Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

В Сиэтле дождь никогда не заканчивается. Он просто меняет форму: то посыпает город мелкой, как пыльца, моросью, то заливает его косыми стрелами, то накрывает плотным туманом, в котором тонут небоскребы и исчезают очертания космодрома Спейс-Нидл. Мама говорила, что это не вода, а слезы ангелов, которые оплакивают наши грехи. Но я знала правду: это просто воздух, решивший стать осязаемым. Идеальная среда для грез. Я родилась и выросла здесь, в мире, где границы между сном и реальностью размыты так же, как линия горизонта над заливом Эллиотт. Моя кровать стояла у окна, и я могла часами смотреть, как капли стекают по стеклу, рисуя карты несуществующих стран. В этих странах всегда побеждала Любовь. С большой буквы, всепоглощающая, та, ради которой умирают и воскресают. Я впитывала это с детства, сидя с мамой перед старым телевизором. Она, как завороженная, смотрела индийское кино или голливудские мелодрамы, и я смотрела с ней. Героини там были прекрасны в своей жертвенности, а герои — непоколебимы в своей преданности. Они проходили через огонь, воду и медные трубы, им бросали вызовы целые миры, и они побеждали. Просто потому, что их чувства были настоящими. — Любовь — это высшая ценность, — говорила мама в те редкие моменты, когда была трезва и задумчива. Ее глаза тогда становились влажными и пустыми одновременно, словно она смотрела не на меня, а в ту самую голливудскую сказку, из которой так и не вернулась. — Ради неё стоит жить, Лав. Помни это. Всё остальное — тлен и суета. Я верила. Как можно не верить пророку, чьи слова совпадают с твоими самыми сокровенными желаниями? Своего имени я стеснялась только в школе, когда учителя, спотыкаясь, произносили его на перекличке, а одноклассники хихикали. «Лав? Как любовь? Твои родители хиппи?» Но дома, в полумраке моей комнаты, это имя звучало как обещание. Меня назвали в честь великого чувства, значит, я просто обязана была его пережить. В полной мере. Первая ласточка прилетела, когда мне было четырнадцать. Его звали Итан. Ему было двадцать. Сейчас я понимаю, что он был просто обычным парнем, может быть, даже слишком обычным: с неловкой улыбкой, дешевыми джинсами и вечно мокрыми от дождя волосами. Но тогда он казался мне сошедшим со страниц романа. Мы познакомились в парке, я сидела на скамейке и писала очередной фанфик о любви, писала от руки, тетрадь же прятала по дальше от всех, а особенно от мамы. В процессе погружения в свою историю, у меня покраснело лицо и потекли слезы, ибо в моей истории любовь потерпела трагедию. Итан проходил мимо и спросил, все ли в порядке. В его голосе не было жалости, только участие. Это стало началом. Наши встречи пахли запретным плодом, сырой корой деревьев и ментоловыми сигаретами, которые он курил, пряча огонек в кулаке. Сама я никогда не пробовала, и не собиралась, баловаться этими раковыми палочками. Маме я врала, что иду к подружке, а сама мчалась к нему в старую мастерскую его отца, где пахло маслом и железом, но для меня этот запах был слаще любых духов. Самое первое свидание у нас произошло в торговом центре, но об этом позже… Я была уверена, что это Оно. Моя великая история, которую нам пытаются помешать прожить. Ведь в фильмах всегда так: находятся те, кто не понимает, кто пытается разлучить. Этим «кем-то» стала моя мать. Я думала, она обрадуется за меня. Мама, которая учила меня ценности любви. Но реальность оказалась страшнее любой драмы. Она узнала. Это был октябрьский вечер, который обещал быть идеальным. За окнами нашей квартиры на Пятнадцатой линии моросил дождь, и фонари, пробиваясь сквозь мокрую сетку, рисовали на потолке моей комнаты зыбкие золотые круги. Воздух пах влажной листвой и обещанием чуда. Еще пах Итаном — его парфюмом с нотами сухой древесины и бергамота, который въелся в воротник моей куртки. Встреча в «Старбаксе» была мимолетной, украденной у выходного дня, но она стоила всех домашних заданий мира. Итан, как