Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

Я проснулась. Сознание возвращалось медленно, вязко, как смола, сочащаяся из сосновой коры. Голова раскалывалась — где-то в затылке пульсировала глухая, ритмичная боль, отдававшаяся в висках. Я попыталась открыть глаза, и веки были тяжелыми, словно к ним привязали грузила. Комната плыла, расплываясь в мутных пятнах, и я не сразу поняла, где нахожусь. Своя квартира. Наш диван. Знакомый запах гари, который уже въелся в обивку, в шторы, в мои волосы. В воздухе висела пыль, смешанная с пеплом, и каждый вдох отдавался в груди сухим, болезненным кашлем. Я повернула голову в сторону — медленно, потому что каждое движение отдавалось в черепе глухим, пульсирующим ударом — и увидела Макса. Он сидел на стуле. Тяжелом, деревянном, который обычно стоял у окна. Его руки были заведены за спинку и связаны — я разглядела веревку, ту самую, которую мы использовали, чтобы привязать елку к крыше машины в ту рождественскую ночь. Узлы были тугими, неправильными — я затягивала их в спешке, в панике, и теперь они впивались в его запястья, оставляя багровые полосы. Рот был заклеен скотчем — широкой серой лентой, которая плотно обхватывала его лицо, приминая губы, не давая произнести ни звука. Его глаза были открыты. Он смотрел на меня. И по воле судьбы, он проснулся вместе со мной. Мои глаза встретились с его глазами, и я почувствовала, как мир подо мной качнулся. Я не помнила, как он оказался на этом стуле. Я не помнила, как встала после того, как статуэтка выпала из моих рук. Я не помнила, как подняла его тело — тяжелое, безвольное — и привязала к стулу. В голове была темнота. Провал. Пустота, в которой застряли обрывки: вино… статуэтка Гекаты… кровь. Кровь на моих руках. Кровь на полу. Кровь на картине, где Солнце держало на руках Луну. Красные пятна на его лице, которые я сама нанесла. Кровавые следы на моих пальцах, которые уже высохли, превратившись в бурую, шелушащуюся корку. Я уже не помнила, как всё это случилось. Но понимала одно: то, что происходит сейчас, не должно было быть. Я будто находилась в чужом сценарии фильма — том самом, который мы смотрели вчера, где одержимая девушка теряла себя, а демон говорил её голосом. Но в моей душе был какой-то холод. Странный, спокойный, почти ледяной. Он помогал мне держаться ровно, не падать, не кричать, не разрывать на себе волосы от ужаса. Он был как якорь, брошенный в самую глубину — в ту бездну, куда я проваливалась всё глубже с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой этой безумной ночи. Я встала с дивана. Ноги слушались плохо, подкашивались, но я заставила себя идти. Сделала шаг. Второй. Третий. Подошла к Максу, наклонилась, и мои пальцы, дрожащие, но уверенные, взялись за край скотча. Лента отклеивалась с тихим, противным звуком, и я видела, как его губы — разбитые, пересохшие — вздрагивают. Он не крикнул, когда я сняла ленту. Он даже не дернулся. Он просто смотрел на меня. Пристально, не мигая, и в его взгляде не было страха — было что-то другое. Изучение. Поиск. Желание понять, кто сейчас стоит перед ним. Та, кого он любил? Или та, кого боялся? Я ждала, что он закричит. Или начнет вырываться. Или хотя бы спросит: «Зачем?», «Почему?», «Ты сошла с ума?». Но он молчал. Смотрел и молчал. И это молчание было страшнее любых слов. — Макс… — начала я, и голос мой был чужим, надтреснутым, словно я не пользовалась им годами. — Ты не Лав, — вдруг заговорил он. Голос его был низким, хриплым, в нем слышалась какая-то странная, пугающая убежденность. Я замерла. Эти слова упали в тишину, как камень в воду, разошлись кругами. Я смотрела на него, на его разбитое лицо, на кровь, запекшуюся на виске, на синяки, которые уже начинали расползаться по скуле фиолетовыми пятнами. И поняла. Он думает, что во