Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

Время приближалось к позднему вечеру. За окном новой квартиры темнело, и только редкие фонари во дворе разгоняли мрак своими тусклыми, желтоватыми пятнами, отбрасывавшими на стены длинные, дрожащие тени. Где-то вдалеке лаяла собака, и ветер тихонько завывал в вентиляционной трубе, создавая тот самый уютный, немного тревожный фон, который бывает только в зимние вечера, когда за окном стужа, а в комнате тепло. Йен должна была уходить к себе домой, но она решила ещё немного побыть со мной. Я видела это по тому, как она медлила, как перебирала вещи на столике, как то и дело бросала на меня короткие, внимательные взгляды. Она переживала за меня после того, как я упала и потеряла сознание, но старательно не показывала этого, держа на лице холодную маску безразличия. Только её пальцы, нервно крутившие край свитера, выдавали истинное беспокойство. Мы сидели и смотрели сериал на телевизоре — какой-то очередной детектив, где герои бегали по коридорам и разоблачали преступников. Я не следила за сюжетом. Экран мелькал перед глазами, но мысли мои были далеко. Я думала о том, как проходит встреча Макса с Хельгой. Что она ему там рассказывает? Не станет ли её информация противоречить той, что я так тщательно вплетала в его сознание? Я представляла их: Макс сидит в кресле, бледный, взволнованный, а перед ним — старая ведьма с пронзительным взглядом, которая видит всё. Видит меня. Видит мою ложь. Меня напрягало ещё и то, что слишком уж долго Макса нет. Он ушёл больше трёх часов назад. Что они там делают? Разговаривают? Или она проводит какой-то ритуал? Я уже представляла, как он возвращается с выпученными глазами и говорит: «Я всё знаю. Ты обманывала меня всё это время. Марго не существует». А ещё я думала о том, что же всё-таки увидела на балконе. Точнее, я понимала, что это была моя галлюцинация. Тут и обсуждать нечего, не стану же я думать, что на лоджии действительно стояло рогатое существо больших размеров — глупости, бред, игра воспалённого воображения. Но меня пугало само зрелище, сам факт увиденного. А ещё страх за свой разум. Самой бы не сойти с ума от всей этой лжи и фантазий, которые я воплощаю в жизнь с Максом. Слишком много нитей я сплела. Слишком много ролей играю. И где та грань, за которой актёр перестаёт отличать себя от маски? — Ты чего такая молчаливая? — спросила Йен, не отрывая глаз от экрана, но я чувствовала, что она смотрит на меня. — Устала, — ответила я, хотя усталость была не той, которую можно вылечить сном. — Переживаешь за него? — Немного. Йен хмыкнула, поправила подушку за спиной. — Ведьмы — они такие. Любят поговорить. Заодно и кофе попьют, и судьбу предскажут. Может, она ему скидку сделала, если он останется на второй сеанс. Я улыбнулась, хотя на душе было муторно. Йен пыталась меня развеселить, и я была ей благодарна за это. — А может, она его заговорила, — добавила я. — И теперь он вернётся домой и скажет, что хочет переехать к ней в хижину. — Ну, если она живёт не в лесу, а в нормальной квартире, может, и не так страшно, — усмехнулась Йен. — Я бы тоже иногда хотела, чтобы меня заговорили. Чтобы перестать думать о том, что у меня там Птица одна дома сидит, голодная, и клюёт мою мебель. — Ты её покормила? — Конечно. Но она всё равно клюёт. Это у неё теперь хобби. Птица-мебельщик. Я рассмеялась, и на секунду напряжение отпустило, даже когда всё внутри сжималось от тревоги. В коридоре послышались шаги. Ключ повернулся в замке, дверь открылась. Я замерла, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. Йен встретила Макса первой. Она встала с дивана и уже с порога начала говорить ему о том, что я потеряла сознание, пока его не было. Я слышала её взволнованный голос, но не разбирала слов — только интонации, которые становились всё более настойчивыми. — …упала, представляешь? Просто взяла и рухнула. Я чуть скорую не вызвала. Она говорит, что всё нормально, но… Макс почему-то никак не отреагировал на её слова. Я ждала, что он бросится ко мне, спросит, что случилось, будет ощупывать, заглядывать в глаза. Но он молчал. А когда зашёл в гостиную, где я сидела на диване, поджав колени к груди и обхватив их руками, он остановился и посмотрел на меня очень странно. Секунду. Две. Пять. Десять. Я считала эти секунды, чувствуя, как под его взглядом кожу начинает покалывать. В его