эта ясность, этот гнев – всё временно. Ты починишь меня. Заставишь снова забыть. Аластор помедлил. Он мог бы соврать. Он, наверное, должен был соврать. Но что-то в выражении лица Вокса заставило его говорить правду. – Да, – просто сказал он. – Я должен. Я не могу рисковать, позволяя тебе пораниться в попытке сбежать. Не могу потерять тебя. Вокс рассмеялся горьким прерывистым смехом. – Вот оно. Теперь это моя жизнь. Навсегда. – Да, – повторил Аластор. – Но ведь она не должна быть ужасной. Ты был счастлив, разве нет? Доволен. Ты любил меня. Нуждался во мне. У нас снова это будет. – Это было не по-настоящему, – слабо возразил Вокс. – Это было внушение. Это было… – Так ли это? – спросил Аластор. – Или это та часть тебя, которую ты подавлял? Та часть, что хотела сдаться, хотела чувствовать заботу, хотела кому-то принадлежать? Ты предложил партнёрство, потому что хотел быть ближе ко мне. Я лишь… сделал его постоянным. Экран Вокса быстро мерцал, его сломанный разум старался постичь эту извращённую логику. И, к его ужасу, часть его понимала. Часть его помнила то облегчение, когда не нужно больше сражаться, не нужно строить планы, прилагать усилия, самоутверждаться. Часть его помнила тепло объятий Аластора, удовлетворение от кормления, заботы и любви. Часть его была счастлива. – Мерзко думать, что ты прав, – прошептал Вокс. – Ненавижу эту часть себя, что хочет просто… сдаться. Перестать бороться. Дать тебе победить. – Тогда дай мне, – сказал Аластор, в его тихом голосе сквозила нежность. – Дай мне победить, Вокс. Позволь заботиться о тебе. Позволь любить тебя тем единственным способом, каким я умею. – Это не любовь, – отозвался Вокс, но в его словах больше не было убеждённости. – Это не… – Только такую любовь я могу дать, – перебил Аластор. – Сломанную, извращённую и неправильную, да. Но она твоя. Вся. Каждая её ужасная, одержимая, ревнивая частичка. Я твой в той же мере, что и ты мой, разве не видишь? Я не могу отпустить тебя, потому что больше не знаю, как жить без тебя. Экран Вокса снова отобразил слёзы, но в этот раз – иначе. Они лились не только от гнева и отчаяния, но от чего-то гораздо более сложного, заставлявшего признать ужасную правду: он был в ловушке не только из-за воздействия Аластора, но и из-за своего предательского сердца. Потому что часть его – маленькая, разбитая, отчаявшаяся часть – ещё желала любви Аластора. Даже такой. Сломанной, неправильной и извращённой до неузнаваемости. – Ал… – сказал Вокс, слово вышло плавным. Тоскующим. Улыбка Аластора смягчилась. – Да, мой дорогой? – Мне страшно, – признал Вокс. – Я так боюсь. Тебя. Этого. Себя. – Знаю, – пробормотал Аластор. Он потянулся и аккуратно вытер слёзы с экрана Вокса. – Но я здесь. Я всегда буду здесь. И я не позволю ничему причинить тебе боль. Даже тебе самому. – Ты тот, кто причиняет мне боль, – заметил Вокс, но больше в его словах не было прежних эмоций. – Да, – согласился Аластор. – Но я тот, кто поддерживает твою целостность. Твою безопасность. Твою принадлежность мне. Он наклонился вперёд, прижимая лоб к экрану Вокса. Стекло было тёплым, жужжащим от электричества и эмоций. – Позволь мне всё исправить, – прошептал Аластор. – Позволь снова сделать тебя счастливым. Позволь забрать твой страх, и гнев, и болезненные воспоминания. Позволь подарить тебе покой. Экран Вокса мигнул. Он знал, о чём просит Аластор. Разрешение снова лоботомировать его. Лишить его ясности, ярости, его чувства собственного «я». Снова обратить в покорное, влюблённое существо, что живёт только для удовольствия Аластора. Он должен отказаться. Он должен бороться. Он должен… – Будет больно? – тихо спросил Вокс. – Нет, – пообещал Аластор. – Я буду нежен. Сделаю всё быстро. И когда ты проснёшься, то снова будешь счастлив. Снова будешь любить меня. Чисто. Абсолютно. Без боли. Вокс закрыл глаза, или, скорее, его экран выключился. Он думал о Валентино, о партнёрстве, которое они почти установили. О его империи, его амбициях, его планах на силу и влияние. О том демоне, которым он был раньше, пока Аластор не забрал его. А потом он подумал о месяцах, проведённых здесь. О блюдах, которые с такой заботой готовил Аластор. О нежных прикосновениях, о ласковых словах, о постоянном внимании. Об этом чувстве, когда тебя любят, пусть даже самым извращённым способом из возможных. Об облегчении от того, что больше не нужно сражаться. – Хорошо, – прошептал Вокс. – Хорошо. Сделай это. Аластор отодвинулся, он внимательно разглядывал экран Вокса. – Ты уверен? – Нет, – признал Вокс. – Но я не могу так жить. Застряв