мне сейчас находится бес. Демон. Та самая сущность, которую он боялся всё это время. Потому что в своей голове, в своей вере, в своем мире, где богини посылают знаки, а демоны вселяются в людей, он даже представить не мог, чтобы настоящая «я» могла учудить такой кошмар. Для него это было невозможно. Нереально. Невыносимо. Он предпочел поверить в демона, чем в то, что я — это я. И я не стала его разубеждать. Почему-то автоматически, даже не задумываясь, я сразу начала ему подыгрывать. Словно кто-то другой нажал кнопку в моем сознании, и я, послушная марионетка, пошла по проторенной дорожке лжи, которая стала моей второй натурой. Лжи, которую я ткала так долго, что сама забыла, где правда, а где выдумка. — Лав спит, — ответила я, и слова сами шли изо рта, как будто их диктовал кто-то другой. Мой голос стал ниже, глубже, в нем появилась хрипотца, которой не было раньше. Я наклонила голову, глядя на него исподлобья, и улыбнулась — медленно, зловеще. — Ты сам довел до этого. Я смотрела, как его лицо меняется. Как гнев, страх, отчаяние сменяют друг друга. Как он сжимает кулаки за спиной, пытаясь освободиться, и веревка впивается в его запястья, оставляя красные полосы. Стул под ним скрипел, раскачивался, но я завязала узлы крепко — крепче, чем следовало. И тут во мне проснулся азарт. Не тот, что толкает на безумства, а другой — холодный, расчетливый, актерский. Актриса внутри меня, та, что столько месяцев играла Марго, Гекату, ясновидящую, любимую девушку, вдруг получила новую роль. И она вживалась в нее с какой-то пугающей легкостью. От безысходности. Или оттого, что эта роль была ближе к истине, чем я хотела признать. Или оттого, что я сама уже не понимала, где заканчивается игра и начинается реальность. Я взяла нож со стола. Обычный кухонный нож, которым мы резали хлеб и сыр. Он был холодным, тяжелым в моей руке, и я чувствовала, как его рукоятка ложится в ладонь, как влитая. Лезвие тускло блеснуло в свете, проникавшем сквозь обгоревшие шторы. Я подошла к Максу, медленно, переставляя ноги, как марионетка, которую дергают за нитки. Каждый шаг был рассчитан, каждый жест — продуман. — Боишься меня? — спросила я, и голос мой был низким, почти шепотом. Я наклонилась к нему, так близко, что чувствовала запах его крови, его страха, его отчаяния. Я провела лезвием по его щеке — легко, почти ласково, — и капля крови выступила на коже, скатилась по подбородку. Макс ничего не ответил. Он лишь смотрел. Пристально, с ненавистью, как будто пытался испепелить меня своим взглядом, сжечь ту сущность, которая, как он думал, поселилась в моем теле. В его глазах была такая сила, такая ярость, что на секунду мне стало страшно. Но только на секунду. — Судьба у тебя такая, — прошептала я, наклоняясь еще ближе, почти касаясь губами его уха. — Жить в страхе. Я выпрямилась, и улыбка расползлась по моему лицу — медленная, зловещая, такая, какой я никогда не улыбалась раньше. Я чувствовала, как мышцы лица подчиняются этому выражению, как уголки губ ползут вверх, а глаза расширяются, становясь пустыми и блестящими. В этом лице, в этой улыбке было что-то чужое, что-то, что я видела только в зеркале в те ночи, когда галлюцинации приходили ко мне. Та самая тень, что стояла за моей спиной. — Уйди из Лав! — закричал Макс, и его голос сорвался, перешел на хрип. Он рванулся, стул под ним подскочил, но веревки держали крепко. — Отпусти меня! Я усмехнулась, и этот звук вырвался из горла сам — низкий, гортанный, совершенно чужой. Я отступила на шаг, покружилась вокруг него, как хищник вокруг добычи, и кончиками пальцев касалась его плеч, его шеи, его спутанных волос. — А она тебе нужна? — спросила я, и в моем голосе слышалась насмешка. — Ты же сделал свой выбор. Разве не так? Я остановилась перед ним, заглянула в глаза. Ждала. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным, холодным, как лед. Я хотела услышать: «Я люблю Лав, ты ошибаешься насчет меня». Я хотела услышать признание, которое разбило бы мои сомнения, которое вернуло бы мне веру в то, что всё это — не зря. Я хотела, чтобы он сказал эти слова. Чтобы доказал, что я не зря разрушала его, не зря ткала эту паутину лжи, не зря стала чудовищем. Но я этого не услышала. Макс молчал. Только смотрел. Смотрел с той самой ненавистью, которая говорила больше слов. Я издала зловещий смех — громкий, истеричный, он разнесся по комнате, ударился в стены, вернулся обратно. Я натянула улыбку, расширив глаза до предела, так, что заболели веки, и медленно подошла к нему, лаская кончиком ножа его шею. Лезвие скользило по коже, оставляя белую полосу, которая тут же наливалась розовым. Один неверный шаг — и кровь хлынет. Я не понимала, что происходит. С одной стороны, было ощущение, будто мной управляют. Будто кто-то невидимый дергает за ниточки, и я, послушная кукла, выполняю его волю. Мой здравый смысл, та маленькая, забившаяся в угол часть меня, которая еще пыталась мыслить рационально, кричала: «Остановись! Что ты делаешь? Это безумие!». Но я творила эту дичь, будто действительно была одержима. Будто та самая тень, которую я видела на балконе, наконец вошла в меня и заговорила моим голосом. — Думаешь, Геката услышит тебя? — задала я вопрос, и улыбка стала еще шире. — Тебе никто не поможет, если ты и дальше будешь поддаваться соблазнам. Гекате нет дела до таких слабаков, как ты! Я говорила и чувствовала, как каждое слово вонзается в него, как нож. Как его лицо искажается от боли, которая была страшнее физической. Я била туда, где было больнее всего — в его веру. В ту самую веру, которую я сама создала. Я била по тому миру, который сама построила, и он рушился вместе с ним. — Изыди из Лав! — закричал Макс, и его голос ломался, срывался на крик. — Изыди! Я лишь улыбнулась шире, чувствуя, как губы растягиваются до предела, и засмеялась еще более безумно в ответ. Я крутила нож в руках, любуясь тем, как лезвие блестит в тусклом свете, проникающем сквозь обгоревшие шторы. — Она тебе так дорога? — спросила я, и голос мой стал тихим, почти ласковым. Я наклонилась, провела ножом по его груди, разрезая футболку. — Что же ты выбрал Даниэля? Что же ты выбрал свой соблазн? И тут Макс сменился в лице. Вместо злости на его лице появилось что-то другое. Не гнев, не ненависть, не страх. Траур. Бесконечная, всепоглощающая печаль человека, который понял, что потерял что-то безвозвратно. Его губы дрожали, глаза наполнились влагой, но он не отводил взгляда. Слезы смешивались с кровью на его щеках, стекали по подбородку, падали на колени. — Где Лав? — спросил он, и голос его был глухим, опустошенным. — Ты же не убил её внутри? Я замерла на секунду. Вопрос ударил куда-то в самое сердце, в ту часть меня, которую я старательно прятала за маской. В ту часть, которая все еще была Лав. Которая все еще любила его. Которая хотела, чтобы он смотрел на нее, а не на ту, кем я стала. Но я не позволила себе дрогнуть. Не сейчас. — Я нет, — ответила я, и голос мой стал холодным, равнодушным, как у палача, зачитывающего приговор. — Её скорее убил ты. Своими же руками. Думаю, когда я выйду из её тела, она вряд ли придет в себя. Макс ничего не ответил. Он лишь начал вырываться из веревок, которые я туго завязала вокруг его запястий. Стул скрипел, раскачивался, веревки впивались в кожу, оставляя кровавые следы, но он не останавливался. Он был как загнанный зверь, который готов грызть собственные лапы, лишь бы вырваться из капкана. Его лицо исказилось, из горла вырвался глухой, звериный рык. Побоявшись, что он выберется, я подошла к нему и влепила пощечину. Звук был резким, звонким — он разорвал тишину, как