глазах было что-то новое. Что-то, чего я не могла прочитать. Не страх, не облегчение, не гнев. Скорее — какое-то тихое, затаённое удивление, смешанное с чем-то ещё. Словно он увидел меня впервые. Или словно наконец увидел то, что искал. — Привет, — сказала я, и голос мой прозвучал так, будто я встречаю мать после родительского собрания, в ожидании приговора. Тихий, напряжённый, с ноткой мольбы. Он молчал. Ничего не ответил. Лишь слегка улыбнулся — уголками губ, едва заметно, — и эта улыбка заставила мои нервы натянуться ещё сильнее. Что это значит? Хорошо это или плохо? Что он узнал? Йен переводила взгляд с него на меня, с меня на него, и я видела, как её лицо становится озадаченным. — Ладно, — сказала она, накидывая куртку. — Пойду я. Птицу кормить. Макс, а ты попробуй обязательно суп! — Спасибо, Йен, — ответил он, и в его голосе, наконец, появилась какая-то жизнь. — Йен, — окликнула я её, когда она уже взялась за дверную ручку. — Спасибо тебе. За всё. Она махнула рукой, не оборачиваясь. — Да ладно. Звоните, если что. Дверь за ней закрылась, и мы остались вдвоём. Тишина в квартире стала плотной, почти осязаемой. Я слышала, как тикают часы на кухне, как за окном шуршит ветер, как Макс дышит — ровно, глубоко. И как бьётся моё сердце — слишком быстро, слишком громко. — Ну, — сказала я наконец, когда пауза затянулась до предела, — рассказывай. Макс медленно подошёл к дивану, сел рядом. Я чувствовала его тепло, слышала запах — ветер, улица, и ещё что-то неуловимое, чужое. Может быть, ладан? Или какая-то трава? Я не знала. Он положил руку на моё колено, и его пальцы были холодными. — Это просто жесть, — ответил он, и я почему-то после этих слов почувствовала, будто снова теряю равновесие, хотя сидела на месте. Воздух в комнате стал каким-то разреженным, и я с трудом удержалась, чтобы не схватиться за спинку дивана. — Что? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. В голове уже машинально, как на печатном станке, я стала придумывать отговорки, истории. Торопливо, судорожно, чтобы они были хотя бы на половину готовы и звучали убедительно, в случае если он сейчас скажет: «Я всё про тебя теперь знаю». Или: «Она сказала, что ты обманываешь меня». Или что-то в этом роде. Я прокручивала варианты, лихорадочно перебирая слова: если он узнал про Марго — сказать, что это была проверка на доверие. Если он узнал про одержимость — сказать, что я сама не знала, что это была не игра. Если он узнал про всё сразу — просто упасть на колени и умолять простить. — В тебе действительно есть что-то демоническое, — сказал Макс, и у меня перехватило дыхание. — Как и сказала Хельга. Я замерла, не смея дышать. — Но ты не виновата в этом, — продолжил он, и его голос стал мягче. — Как мы и предполагали. Она сказала, что это не твоя вина. И это существо как-то связано с твоей матерью, но этого Хельга увидеть не смогла. Сказала, что там что-то перекрывает. Что-то более сильное, чем она может разглядеть. Я молчала, боясь спугнуть его слова. — А ещё, — он взял мою руку, и я почувствовала, как его пальцы сжали мои, — она подтвердила, что мы с тобой действительно кармические партнёры. Сказала, что видит наши нити — они переплетены, идут из одной жизни в другую. И у нас есть будущее. Если мы справимся с испытаниями. Я вздохнула с таким облегчением, буддучи скинула с плеч сто слонов. Воздух вернулся в лёгкие, сердце перестало колотиться как бешеное. Я почувствовала, как из глаз готовы брызнуть слёзы — от напряжения, от страха, от внезапной, ошеломляющей радости. — Это прекрасно, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Что? — переспросил Макс, нахмурившись. — Ой, я хотела сказать «замечательно», — быстро поправилась я, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — В плохом смысле. То есть, что это и объясняет сходство одержимости моей матери с моим. Мы обе были уязвимы для… для того, что приходит извне. Макс кивнул, принимая моё объяснение. Я выдохнула. — А вот про богиню Гекату она почему-то сомневалась, — сказал он, и моё сердце снова пропустило удар. — Говорила, что богам нет дела до людей. Что они не вмешиваются в судьбы, не посылают знаков. Этим занимается кто-то другой. А вот тут я снова напряглась. Что-то да должно было не соответствовать моим рассказам. Я ждала, что он скажет: «Она сказала, что Геката — это выдумка. Что никакой богини нет. Что ты всё