Hungry my Picture Box?

В ту ночь Аластор разрешил Воксу лечь в свою постель. Это была редкая привилегия, о которой Вокс научился не просить, но всегда на нее надеялся. Обычно он спал на полу возле кровати Аластора или на лежанке в углу – достаточно близко, чтобы слышать чужое дыхание, но слишком далеко, чтобы дотянуться. Но сегодня Радиодемон наконец смягчился. Этому предшествовали часы извинений: Вокс просил прощения за то, что открыл дверь, за разговор с Валентино и за то, что едва все не испортил. Он плакал, умолял и обещал исправиться, стать идеальным и больше никогда не разочаровывать Аластора. – Иди сюда, – сказал Аластор, и Вокс едва не разрыдался от облегчения. Теперь он лежал рядом с ним в темноте, стараясь занимать как можно меньше места и почти не дыша. Постель была мягкой, гораздо мягче пола, а тепло чужого тела рядом казалось ошеломляющим. – Спасибо, – прошептал Вокс в темноту. – Спасибо, что позволил лечь рядом. Спасибо, что не злишься. Спасибо за… – Вокс, – голос Аластора звучал устало, но спокойно. – Хватит разговаривать, ложись спать. – Прости. Прости, я просто… – экран Вокса слабо мерцал в темноте. – Я так счастлив сейчас. Не думаю, что когда-либо был настолько счастлив. Это была ложь. Где-то в его раздробленной памяти хранились моменты подлинного счастья – достижения, дружба, восторг от создания чего-то нового. Но эти воспоминания были погребены под слоями перепрограммирования. Они оставались недоступны, за исключением кратких, мучительных вспышек. Это было единственное счастье, которое он мог вспомнить сейчас. Счастье от того, что ему разрешили приблизиться к Аластору. От того, что он оказался достаточно хорош, полезен и сломлен, чтобы заслужить эту небольшую милость. Аластор пошевелился, и Вокс затаил дыхание. Он испугался, что сделал что-то не так, и Аластор передумает и отправит его обратно на пол. Но вместо этого рука Радиодемона легла на экран Вокса, а пальцы провели по краю стекла. Прикосновение было мягким, почти ласковым, и Вокс почувствовал, как внутри все сжимается от отчаянной, мучительной потребности. – Сегодня ты поступил правильно, – тихо сказал Аластор. – Прогнал Валентино. Выбрал меня, а не его. – Выбора не было, – прошептал Вокс. – Его никогда нет. Только ты. И всегда будешь только ты. – Даже несмотря на то, что он предложил тебе свободу? Этот вопрос вызвал у Вокса замешательство, от которого его системы заискрились. – Свободу? Я не… Я не понимаю. Я не пленник. Я здесь, потому что сам этого хочу. Потому что это мое место. – Неужели? – Да. – Вокс повернулся, чтобы посмотреть на Аластора в темноте, на его лице отразились отчаяние и обожание. – Да, конечно. Ты для меня все. Ты – весь мой мир. Без тебя я ничто. Я всего лишь… пустые микросхемы и сломанный код. Пальцы Аластора продолжали мягко касаться экрана Вокса. В выражении его лица появилось нечто, что можно было принять за удовлетворение, за чувство вины или за смесь того и другого. – Ты ведь когда-то был сильным, – негромко произнес он. – Амбициозным. Хотел править Адом, построить империю. У тебя были планы, мечты, стремления. – Я этого не помню, – сказал Вокс, но его экран замерцал от неуверенности. – Точнее, помню, но мне кажется, что это происходило с кем-то другим. Как будто это были чужие мечты. – Они были твоими. – Тогда они мне больше не нужны. – Вокс прижался ближе в поисках тепла. – Те мечты были пустыми. В них не было тебя. А любая мечта без тебя ничего не стоит. Именно в это Аластор и заставил его верить, когда перепрограммировал разум Вокса. И все же, услышав эти слова в темноте, Аластор почувствовал, как внутри что-то сжалось. Сожаление? Нет. Ему не было знакомо сожаление. Вина? Конечно, нет. Он был демоном и чудовищем. Вина – удел тех, у кого есть совесть. Но что-то все же осталось. Какая-то маленькая, скрытая глубоко внутри часть его души помнила прежнего Вокса. Того, кто стоял с ним на равных, бросал ему вызов, интриговал и заставлял испытывать хоть что-то, кроме скуки. Того Вокса, который с надеждой в глазах предлагал ему партнерство и смотрел на него как на кого-то, кого стоит узнать и выбрать. Того Вокса больше не существовало. Аластор уничтожил его так же безжалостно, как если бы разбил его экран пулей. А на его месте осталось это – сломленное, зависимое существо, которое смотрело на