выстрел. Макс замер. Его голова дернулась в сторону, на щеке расцвело красное пятно поверх синяков. Он смотрел на меня, и в его глазах больше не было ненависти. Только пустота. Та самая пустота, которую я видела в нем в ту ночь, когда он лежал на снегу и смотрел в небо. — Ты любишь Лав? — задала я главный вопрос, и голос мой был твердым, не терпящим возражений. Я схватила его за волосы, заставила смотреть на меня. — Отвечай! Макс молчал секунду, две. Я видела, как его горло сжимается, как он сглатывает, как борются в нем гнев и отчаяние. — Люблю, — сказал он наконец, и голос его был тихим, надломленным. — Я люблю её. Я почувствовала, как что-то внутри меня сжалось. Боль? Облегчение? Я не знала. Я не позволяла себе чувствовать. Я смотрела на его разбитое лицо, на его глаза, полные слез, и чувствовала, как внутри меня что-то умирает. — Печально, — прошептала я, наклоняясь к его лицу. — Так вот, считай, что у тебя уже траур. Она не вернется. От нее лишь оболочка осталась, в которой я нахожусь сейчас. Я все это говорила и одновременно думала: зачем? Что за безумие я вытворяю? Зачем я это делаю? Почему не могу остановиться? Почему каждое слово, каждая улыбка, каждый жест — всё это кажется таким правильным, таким естественным, будто я действительно стала той, кого изображаю? Или я всегда была ею? Макс посмотрел на меня, и его глаза стали красными. Слезы потекли из него, прорвались, как плотина, которую долго сдерживали. Он начал реветь — не плакать, а именно реветь, как раненый зверь. Из его горла вырывались глухие, надрывные звуки, сотрясавшие его тело. Он кричал, будто ему режут сердце. Я смотрела на это, и во мне поднималось что-то темное, что-то, что я не могла контролировать. Я усмехнулась, подпрыгнула к нему, прижалась лицом к его лицу и перекричала его нытье своим истошным криком. Я кричала прямо в его заплаканные глаза, в его кровоточащие губы, в его искаженное болью лицо. Я кричала, и в этом крике была вся моя боль, вся моя ярость, все мои сомнения, которые я копила месяцами. Вся ложь, которую я проглотила. Вся правда, которую я похоронила. Бац! Макс стукнул меня лбом по челюсти. Резко. Неожиданно. Боль была острой, мгновенной — она пронзила лицо, шею, затылок. Я отшатнулась, прижала ладонь к губам и почувствовала соленый вкус крови. Моей крови. Я разозлилась. Не на шутку. Настолько, что здравый смысл, страх, осторожность — всё исчезло. Осталась только слепая, животная ярость, которая застилала глаза красной пеленой. Я подошла к Максу и начала бить. Кулаками. Безжалостно. Вкладывая в каждый удар всю свою боль — за ту ночь, когда он признался в любви к Даниэлю, за рождественскую ночь, когда я притворялась демоном, за каждую ночь, когда я не спала, думая о том, любит ли он меня, за каждую слезу, которую я проглотила, за каждую ложь, которую я произнесла. Била, пока руки не заболели. Била, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво. Била, пока не поняла, что он перестал сопротивляться. Била, пока не почувствовала, как мои костяшки трескаются, покрываясь его кровью и моей. Я остановилась. Руки опустились. Дыхание было тяжелым, рваным. Я подняла его голову за волосы и посмотрела в его лицо. Оно стало полностью кровавым. Глаза опухли от синяков, из носа и рта текла кровь, смешиваясь со слезами, губы были разбиты, скулы рассечены. Но он был в себе. Он продолжал смотреть на меня. Сквозь боль, сквозь кровь, сквозь тьму, застилавшую его глаза, он смотрел на меня. И в этом взгляде было что-то, от чего у меня замерло сердце. — Зачем? — прошептал он, и его голос был едва слышен. — Зачем ты это делаешь? В дверь постучали. Три коротких, уверенных удара. Йен. Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я посмотрела на дверь, потом на Макса. На его разбитое лицо, на веревки на его руках, на кровь на полу. Я не знала, что делать. Я не знала, что сказать. Я не знала, как объяснить то, что здесь происходит. — Лав? — голос Йен был взволнованным, настойчивым. — Ты дома? Я слышала какие-то крики. Ты в порядке? Я подскочила к Максу, прижала нож к его горлу, наклонилась к самому уху. — Молчи, — прошептала я, и голос мой был холодным, стальным. — Не смей издавать ни звука. Макс смотрел на меня. В его глазах не было страха. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который больше ничего не ждет. — Лав! — Йен постучала снова, громче. — Открой! Я знаю, что ты там. С тобой всё в порядке? Я стояла, прижав нож к горлу Макса, и ждала. Считала секунды. Пять. Десять. Двадцать. За дверью было тихо. Я слышала, как Йен переминается с ноги на ногу, как она вздыхает, как что-то шепчет под нос. — Лав, если ты не откроешь, я вызову полицию, — сказала она наконец, и в ее голосе была тревога. — Я серьезно. Я слышала истошный крик, когда поднималась. Я молчала. Я не могла говорить. Я не знала, что сказать.  И тут я услышала шаги. Медленные, тяжелые, они удалялись от двери, стихали в коридоре. Йен уходила. Я стояла, прислушиваясь, пока звук не исчез совсем. Потом еще минуту. Две. Пять. Ничего. Я убрала нож от горла Макса. Он не шелохнулся. Он сидел, опустив голову, и смотрел в пол. Кровь капала с его подбородка, падала на колени, на пол, на веревки, пропитывая их темно-красным. Я ушла в ванную комнату, чтобы сделать себе перерыв. Паузу. Положив нож на раковину, я умыла лицо холодной водой. Вода была ледяной, она обжигала кожу, смывая кровь, оставляя за собой розовые разводы. Я подняла голову и посмотрела на себя в зеркало. Я не узнавала себя. Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Та же девушка, то же каре, та же черная водолазка с высоким горлом, что была на мне сейчас. Но в лице и в глазах — это была другая Лав. Безумная Лав. Чудовище. Ее глаза были пустыми, блестящими, в них не было ни капли той Лав, которая когда-то мечтала о любви. Только тьма. Только холод. Только то, что я выпустила на волю. Я снова умыла лицо холодной водой и подняла голову. И на этот раз я увидела… кровь. Из моих глаз текла кровь. Темно-красная, густая, она стекала по щекам, падала в раковину, смешиваясь с водой. Сами глаза стали полностью черными — без белков, без зрачков, без всего, что делало их человеческими. А на голове были большие закрученные рога, черные, блестящие, они тянулись к потолку, как ветви обледеневшего дерева. И я видела чьи-то черные когтистые руки, сжимающие мои плечи. Они были огромными, покрытыми жесткой шерстью, и когти впивались в мою кожу, оставляя глубокие царапины. Я не видела, кто это был — он был слишком высокого роста, его лицо оставалось в тени, но я заметила шерсть, заметила копыта вместо ног. Огромные, черные, они стояли на кафельном полу, оставляя глубокие царапины. Я пошатнулась от увиденного и упала на пол. Сознание будто начинало отключаться, но я держала его. Старалась удержать. Я вцепилась пальцами в край раковины, чувствуя, как холод керамики пробивается сквозь пелену безумия. И когда я наконец пришла в себя, я снова заглянула в зеркало. И за мной уже никого не было. Рогов на моей голове не было тоже. Глаза вернулись в естественный вид, но были покрасневшими, с темными кругами вокруг. Изможденными. Уставшими. Снова галлюцинация. Неужели я окончательно сошла с ума? Неужели я довела себя до того самого опасного края, за которым нет возврата? Неужели та тень, которую я видела на балконе, наконец вошла в меня и теперь живет в моем сознании, питаясь моим страхом, моей ложью, моей любовью? Я вышла из ванны, и тут на меня набросился освободившийся от веревок Макс… Он вырвался. Я не знала, как ему это удалось — может быть, веревки ослабли от крови, может