придумала». Но Макс, к моему изумлению, улыбнулся. — Но я думаю, она тут просто ошиблась, — сказал он, и я снова задышала. — Она не особо владеет знаниями по язычеству. Её направление — демонология, защита от тёмных сил. А древние боги — это не её тема. Потому она, скорее всего, и не почувствовала связь с Гекатой. — Ну, я такое предполагала, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Геката — это более тонкая материя. Не каждый, даже сильный медиум, может её почувствовать. Для этого нужно особое посвящение. — Ну, в любом случае, всё нормально, — сказал он, пожимая плечами. — Она посоветовала тебе развивать свой дар дальше. Сказала, что он у тебя сильный, но ты его не особо используешь. Будто глаза закрываешь на него. Или боишься. — Мне кажется, она тут тоже ошиблась, — быстро сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я развиваю. Регулярно. Просто не всегда рассказываю о том, что чувствую. В чём-то она всё-таки была права. Но что касается дара — точно нет. Я не умею читать мысли людей и видеть будущее, или кого-то. Да и этого не существует. Или существует? Я отогнала эту мысль. Не сейчас. Не надо об этом думать. — А ещё она сказала, чтобы ты развивала свой интерес и знания в демонологии, — добавил Макс. — Это, говорит, твоё направление. Прямое. Что-то там про твою природу. — Хах, — я изобразила усмешку, хотя внутри всё похолодело. — Может, поэтому мне действительно так нравится эта тематика. Всё идёт изнутри. — Ага, — кивнул он, и я увидела, как его лицо наконец расслабилось, как напряжение уходит из плеч. Всё обошлось. Всё обошлось! Богиня Фортуна есть, и она снова мне улыбнулась. Я поймала себя на мысли, что по сути я получаю то, чего хочу, всегда. И мне в этом действительно везёт. Макс под моим влиянием, и он мой. И никакая ведьма, никакой Даниэль, ничто и никто не смогли этому помешать по итогу. Я держала его руку, смотрела на его спокойное лицо и чувствовала, как внутри меня распускается что-то тёмное, тяжёлое, торжествующее. И это пугало меня больше, чем любая галлюцинация. После беседы мы с Максом долго сидели на диване, обнявшись. Я чувствовала, как его дыхание становится ровным, как напряжение, сковавшее его плечи, постепенно отпускает. Он был спокоен. Он верил. И я снова выиграла. — Давай посмотрим что-нибудь, — предложил он. — Я нашёл несколько видео-лекций. По мифологии. И про демонологию тоже. — Давай, — согласилась я, хотя внутри меня всё ещё колотилась мелкая дрожь. Мы включили ноутбук, нашли на закрытом канале записи какого-то исследователя. Голос был монотонным, слегка гнусавым, но говорил он уверенно, с расстановкой. Я открыла нашу тетрадь «Hic sunt leones», приготовилась записывать. Макс сел рядом, положив голову мне на плечо, и я чувствовала его дыхание на своей шее. — …демонология, как наука, разделяется на несколько направлений, — говорил голос из динамика. — Классификация демонов по их функциям, по иерархии, по методам взаимодействия. Но важно понимать, что демоны — это не зло в человеческом понимании. Это силы. Силы, которые могут быть использованы, но которые всегда требуют плату… Макс слушал внимательно, иногда перебивая, чтобы что-то уточнить. Я записывала, но мысли мои были далеко. Я думала о Хельге, о том, что она сказала про мою мать. Связь с моим существом. Что-то, что она не смогла увидеть. Что это могло быть? И что она имела в виду, когда сказала, что я не развиваю дар? Может быть, она почувствовала, что я не верю в то, что делаю? Или что я сама не знаю, во что верю? Потом мы смотрели документальные передачи о древних мифах. О Гекате, о её происхождении, о том, как её культ распространялся по миру. Макс слушал с таким интересом, что я почти забыла о своей тревоге. Почти. Мы уснули под звуки очередной лекции, уставшие, но спокойные. Я лежала, слушая его дыхание, и думала о том, что эта новая жизнь — наша совместная жизнь — только начинается. И что я должна сделать всё, чтобы она продолжалась. Внезапно от сна меня прервало несколько уведомлений сообщений подряд с телефона Макса. *Дзынь. Дзынь. Дзынь.