всегда, слушал мои бесконечные рассказы о школе с той особенной, чуть насмешливой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. А потом, когда мы вышли под дождь и он раскрыл надо мной свой огромный черный зонт, случилось то, что я буду помнить всегда. Его ладонь коснулась моего подбородка, приподнимая лицо навстречу, и поцелуй... он был нежным, соленым от дождя и таким долгожданным. Вдохновение накрыло меня с головой. Влетев в свою комнату и бросив рюкзак на пол, я рухнула на кровать и, достав потрепанную тетрадь в клетку, принялась строчить. Наши диалоги, его взгляд, то, как он поправляет прядь волос, падающую на глаза, — всё ложилось на бумагу. Я создавала нашу историю, в которой не было места условностям и запретам. Из кухни доносился аромат жареного лука и мускатного ореха — мама готовила свой коронный крем-суп. Но, судя по тому, с каким звоном время от времени бутылка красного полусухого ударялась о край бокала, вечер у неё не клеился. Сквозь приоткрытую дверь доносились обрывки её разговора с бабушкой — резкие, напряженные. Обычная история: мама опять что-то доказывала своим родителям, опять они не сошлись во мнениях. Для неё это была драма, для меня — привычный фон, на котором разворачивалась моя собственная, гораздо более важная история любви. Я настолько погрузилась в свои грёзы, что звонок маминого телефона минут через двадцать восприняла как помеху. Но в следующую секунду что-то кольнуло. Её голос из коридора стал подчеркнуто-официальным, с нотками деланного спокойствия. — Алло. Да, здравствуйте, миссис Хантер... Да, я вас слушаю... — пауза. — Что значит «на грани провала»? По какому предмету? Сердце пропустило удар. Миссис Хантер— мой классный руководитель. Мамин голос зазвучал глуше, она отошла к окну, но я и так знала, о чем пойдет речь. О моих «хвостах» по математике и физике, о том, что я «витаю в облаках». Я ведь и правда не успевала. Контрольная по тригонометрии, к которой я должна была готовиться, так и осталась нетронутой, потому что я весь вечер выбирала, какую фотографию поставить на аватарку моего второго закрытого от всех акаунта фейсбука— ту, где Итан обнимает меня, или ту, где мы просто смеёмся? Дальше я действовала на автомате. Телефон, мой официальный, красный, лежал на столе. Схватив его, я заметалась по комнате, лихорадочно стирая переписку с Итаном. Сообщение за сообщением — «Привет, принцесса», «Как прошёл твой день?», смайлики, голосовые, где его голос звучит так тепло... Всё должно было исчезнуть. Я знала порядок: после такого звонка последует обыск. Мама отберёт телефон, чтобы «оградить меня от отвлекающих факторов». И если она увидит наши переписки... Мысль о том, что она узнает про Итана, про его возраст, про то, что мы встречаемся тайно, была невыносима. Это был не просто запрет. Это был бы конец моего мира. Но у меня был козырь в рукаве. Или я так думала. В кармане старой джинсовой куртки, что висела в глубине шкафа, пылился маленький черный смартфон— дешёвый, но незаменимый. Там, в скрытой папке, в «сообщениях» хранилась вся наша настоящая жизнь. Там не было игр и приложений, только он — Итан. Закончив с зачисткой на официальном телефоне, я легла на кровать, уставившись в потолок. Ждать пришлось мучительно долго. Мама обладала редким талантом затягивать разговоры. Я слышала, как её голос то повышается, давая обещания «принять меры», то понижается до трагического шепота. Время тянулось резиной. Я представляла, как сейчас войдет моя «палачиха», и от этого сердце билось где-то в горле. Наконец, раздались тяжёлые шаги. Мама влетела в комнату без стука. Её глаза блестели не только от гнева, но и от выпитого вина, а щеки покрылись нервным румянцем. В руке, как указующий перст, был зажат уже почти пустой бокал. — Так, — начала она ледяным тоном, подправив свою белокурую прядь. — Я слушаю. Что за цирк ты устраиваешь в школе? — Мам, я просто... — Что просто? — перебила она, и голос её сорвался на фальцет. — Миссис Хантер говорит, что от