между забвением и воспоминаниями. Между ненавистью к тебе и желанием. Просто… прекрати это. Заставь меня снова забыть. На лице Аластора что-то мелькнуло – триумф, да, но так же и нечто, что можно было назвать искренней печалью. – Как пожелаешь, дорогой, – сказал он мягко. Он поднялся и подошёл к шкафу, где хранил свои инструменты. Нож. Наркотик. Изящные приспособления, которые помогали ему придать форму разуму Вокса. Он осторожно и методично собрал их, Вокс тем временем наблюдал за ним со странным спокойствием. – Ал? – спросил Вокс, когда Аластор снова приблизился к нему. – Да? – Утром… когда я проснусь… я буду помнить? Буду помнить, что сам выбрал это? Аластор замер, размышляя. Затем медленно покачал головой. – Нет. Ты будешь помнить только, что любишь меня. Что счастлив. Что находишься там, где должен быть. На экране Вокса появилось выражение, которое можно было принять либо за облегчение, либо за горе. – Это… это хорошо. Аластор ввёл наркотик – маленький укол, который успокоит Вокса и обеспечит его послушание во время процедуры. Когда препарат начал действовать, яркость экрана Вокса уменьшалась, его тело расслаблялось. – Ал, – бормотал он, дрожа. – Я… я люблю тебя. Даже так. Даже сломанный. Разве это не пиздец? – Да, – согласился Аластор, его голос переполняли эмоции. – Но я тоже тебя люблю. Более всего. Более моего собственного рассудка. – Мы оба спятили, – сказал Вокс, слова звучали практически весело. – Да, – повторил Аластор. – Но мы спятили вместе. Экран Вокса мигнул один последний раз, отобразив мягкую, искреннюю улыбку. – Вместе, – отозвался он. – Всегда вместе. – Всегда, – пообещал Аластор. И тогда он приступил к работе, осторожно открыл панель на голове Вокса, нашёл нейронные пути, что начали исцеляться и провоцировать возвращение воспоминаний. Он точно и аккуратно отсёк их, стирая гнев, и страх, и отчаянное желание сбежать. Он оставил только любовь. Нужду. Абсолютную уверенность, что Аластор – весь его мир. Это заняло часы. Закончив, Аластор бережно поставил панель на место, уничтожил доказательства и отнёс Вокса в его кровать – не на собачью подстилку на полу, а на собственную кровать Аластора: мягкую, тёплую и безопасную. Он осторожно уложил Вокса, расположив его среди подушек, а затем лёг рядом. Он притянул к себе лишённого конечностей демона, прижав его к своей груди, и впервые за несколько месяцев Аластор почувствовал что-то похожее на покой. – Мой, – шептал он в темноту. – Мой навсегда. В наркотическом сне экран Вокса отобразил лишь одно слово: – Ал… Это было обещание. Молитва. Капитуляция. На следующее утро Вокс проснулся, не помня ничего из предыдущей ночи. Он увидел Аластора рядом с собой, почувствовал тепло его присутствия, и его экран озарился чистой, бесхитростной радостью. – Ал! – счастливо позвал он, его тон был полон любви и преданности. – Ты разрешил мне спать в твоей постели! – Конечно, мой дорогой, – сказал Аластор, нежно поглаживая экран. – Ты был таким хорошим мальчиком. Ты заслужил быть рядом со мной. Вокс практически засветился от счастья. – Я люблю тебя, – сказал он, слова выходили легко и естественно. – Я так сильно люблю тебя. – Я знаю, – ответил Аластор, его улыбка была мягкой и искренней. – Я тоже тебя люблю. И это было правдой. В своей извращённой, искорёженной манере он любил Вокса. Достаточно, чтобы уничтожить его. Достаточно, чтобы переделать. Любил его так сильно, чтобы удерживать рядом, невзирая на цену. Снаружи, по улицам Ада, к ним приближался Валентино. Его расследование вело его, подозрения росли. Скоро он постучит. Скоро начнётся противостояние. Но прямо сейчас, в этот самый момент, Аластор прижимал к себе своё совершенное творение и позволял себе верить, что всё будет хорошо. Что он сможет дать Воксу безопасность и счастье вечно принадлежать ему. Этой любви – даже такой больной и неправильной, как их – должно быть достаточно. Вокс прильнул к нему, довольный, послушный и абсолютно принадлежащий ему. – Ал… – бормотал Вокс, уже снова проваливаясь в сон. – Да, мой дорогой? – Не оставляй меня. Аластор обнял его крепче. – Никогда, – пообещал он. – Я никогда тебя не оставлю. Мы связаны навечно. Навсегда. Тем тихим утром, держа Вокса в своих руках, а внешний мир оставив снаружи, Аластор, наконец, позволил себе улыбнуться – настоящей улыбкой, не той гримасой, которую привык показывать всем, но искренней, и ужасной, и полной тёмной одержимой любви. Он победил. Вокс был его. И ничто – ни Валентино, ни сам Ад, ни даже отчаянная жажда теледемоном свободы – не могло забрать его питомца.