* Три коротких, резких звука разорвали тишину, заставив меня вздрогнуть. Был соблазн взять смартфон в руки и прочесть, кто и что пишет ему в такое время. Я даже протянула руку, но потом замерла. Что-то остановило меня. Может быть, страх. Может быть, остатки здравого смысла. Я почему-то сдала назад… буквально на какое-то время. По итогу я всё же решилась взять его телефон, но обнаружив на нём пароль, поняла, что это бесполезно. Четырёхзначный код, который я так и не смогла разгадать, снова заблокировал мне доступ. Да и возможно, это знак. Если верить в знаки. Если верить в то, что вселенная даёт нам подсказки, когда мы стоим на краю пропасти. И при этом всём, когда я засыпала, то думала: он поставил пароль, потому что что-то скрывает от меня? *Нет, нет! Прекращай себя накручивать, Лав!* — пыталась я успокоить себя через монолог с подсознанием. *Всё у вас теперь будет хорошо. Он вернулся к тебе. Он верит. Он любит. Всё, что ты видела, — просто твоя паранойя. Неужели ты не можешь просто быть счастливой?* Но где-то глубоко внутри, в том самом тёмном уголке, который я так старательно затыкала, голос шептал: *А если нет?* --- Новая жизнь на новой квартире была безмятежна. В течение месяца мы с Максом обустроили всё под свой вкус, и меня радовал тот факт, что это наше с ним гнездо, где нет чужих правил, где хозяйка я. Я старалась каждый день следить за порядком, ценила это пространство, готовила вкусные блюда по возможности, составляла свой план домашних дел. И всё было стабильно. Так стабильно, что я почти перестала ждать подвоха. Наши отношения с Максом развивались с каждым днём всё лучше, и с каждым днём мне казалось, что он стал чаще улыбаться, стал больше проявлять ко мне чувств. Он всё чаще называл меня «моя Луна» и смотрел так, будто я была единственным светом в его жизни. Особенно запомнился мне день 14 февраля, праздник Дня Святого Валентина. Мы с ним отправились в ночное кафе — маленькое, уютное, с приглушённым светом и живой музыкой. Там, за столиком у окна, за которым падал снег, он протянул мне свёрток, огромный, я бы даже сказала коробку, перевязанную красной лентой с золотым бантом. — Это тебе, — сказал он, и я услышала в его голосе волнение. Я развернула. Это была картина. Большая, в тяжёлой деревянной рамке, покрытой лаком, который блестел в мягком свете кафе. На ней был изображён парень в маске солнца — золотой, сияющей, с лучами, расходящимися во все стороны, как в древних мифах. Он держал на руках девушку в длинном серебряном платье, с диадемой полумесяца на голове, которая светилась холодным, лунным светом. Она была похожа на Гекату. А он — на него. На Макса. — Это мы, — сказал он, и я увидела, как его щёки покраснели. — Ты — Луна. Я — Солнце. Как в том сне. Как говорила Марго. Мы — две половины одного целого. Я смотрела на картину, и у меня перехватывало дыхание. Это было так красиво, так трогательно, так… правильно. Я и мечтать о такой романтике не могла. На заднем плане виднелся лес, перекрёсток, и где-то вдалеке — тень женщины с факелом, провожающей их взглядом. — Это самый лучший подарок, который мне когда-либо дарили, — сказала я, и это была правда. Абсолютная, чистая правда. Он улыбнулся, и я увидела, как его глаза наполнились счастьем. В тот вечер мы пили вино, ели торт, танцевали под медленную музыку. И я почти поверила, что всё это — не игра. Что он любит меня. Что я люблю его. Что мы — настоящие. Картину я повесила над комодом, чтобы чаще видеть её. Чтобы видеть даже тогда, когда лежу на диване. Иногда, оставаясь одна дома, когда все дела были сделаны, я садилась в кресло, наливала бокал вина, включала на фоне романтическую музыку и смотрела на этот образ. Смотрела и вспоминала все тёплые моменты с Максом. И мне казалось, что это — моё настоящее счастье. Даже если оно построено на обмане. Я заметила ещё одну важную деталь: Макс бережно относился к кулону с полумесяцем, который я подарила ему из магазина «Сад Гекаты» перед Рождеством. Он его ни разу не снял. Ни днём, ни ночью, ни в душе. Он висел на его шее, прижимаясь к груди, и для меня это стало символом. Символом его веры. Веры в меня. Время не стояло на месте, и шло оно как будто быстрее, чем раньше. Зима закончилась, и за ней наступила весна. Весна заканчивалась, и за ней уже приближалось лето. Я наконец завершила свой первый курс на психолога в колледже, успешно сдав контрольные и триместры. Макс тоже справился со своей учёбой по журналистике. Впереди нас ждало лето, солнечное, тёплое, хотя, конечно, не совсем, учитывая, что в Сиэтле постоянно идут дожди. Но в любом случае воздух станет другим, а солнца станет ещё больше. Как я уже говорила, всё плохое