двоечницы ты отличаешься только натяжками! Ты чем там думаешь, если вообще думаешь?! Я молчала, глядя в пол. Это бесило её ещё больше. — А ну, давай сюда телефон! — она протянула руку. — Мам, пожалуйста... — Без разговоров! Я отдала красный смартфон. Мама, даже не взглянув на него, сунула его в карман своих брюк. Но на этом она не остановилась. Адреналин и алкоголь требовали выхода. Резким движением она смахнула со стола стопку учебников, которые я второпях не убрала и скинула все мои подделки и фигурки с полки. Они с грохотом рухнули на пол. — Чтобы в течении пару часов здесь всё блестело! Чтобы ни пылинки! Может, хоть порядок в комнате наведёт порядок в голове! — Хорошо, — прошептала я, наклоняясь за книгами. Я ползала по ковру, собирая тетради и ручки, а мама стояла надо мной, как надзиратель, нервно отпивая вино и меряя комнату взглядом. Её взгляд остановился на моей сумке, небрежно брошенной у кресла. Сердце пропустило удар. Она подошла, схватила её за дно и вытряхнула содержимое прямо на пол. Косметичка, ключи, расческа, проездной и... моя тетрадь. Та самая. С историями. Я вскочила, но было поздно. Мама, увидев, как дёрнулась я, интуитивно поняла, что это не просто тетрадь. Она подняла её, пролистнула пару страниц. Увидела мой почерк, заголовки, имена... «Итан». Она прочитала это имя вслух, и в её голосе зазвенела сталь. — Это что ещё за литературный кружок? — Мама, не надо! — я бросилась к ней, пытаясь выхватить тетрадь, но она оттолкнула меня свободной рукой. — Это личное! Отдай! — Ах, личное?! — в её глазах вспыхнул азарт охотника. — Очень интересно! У меня началась истерика. Слёзы градом покатились по щекам, я всхлипывала и снова пыталась дотянуться до заветной тетради. На шум прибежали сначала младший брат Сэм , застывший в дверях с круглыми от испуга глазами, а потом и отец. Он был в тренировочных штанах и растянутой футболке, с ноутбуком в руках, который так и не выпустил. — Что за крик? — спросил он устало. — Спроси у своей дочери! — выкрикнула мама, размахивая тетрадью. — Она там, видите ли, романы пишет! Романтические! Вместо того, чтобы интегралы учить! — Хана, успокойся, — отец сделал шаг к ней. — Отдай тетрадь. Может, это дневник. Личное. — Вот именно! — мама торжествующе ткнула в него пальцем. — Я и хочу знать, что в голове у человека, который из прилежной ученицы превращается в троечницу! Может, она там такое пишет... — Это неважно, — твёрдо сказал отец, и я удивилась. Он редко перечил матери. — Не нарушай личные границы. Ты сама в её возрасте дневник вела. И, если мне не изменяет память, своей матери его смотреть не давала. — Я другое дело! — отрезала мама, но тетрадь на стол всё же бросила. Читать она её пока не стала, переключившись на более масштабные поиски улик. Она открыла дверцу моего шкафа и принялась методично перебирать вещи на полках. Я замерла, чувствуя, как ледяной ужас сковывает внутренности. Старая куртка. Внутренний карман. Она двигалась неумолимо близко к эпицентру катастрофы. — А это что такое? — голос мамы стал тихим и вкрадчивым. Она вытащила из кармана куртки тот самый маленький черный смартфон, предвещающий мой конец, так и ещё цвет соответствующий. Моя тайная штаб-квартира. Моя связь с Итаном. Всё, что я так долго прятала. — Отдай! — закричала я не своим голосом и, забыв обо всём, набросилась на мать, вцепившись в её руку. — Это моё! — Ах, ты ещё и драться?! — мама зашипела, пытаясь оттолкнуть меня. В её глазах было бешенство, смешанное с каким-то мрачным торжеством. Она смеялась, но смех этот был страшным, нервным. — Смотри-ка, какая реакция! Значит, есть что прятать! Она с силой оторвала мои руки и, не глядя, швырнула телефон отцу. — Джо, разберись! Он запаролен, там симка какая-то левая! Отец поймал телефон, повертел в руках. Обычно безучастный, сейчас он тоже заинтересовался. Он посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. — Спрятанный телефон,— сказал он матери. — Это уже серьёзно. Ты новости смотришь? Сейчас