быть, он нашел в себе силы, которых у него уже не должно было остаться. Он был страшен — лицо в крови, глаза налиты безумием, руки дрожат. Он схватил меня за плечи, прижал к стене, и я чувствовала запах его крови, его пота, его страха. Он начал бить меня. Не сильно, не так, как я била его — скорее, отчаянно, пытаясь защититься. Ладони хлестали по щекам, кулаки врезались в плечи. Я даже не сопротивлялась. Я стояла, глядя на него, и улыбалась. Потом он начал обливать меня водой — хватал стаканы, бутылки, всё, что попадалось под руку, и выливал на меня. Вода была холодной, она стекала по лицу, по шее, за воротник, смешиваясь с кровью. Он зачитывал молитву на латыни — слова вылетали из него торопливо, сбивчиво, но он не останавливался. Его голос ломался, срывался на крик, но он продолжал. — Выйди из нее! — кричал он. — Выйди! Во имя всего, что свято, выйди из нее! Изгнание. Он пытался изгнать из меня того, кого во мне не было. Или все-таки был? Я лишь истерично смеялась ему в лицо. Смех вырывался из меня сам — низкий, гортанный, безумный. Я смеялась, глядя в его испуганные глаза, в его разбитое лицо, в его дрожащие руки. Я смеялась, потому что не могла плакать. Потому что слез больше не осталось. Потому что внутри меня была только пустота. А он продолжал вытряхивать из меня того демона, чью роль я так идеально играла. Он верил. Он верил, что во мне живет зло. Он верил, что Лав можно спасти. Он верил в ту ложь, которую я сама создала. Я не поняла, как вырубилась. Сознание все же отключилось. Мне снились сны. Хорошие сны. Воспоминания с Максом. Мы на карьере, лето, солнце. Он смеется, кормит меня клубникой. Его руки на моей талии, его губы на моих губах. Он говорит: «Ты моя Луна». Я говорю: «А ты мое Солнце». Мы вместе. Мы счастливы. Мы те, кем никогда не были. Мы в парке, зима, гирлянды. Он дарит мне картину. Солнце держит на руках Луну. Он говорит: «Это мы». Я верю. Я хочу верить. Мы в кино, он обнимает меня за плечи, я чувствую тепло его тела. Дождь за окном, смех, счастье. Я почти верю, что это реальность. Я в этих снах настолько погрузилась, что почувствовала себя в них счастливой. По-настоящему, без оглядки, без страха. Без той тени, что всегда стояла за моей спиной. Но когда я проснулась и поняла, что происходит наяву… Я резко подняла себя, вспомнив о том, что Макс, которого я связывала, был уже на свободе. Я стала осматриваться. Комната была пуста. Диван пуст. Стул пуст. Веревки валялись на полу, пропитанные кровью. Я забежала в ванную — пусто. На кухню — пусто. Он сбежал. Он сбежал из дома. Я судорожно, в истерике начала искать свой телефон. Перерыла сумку, диван, карманы куртки. Нашла его под подушкой — экран был разбит, но он работал. Дрожащими пальцами я набирала его номер. Гудок. Еще гудок. Сброс. Я набирала снова. Сброс. Снова. Сброс. Я открыла сообщения. Написала: «Макс, пожалуйста, вернись». Отправила. Через секунду — серая галочка. Еще через минуту — ничего. Я написала снова: «Мне страшно. Я не знаю, что со мной происходит. Пожалуйста». Галочка. Тишина. Я открыла его профиль в соцсетях. Набрала сообщение. Отправила. И спустя пару минут обнаружила, что теперь я в черном списке. «Пользователь ограничил вам доступ к сообщениям». Он ушел. Я слишком сильно напугала его. Это конец. Из меня вырвался дикий крик. Не тот, которым я пугала его. Не тот, которым играла роль. Настоящий. Крик человека, который потерял всё. Крик, в котором была вся боль, которую я копила годами. Вся ложь, которую я проглотила. Вся любовь, которую я убила. Я начала метаться по комнате, снося и круша всё вокруг. Схватила тарелки — в стену. Книги по эзотерике — в стену. Статуэтки богов полетели в стену, разбиваясь на тысячи осколков. Ноутбук — об пол. Экран разлетелся, клавиши разлетелись, пластик хрустел под