приходило в моей жизни зимой, но уходило, как только наступало лето. И в этом году вышло всё именно так же. Я была счастлива как никогда. Впервые в жизни я испытала, что такое жить вместе с любимым. Каждое утро просыпаться с ним в одной кровати и видеть его лицо. Делить с ним быт. Готовить для него вкусную еду, чтобы дополнять его тяжёлый день после работы радостью и давать энергию. Это было то, о чём я мечтала всё это время. То, ради чего я начала эту игру. И теперь, когда я это получила, я не могла представить, как можно жить иначе. --- Когда мы с Максом наконец совпали выходными, то решили провести время вместе необычно. Я предложила устроить пикник на карьере. Погода для этого позволяла — было солнце, что в Сиэтле случается редко, и нужно было ловить момент. Мы собирались быть только вдвоём. Ни Йен, никого-либо ещё не звать. Только он и я. Я хотела, чтобы этот день принадлежал только нам. Мы отправились в магазин с утра, пока солнце ещё не поднялось слишком высоко. Взяли корзину и неспешно прошлись по рядам: сыр и ветчина с тостами для сэндвичей, сочные красные яблоки, виноград, клубнику — самую крупную, какую нашли, — бутылку белого вина, лёгкого, с фруктовыми нотками, и ещё одну — красного, для вечера. Я добавила в корзину тёмный шоколад и маленькое пирожное с кремом, которое выглядело так аппетитно, что мы не смогли пройти мимо. — Ты что, собираешься кормить меня до состояния комы? — спросил Макс, глядя на наши приобретения. — Я собираюсь сделать этот день идеальным, — ответила я, чмокнув его в щеку. Когда мы пришли на карьер, солнце уже поднялось высоко, но ветер здесь был сильнее, чем в городе. Он гулял над обрывом, трепал траву и волосы, принося с собой запах свежей зелени и далёкой воды. Мы подобрали подходящее место — между деревьями и кустами, которые защищали от ветра, но при этом близко к краю, чтобы был виден весь карьер. Разложили большой клетчатый плед, расставили еду. Я достала вино, Макс открыл бутылку с особым, торжественным видом. — За нас, — сказал он, поднимая пластиковый бокал. — За нас, — ответила я, и мы чокнулись. Вино было прохладным, сладковатым, с лёгкой горчинкой. Я сделала глоток и откинулась на спину, глядя в небо. Оно было высоким, чистым, только иногда по нему пробегали редкие облака, похожие на пушистые клочья ваты. Макс лёг рядом, и я чувствовала его тепло, слышала его дыхание. Он повернулся ко мне, провёл пальцем по моей щеке, по губам. — Ты такая красивая, — сказал он, и в его голосе было столько нежности, что у меня защемило сердце. — Ты тоже, — прошептала я. Он поцеловал меня. Сначала легко, почти невесомо, потом всё глубже, настойчивее. Его руки скользили по моим бёдрам, по спине, по животу. Я чувствовала, как его дыхание учащается, как его пальцы впиваются в мою кожу. — Здесь же люди могут ходить, — прошептала я, хотя вокруг никого не было. — А мне всё равно, — ответил он, и его губы снова нашли мои. Мы целовались долго, медленно, наслаждаясь каждой секундой. Его руки были везде, и я чувствовала, как тело откликается на каждое прикосновение. Солнце грело, ветер ласкал кожу, и мне казалось, что время остановилось. Потом мы лежали, обнявшись, и смотрели на облака. Я положила голову ему на грудь. — Макс, — сказала я, — ты читал новости на том закрытом канале? Что там нового интересного выкладывали? Он усмехнулся, поглаживая мои волосы. — Ты хочешь испортить наш идеальный день разговорами о заговорах? — Я хочу знать, что ты узнал, — ответила я, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Мне это интересно. Правда. Он вздохнул, сел, налил себе ещё вина. — Ну, слушай, — начал он, и я увидела, как его глаза загораются тем самым огоньком, который я так любила. — На той неделе выложили новую подборку. О рептилоидах. — О рептилоидах? — переспросила я, изображая удивление. — Ага. — Он говорил быстро, почти шепотом, хотя вокруг никого не было. — Тот парень, что ведёт канал уже несколько лет, утверждает, что элиты — это не просто масоны. Это нелюди. Рептилоидная раса, которая пришла на Землю тысячи лет назад. Они могут менять облик, поэтому мы их не узнаём. И причём они есть не только среди элит, но могут быть среди обычных людей. Однако если посмотреть в определённом спектре света, если знать, куда смотреть… — И куда смотреть? — спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от того, как увлечённо