него с обожанием вместо уважения, которое нуждалось в нем, а не желало его. У него просто не было иного выбора, кроме как любить Аластора, потому что тот лишил его всех других возможностей. – Аластор? – голос Вокса был тихим и неуверенным. – Ты… ты в порядке? Ты кажешься грустным. – Я не грущу. – О. – Вокс на мгновение замолчал. – Могу ли я… могу ли я что-нибудь сделать для тебя? Я мог бы принести тебе чай, или почитать, или… – Просто помолчи и побудь со мной. – Я могу это сделать. – Вокс прижался к нему, его экран коснулся плеча Аластора. – Я умею молчать. Умею быть рядом. Я хорошо умею делать все, что тебе нужно. «Да, – подумал Аластор. – Это правда». И в этом заключалась проблема. Вокс стал именно таким, каким его создал Аластор. Идеальным. Послушным. Преданным. Зеркалом, которое отражало только то, что Аластор хотел видеть. Но зеркала оставались холодными и безжизненными. Они лишь показывали отражение, но никогда не бросали вызов, не подвергали его сомнению и не заставляли развиваться или меняться. Прежний Вокс бросал ему вызов. Сопротивлялся, спорил, смотрел с раздражением и нежностью, и с искрой чего-то, что могло бы стать… Нет. Аластор отогнал эту мысль. Он сделал свой выбор. Он отверг предложение Вокса о союзе, а когда тот попытался двигаться дальше и найти счастье в другом месте, Аластор вернул его силой и уничтожил. Этого он и хотел. В этом он и нуждался. Разве нет? – Я люблю тебя, – прошептал Вокс в темноту. – Люблю так сильно, что это причиняет боль. Иногда мне кажется, что мои микросхемы перегрузятся от этой любви. Рука Аластора на экране Вокса замерла. – Ты не знаешь, что такое любовь. – Знаю, – голос Вокса звучал уверенно и твердо. – Любовь – это именно это. Нуждаться в ком-то так сильно, что без него тяжело дышать. Желать быть рядом каждую секунду. Готовность отказаться от всего – от свободы, от мечтаний, от самого себя – только ради его счастья. – Это не любовь, – тихо сказал Аластор. – Это одержимость. Зависимость. – А в чем разница? И Аластор не смог ответить. По правде говоря, он сам этого не знал. Он никогда никого не любил и не хотел. Любовь казалась ему слабостью, уязвимостью и цепью, которая приковывает к другому человеку. Но одержимость? Зависимость? Потребность владеть кем-то настолько полностью, чтобы этот человек не мог существовать без тебя? Это он понимал. К этому он стремился. – Спи, Вокс, – сказал он наконец. – Ты останешься? – голос Вокса был тихим и испуганным. – Ты не уйдешь, пока я сплю? Не решишь, что я тебе больше не нужен? – Я останусь. – Обещаешь? – Обещаю. Вокс тихо вздохнул и прижался ближе, его экран потемнел, когда системы начали отключаться на ночь. Через несколько минут его дыхание выровнялось, а тело расслабилось, погружаясь в сон. Аластор лежал в темноте и не мог уснуть. Его рука по-прежнему оставалась на экране Вокса, ощущая тепло стекла и слабую вибрацию электроники. Это было именно то, чего он хотел. Вокс, полностью зависимый от него. Неспособный уйти, причинить боль или выбрать кого-то другого. Так почему же это приносило ощущение пустоты? Почему он поймал себя на мысли, что скучает по прежнему Воксу, который смотрел на него с вызовом, спорил, сопротивлялся и заставлял бороться за каждую крупицу внимания? Почему он вдруг задумался, что могло бы произойти, согласись он тогда на партнерство? Если бы он переступил через гордость и страх и рискнул впустить кого-то в свою жизнь? Но теперь было слишком поздно. Прежний Вокс исчез, полностью переделанный в нечто иное. И даже если бы Аластор захотел вернуть его – а он этого не хотел – он не был уверен, что это возможно. Нанесенный им ущерб оказался слишком серьезным и необратимым. Он получил именно то, чего хотел. И всю оставшуюся вечность он будет думать, стоило ли оно того. Рядом с ним мирно спал Вокс, видя те сны, которые еще мог создавать его разбитый разум. А Аластор прижимал его к себе – властный, оберегающий и совершенно, ужасно одинокий. Ведь нельзя по-настоящему обладать тем, у кого нет иного выбора, кроме как принадлежать тебе. И нельзя быть по-настоящему любимым тем, кого ты сам заставил себя любить. Но Аластор никогда не умел признавать ошибки. Поэтому он прижал Вокса еще крепче и сказал себе, что этого достаточно. Этого должно было хватить. Ведь он уничтожил все остальное, чтобы получить это.