этих... вербовщиков в соцсетях полно. Детей в игры опасные втягивают. Надо проверить. — Вот именно! — подхватила мать. — Неси в комп, взломай этот чёртов пароль! Они ушли в зал, к отцовскому компьютеру. Меня трясло. Я понимала, что через несколько минут они увидят переписки. Увидят «Привет, малышка» от Итана, увидят его фото, поймут, сколько ему лет. И тогда всё. Конец. Тихо, как тень, я пробралась в зал. Отец сидел спиной ко входу, колдуя над программой для сброса паролей, подключив мой тайный телефон к USB. Рядом на столе лежал мой красный, официальный. Они увлеклись. Я сделала глубокий вдох, рванула вперёд, схватила оба телефона со стола и, не разбирая дороги, бросилась в прихожую. На ходу, одной рукой, я нашарила свою любимую зелёную парку, накинула её и рванула ручку входной двери. Лестничная клетка встретила меня сквозняком и запахом дождя. Я уже почти добежала до крыльца, ведущего на улицу, как вдруг нога зацепилась за порожек, и я, взмахнув руками, полетела вниз. Удар о бетонный пол пришёлся на колено, но телефоны я не выпустила. Отец нагнал меня в два прыжка. Его рука, тяжёлая и сильная, схватила меня за плечо и рванула вверх. Я закричала, забилась, пытаясь вырваться, но он лишь сильнее заламывал мне руки за спину. — Пусти! Пусти, пожалуйста! — умоляла я сквозь слёзы. — Домой! — рявкнул он. Сопротивляться было бесполезно. Я была в ловушке. И тогда, в отчаянии, понимая, что терять нечего, я, извернувшись, изо всех сил швырнула оба телефона в сторону, в темноту лестничной клетки. Раздался отвратительный, леденящий душу треск пластика о кафельный пол. Отец опешил на секунду, отпустил меня и подошёл к тому месту, где валялись осколки. Я с ужасом смотрела, как он поднимает их. Ирония судьбы была чудовищной. Черный телефон, хранитель всех моих секретов, лежал на боку целехонький, лишь царапина на корпусе. А дорогой красный, подарок отца на моё прошлое день рождение, разлетелся вдребезги. Экран превратился в паутину трещин, задняя крышка отлетела в угол. — Ты что наделала, дура?! — голос отца был тихим, но от этого ещё более страшным. Он сжимал в руках безжизненные останки своего подарка. В квартире он не сказал ни слова. Просто подошёл и, размахнувшись, влепил мне такую пощёчину, что в глазах потемнело. Голова мотнулась в сторону. — Неблагодарная сволочь, — выплюнул он мне в лицо. Я стояла, прижимая ладонь к пылающей щеке, и смотрела в пол. Но самое страшное было впереди. Из зала вышла мама. В руках у неё была моя тетрадь. Но теперь она была не просто пролистана. Она была прочитана. Лицо мамы пошло красными пятнами, дыхание со свистом вырывалось из груди. В руке снова был бокал, доверху наполненный вином. — Это что за похоть? — закричала она, подлетая ко мне. — Это что такое, я тебя спрашиваю?! Она принялась хлестать меня тетрадкой по лицу, по голове. Бумага больно секла кожу. — Так вот в каких ты облаках летаешь?! Мечтаешь о принцах на белом коне, вместо того, чтобы учиться?! А может, это не мечты?! — она разорвала тетрадь пополам, потом ещё и ещё, и клочки бумаги, словно снег, опустились на пол. — Может, у тебя уже кто-то есть? А ну, говори! Я молчала, глотая слёзы. Тут отец, до этого безучастно стоявший в стороне, подошёл и протянул матери уцелевший маленький телефон. На экране горела наша переписка с Итаном. — Там пароль был простой, день её рождения— глухо сказал он. Мать выхватила телефон, впилась взглядом в экран. Я видела, как меняется её лицо. Сначала недоверие, потом шок, а затем — ледяная, вулканическая ярость. — Шесть лет?! — заорала она так, что, казалось, задрожали стёкла. — Ему двадцать?! Ты с взрослым парнем переписываешься?! Ты совсем с ума сошла, малолетняя дура?! Она отхлебнула из бокала прямо из горла, вино потекло по подбородку. А затем начался ад. Она била меня руками, куда придётся — по спине, по рукам, по голове. Требовала номер телефона Итана, адрес, фамилию, грозилась заявить в полицию за совращение. Я пыталась закрыться, но удары сыпались градом. Отец не вмешивался. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на это побоище с каменным лицом. Иногда он коротко кивал, когда мать выкрикивала: «Правильно я её!», молчаливо поддерживая этот самосуд. Корчась от боли и унижения, я свернулась клубочком на полу среди клочков своей растерзанной тетради, среди осколков своей разбитой любви и иллюзий. В голове пульсировала только одна мысль: «Итан, прости меня...» Мать запирала меня в комнате, в школе говорила всем что я связалась с организацией вербовщиков и наркотиков, чтобы никто не слушал меня если я вдруг обратилась бы за помощью или жаловалась на побои. — Бесы в тебе, бесы! — кричала она. — Это они толкают тебя в объятия того ублюдка, Лав! Ты думаешь, это любовь? Это ошибка, о которой ты будешь жалеть. Мать, практикующая эзотерику, раскладывающая карты и жгущая полынь, чтобы очистить дом, теперь видела демонов везде. Особенно во мне. Алкоголь, к которому она приложилась после той ссоры, сделал её монстром из фильмов ужасов, а не из мелодрам. Но я, наивная дурочка, смотрела на это и думала: «Вот она, сила, которая хочет нас разлучить. Как у Ромео и Джульетты. Я должна бороться». Я сбегала часто из дома. Через окно, по водосточной трубе, рискуя сломать шею. Меня ловили, возвращали, снова били, запирали в комнате. Итан сначала злился, потом, кажется, начал уставать. Но я не замечала этого. Я видела только свою цель. Я ждала своего совершеннолетия как манны небесной. Четыре года. Четыре года войны, криков, синяков, которые я прятала под длинными рукавами, и безумной, горячечной веры в хеппи-энд. Я была уверена, что мать сдастся. И она сдалась. Не потому что поняла или простила, а потому что ей стало всё равно. Её мир сузился до размеров стакана. Когда мне уже было восемнадцать, она просто махнула рукой, смирившись с обстоятельствами. На тот момент у нее появились свои личные проблемы, связанные с её разоблачением в какой то интриге перед отцом. Но об этом позже. И вот, я вылетела из дома, как птица из клетки. В груди пело, сердце колотилось так, что, казалось, заглушало шум дождя. Я бежала к Итану, чтобы сказать ему: «Всё кончено! Мы свободны! Теперь мы можем быть вместе навсегда!» Я подлетела к его дому, счастливая, мокрая до нитки, и застыла на крыльце. Он стоял у машины. Не один. Рядом с ним была женщина. Высокая, ухоженная, старше его. Она смеялась чему-то, а он смотрел на неё с тем же выражением лица, с которым когда-то смотрел на меня в той старой мастерской. Она села в машину, он захлопнул дверцу и, прежде чем сесть за руль, заметил меня. На его лице не отразилось ничего. Ни стыда, ни радости, ни сожаления. Только легкая, едва заметная досада, как будто я была назойливой мухой, прилетевшей не вовремя. Он просто кивнул, сел в машину и уехал. Фары растворились в пелене дождя, и город снова стал серым, бесформенным, пустым. Я стояла под ливнем, и вода смешивалась со слезами, но я не чувствовала холода. Я чувствовала пустоту. Но не ту, про которую пишут в книгах. Пустота была не черной, а белой, слепящей, как снег в горах. А внутри, в самой глубине, там, где только что билось сердце, разрываясь от любви, образовалась дыра. И из этой дыры полезло что-то другое. Голод. Не просто желание есть или пить. Нет. Это был дикий, звериный голод, который выворачивал нутро. Голод по той любви, которую у меня украли. По той сказке, которую мне не дали дописать. Я вспомнила мать, её перекошенное лицо, и все пережитые случаи, драму , за последние четыре года. В тот момент, глядя вслед красным огонькам его машины, я поняла одну простую вещь. Любовь не сделала меня сильной. Любовь сделала меня голодной. И этот голод не утолить слезами и молитвами. Сердце мое не просто разбилось. Оно дало трещину, в которую прорвался наружу этот голод. И в тусклом свете сиэтлского фонаря, под бесконечным дождем, я впервые почувствовала себя не девочкой, ждущей принца, а хищником, который только что понял, что охота — единственный способ выжить.