он говорит. — На глаза, — сказал Макс, и его лицо стало серьёзным. — Говорят, что у рептилоидов вертикальные зрачки, как у змей. Они их скрывают, но иногда, при ярком свете или в моменты сильных эмоций, их можно увидеть. Парень показывал фотографии — замедленные съёмки с выступлений некоторых политиков, звёзд. И там, на секунду, зрачки меняют форму. Не у всех, но у многих. — И ты в это веришь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Слишком много совпадений, — сказал он, глядя на горизонт. — Слишком много людей, которые исчезают, когда начинают задавать вопросы. Слишком много тайн, которые хранятся веками. Он помолчал, потом добавил: — А ещё там на канале была статья про Лавкрафта. — Говарда Лавкрафта? — удивилась я. — Писателя? — Да. Но не просто писателя. — Макс повернулся ко мне, и его глаза блестели. — Говорят, что он не выдумывал свои истории. Он описывал то, что видел. То, что открывалось ему во снах. Или в трансах. Он был связан с оккультными кругами, с масонами. Его рассказы — это не фантастика. Это зашифрованная правда. О существах, которые жили на Земле до нас. О древних богах, которые спят в глубинах океана и ждут своего часа. — Ктулху, что ли? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается странное, непривычное волнение. — Не только. Лавкрафт описывал целую иерархию. Древних, которые пришли из космоса. Которые создали людей как рабочую силу. Которые до сих пор влияют на наш мир. И масоны, и иллюминаты, и все эти тайные общества — они не просто так собираются в подвалах. Они знают. Или думают, что знают. Они пытаются установить контакт. Получить силу. И иногда это им удаётся. Макс говорил, и его слова лились рекой. Я слушала, и мне казалось, что я слышу это впервые. На самом деле я уже знала всё это — он рассказывал мне часть из всего этого и раньше, и я делала вид, что верю. Но сегодня, здесь, на солнце, с бокалом вина в руке, с его горящими глазами напротив, я почти поверила сама. — Кстати, ты заметила, — сменил тему Макс, отрывая ближайшую травинку и прокручивая её в пальцах, — уже почти полгода прошло с того момента, когда в тебя вселился демон. И повторений не было. — Надеюсь и не будет… — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал искренне. — По началу я боялась, что такое может произойти снова… Особенно после практик, которыми мы с тобой занимались всё это время… — Не волнуйся, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Я не дам тебе потерять контроль. Мы всё делаем вместе. Медленно. Осторожно. И если что-то пойдёт не так, я буду рядом. Я не оставлю тебя. Я смотрела на него, на его серьёзное лицо, на его глаза, которые смотрели на меня с такой верой, и чувствовала, как внутри меня разрывается что-то. — Спасибо, — прошептала я. Он поцеловал меня в лоб, и я закрыла глаза. Солнце грело, ветер ласкал кожу, и мне хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы не было Марго, не было лжи. Только мы, этот плед, это вино и это небо. Мы ели клубнику, кормили друг друга, смеялись. Макс рассказывал о своих студенческих проектах, я — о своих. Мы говорили о книгах, о фильмах, о планах на лето. Он говорил, что хочет научиться играть на гитаре. Я говорила, что хочу выучить испанский. И это были простые, человеческие разговоры, без мистики, без тайн, без страха. — А давай сходим в кино на ночной сеанс? — предложил Макс, когда солнце начало клониться к закату. — Давай, — согласилась я. — На что? — На ужасы. Я видел афишу сегодня как раз. Там про демонов. Я усмехнулась. — Мы и так каждый день живём в фильме ужасов, — сказала я. — Тогда это будет для нас как документальное кино, — ответил он, и я рассмеялась. --- Мы собрали вещи, свернули плед. Вечер опускался на Сиэтл быстро, как это бывает весной, когда солнце ещё минуту назад было высоко, а уже через мгновение скрывается за горизонтом, оставляя после себя розовое зарево, которое быстро гаснет в синеве наступающей ночи. Доковыляв из леса до города, мы вызвали такси и поехали в сторону центра. Кинотеатр был маленький, почти домашний, с одним залом и старыми креслами, которые скрипели, когда садишься. Сеанс был поздний, почти полночь, и в зале собралось немного народу — несколько пар, одинокий мужчина в углу, компания подростков, которые, судя по всему, пришли посмеяться над фильмом, а не бояться. Мы сели в центре, я прижалась к Максу, он обнял