ногами. Картина, подаренная Максом, полетела вниз. Стекло разбилось, деревянная рамка треснула, и лица Солнца и Луны оказались рассечены надвое. Я крушила всё, до чего могла дотянуться. Я хотела уничтожить этот дом. Эту ложь, в которой жили. Эту любовь, которую я убила. Я хотела, чтобы всё исчезло. Вместе с ним. Вместе со мной. И когда квартира уже превратилась в хаос, когда осколки стекла хрустели под ногами, когда стены были забрызганы чем попало, а воздух был наполнен пылью и пеплом, я упала на колени в коридоре. На полу валялся кулон. Тот самый, с полумесяцем, который я дарила Максу в «Саду Гекаты». Тот, который он никогда не снимал. Тот, который был символом его веры. Веры в меня. Веревка, на которой он висел, была порвана — видимо, он сорвал его в спешке, когда вырывался из веревок. Или когда убегал. Или когда понял, что больше не хочет носить ничего, что напоминает ему о той, кем я стала. Я взяла кулон в руки. Он был холодным, тяжелым. Полумесяц блеснул в тусклом свете, проникавшем сквозь разбитое окно. Я упала на пол, сжав кулон в кулаке, и начала тихо плакать. Не так, как плакала раньше. Не истерично, не громко. Тихо. Безнадежно. Слезы текли по щекам, падали на пол, смешиваясь с кровью и пеплом. — Вернись… — прошептала я, и голос мой был едва слышен. — Вернись, Макс… Я лежала на холодном полу, в разбитой квартире, среди осколков и пепла, и сжимала в руке кулон, который он оставил. Я шептала его имя снова и снова, как молитву. Как заклинание. Как последнюю надежду. Но он не возвращался. Я осталась одна. Одна в квартире, которую мы называли домом. Одна в тишине, которую когда-то наполняли его смех, его голос, его дыхание. Одна в темноте, которая сгущалась вокруг, обволакивая меня, как саван. Я смотрела на кулон, на полумесяц, который когда-то был символом нашей любви. Теперь он был просто куском металла. Холодным. Мертвым. Как всё, что я строила. Как та Лав, которой я когда-то была. Как тот Макс, которого я любила. Я закрыла глаза и прошептала в пустоту: — Я просто хотела, чтобы ты любил меня. Но никто не ответил. Только ветер выл в разбитом окне. А я лежала на полу, в луже крови и пепла, и чувствовала, как что-то во мне умирает. Навсегда. И в этой темноте, в этой тишине, в этой бесконечной пустоте я поняла одну вещь. Я хотела одного — чтобы он просто любил меня. А ради этого я сломала его разум.  Я уничтожила его. И себя. Я зашла слишком далеко. Я переборщила с актерством. Я построила сказку из лжи, а в итоге потеряла всё. И ту маленькую, хрупкую правду, которая была между нами, я убила первой. Кулон выпал из моей руки, покатился по полу, звеня, как последний аккорд в этой трагедии. Я лежала, глядя на него, и не могла пошевелиться. Не могла думать. Не могла чувствовать. В разбитое окно влетел ветер, поднял пепел с пола, закружил его в воздухе. Я смотрела, как пепел кружится, как снег в ту рождественскую ночь. Как тогда, когда всё только начиналось. Когда я еще верила, что могу построить счастье из лжи. За окном светало. Серый, мутный рассвет пробивался сквозь тучи, окрашивая разбитую комнату в призрачные тона. А я лежала на полу, и ждала. Ждала, что он вернется. Ждала, что проснусь от этого кошмара. Ждала чуда, которого не случится. Но он не вернулся. Кошмар не закончился. Чудо не пришло. Я осталась одна. Совсем одна. С той тенью, что стояла за моей спиной. С тем демоном, которого я сама создала. С той ложью, которая стала моей единственной правдой. Кулон лежал на полу, поблескивая в утреннем свете. Я протянула руку, взяла его, сжала в кулаке. Острый край впился в ладонь, и боль была почти приятной. Она напоминала, что я еще жива. Что еще могу чувствовать. Что еще есть за что держаться. Я закрыла глаза и прошептала в пустоту последние слова: — Прости меня. И тишина стала ответом.