меня за плечи. Я достала из сумки пластиковые стаканчики из-под кофе, которые мы прихватили из дома, и перелила в них остатки вина. — Ты контрабандистка, — прошептал он мне на ухо. — Я романтик, — ответила я. Фильм был про одержимость. Про девушку, в которую вселился древний демон, и про священника, который пытался её спасти. Спецэффекты были не самыми лучшими, сюжет — предсказуемым, но атмосфера… Атмосфера была именно такой, как нужно. Тёмный зал, приглушённый свет, на экране — тени, свечи, латынь, извивающееся тело. Я смотрела на это и думала о себе. О том, как я изображала демона в рождественскую ночь. О том, как Макс смотрел на меня с ужасом. О том, как легко мне было сыграть ту, кем я не была. Или всё-таки была? Мы досмотрели фильм до конца. Героиня была спасена, демон изгнан, священник, пострадавший в финальной битве, выжил. Подростки в углу свистели, кто-то хлопал, кто-то уже одевался, чтобы уйти. Мы остались сидеть, пока в зале не зажёгся свет. — Ну как тебе? — спросил Макс. — Забавно, — ответила я. — Но наш сценарий был убедительнее. Он рассмеялся, и этот смех был таким лёгким, таким свободным, что я почти забыла, почему мне стало страшно. Мы вышли из кинотеатра, и тут же попали под дождь. Не тот мелкий, моросивший как бывает обычно, а настоящий, весенний ливень, который обрушился на нас внезапно, как из ведра. Мы вызвали такси и побежали к машине, смеясь, спотыкаясь, наступая в лужи. Макс схватил меня за руку, потянул за собой, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои, как вода заливается за воротник, как волосы прилипают к щекам. — Быстрее! — крикнул он, и мы нырнули в салон, хлопнув дверьми. Мы сидели мокрые, счастливые, тяжело дыша. Макс повернулся ко мне, откинул с лица мокрые пряди. — Ты красивая, даже когда похожа на утопленницу, — сказал он. — А ты — даже когда чихаешь, — ответила я, и он рассмеялся. Мы ехали домой по пустынным ночным улицам, и дождь барабанил по крыше, создавая тот самый уютный, успокаивающий ритм, под который хочется спать. Я положила голову на плечо Макса, закрыла глаза и слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Так, как должно быть. Дома мы быстро переоделись в сухое, выпили горячего чаю и улеглись в кровать. Я прижалась к ним, чувствуя тепло его тела, и думала о том, как прошёл этот день. О солнце на карьере, о его руках на моих бёдрах, о его горящих глазах, когда он рассказывал про рептилоидов и Лавкрафта. О фильме, о дожде, о том, как мы бежали к машине, смеясь. О том, как он сказал: «Ты красивая». О том, как он сжимал мою руку. — Спокойной ночи, — прошептал он, целуя меня в висок. — Спокойной ночи, — ответила я. Я закрыла глаза. За окном шумел дождь, где-то вдалеке проехала машина, и снова стало тихо. Я слышала, как Макс дышит, как его дыхание становится ровным, медленным. Он засыпал. А я лежала и думала о том, что этот день был почти идеальным. Почти. Потому что где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, я знала, что всё это — иллюзия. Что рано или поздно Макс узнает правду. --- Погрузившись в мысли, я начала засыпать. Тело уже расслабилось, дыхание стало ровным, и я почти провалилась в темноту, когда вдруг резко дёрнулась от уведомления на телефоне Макса. Короткий, сухой звук — *дзынь* — прорезал тишину спальни, как ножом по стеклу. Опять. Такое происходило не каждую ночь, но частенько. В течение полугода, с того самого дня, как мы переехали в эту квартиру, я замечала это. Ночные уведомления. Телефон вибрировал, экран загорался на секунду, и Макс, даже во сне, иногда тянулся к нему, проверял что-то, а потом откладывал обратно. Я притворялась спящей, когда он это делал. Сердце колотилось, но я молчала. Я всегда молчала. Конечно, я пыталась раскрыть пароль его телефона много раз. Я следила за его пальцами, когда он вводил код, делала вид, что смотрю в окно или читаю книгу, но краем глаза следила за каждым движением. Я искала ответы в его блокнотах, в старых чеках, в карманах курток. Я перерыла всё, что можно было перерыть, не вызывая подозрений. Но получить доступ к его телефону мне не удавалось. Четырёхзначный код оставался загадкой. Я перебирала варианты: его день рождения, мой день рождения, дата нашего знакомства, дата переезда. Ничего. Я пробовала комбинации, которые казались мне очевидными: 1111, 1234, 0000. Ничего. Телефон заблокировался на минуту, потом на пять, и я откладывала его, чувствуя, как внутри растёт глухое раздражение. И вот сейчас, в этой тишине, когда Макс спал рядом, его телефон снова подал голос. *Дзынь*. И ещё раз. *Дзынь*. Я лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и считала секунды. Сердце билось где-то в горле, и я чувствовала, как адреналин разгоняет кровь, как пальцы начинают покалывать. Я должна была посмотреть. Я должна была знать. Я аккуратно встала с кровати, стараясь не скрипеть половицами, которые предательски выдавали каждое движение. Макс спал на боку, лицом к стене, его дыхание было ровным, глубоким. Я замерла на секунду, прислушиваясь. Ничего. Он не проснулся. Я взяла его телефон с комода. Экран загорелся, и я увидела список уведомлений — какие-то обновления в соцсетях, сообщения в канале. Ничего криминального. Но я уже была здесь. Я уже держала в руках его мир, его тайны. Включив экран, я задумалась: а зачем я вообще встала? Чтобы просто посмотреть на закрытый экран? Я снова перебирала цифры, пытаясь угадать код. И, как и ожидалось, не совпадало. 2507 — нет. 1402 — нет. 3112 — нет. Телефон заблокировался на минуту. Я стояла, чувствуя, как время тянется медленно, вязко. Не тот. Не тот. Не тот. Нет, такими действиями я открыть его телефон точно никогда не смогу. Я вздохнула, вернулась обратно в кровать и обняла Макса, стараясь уснуть. Я прижалась к его спине, чувствуя тепло его тела, вдыхая знакомый запах его шампуня и чего-то ещё, неуловимого, своего. Уснуть. Просто уснуть. Перестать думать. Но тут… *дзынь*… снова уведомление из телефона. Звук был таким резким, таким настойчивым, что я вздрогнула. Макс не шелохнулся. А я лежала и чувствовала, как в голове начинают рождаться всё новые и новые мысли. Тёмные мысли. С другой стороны, им не должно было быть места — ведь всё же хорошо у нас с Максом. Он улыбается, он смеётся, он держит меня за руку, когда мы идём по улице. Он смотрит на меня так, будто я — единственный человек в его мире. Если бы он мне изменял, он бы явно не был таким счастливым. А может, он такой счастливый не из-за меня? Может, при мне он притворяется, потому что боится? Боится меня. Боится того, что я могу сделать, если узнаю правду. Боится демона, который, как он думает, во мне живёт. «Он бы тебя тогда не целовал, и не было бы ничего между вами», — прошептал внутренний голос, тот самый, который всегда пытался меня успокоить. Да, но всё же… Всё же эти ночные уведомления. Всё же этот телефон, который он никогда не оставляет без присмотра. Всё же этот пароль, который я не могу разгадать. Я снова встала. Снова взяла телефон. Снова перебрала рандомный код. Не тот. Ещё один. Не тот. Ещё. Телефон заблокировался. Я стояла в темноте, сжимая его в руке, и чувствовала, как внутри закипает злость. На него. На себя. На этот дурацкий телефон, который хранил его секреты. Мда. Я поняла, что уснуть уже точно не смогу. Слишком уж адреналин во мне поднялся. Он кипел в крови, заставлял пальцы дрожать, сердце колотиться где-то в горле. Мне нужно было успокоиться. Нужно было что-то сделать, чтобы заглушить этот шум в голове. Я прошла на кухню, достала из холодильника бутылку оставшегося вина — то самое, белое, которое мы не допили после пикника. Налила полный бокал, почти до краёв, и вернулась в комнату. Села на пол у комода, прислонившись спиной к стене, рядом с телефоном Макса. Вино было холодным, терпким, оно обожгло горло и разлилось по телу приятным, расслабляющим теплом. Я сделала ещё глоток. Потом ещё. Я запивала своё сознание, чтобы оно наконец сдалось под давлением высокого градуса и вырубилось. Чтобы я перестала думать. Чтобы я перестала бояться. Но алкоголь не приносил облегчения. Он только разжигал во мне что-то другое — отчаяние, смешанное с решимостью. И тут, пока я крутила телефон в руках, машинально перебирая кнопки, взгляд упал на одну деталь. Маленькую, незаметную, которую я раньше, почему то, не замечала. Оказывается, помимо пароля на телефоне, предлагалась его альтернатива — в случае, если носитель устройства забывал код. И альтернативой являлся отпечаток пальца. Я замерла. Сердце пропустило удар. Отпечаток пальца. Это было проще, чем я думала. Намного проще. Я посмотрела на спящего Макса. Он лежал на спине, одна рука вытянута вдоль тела, другая — под подушкой. Его лицо было спокойным, безмятежным. Он ничего не подозревал. Он спал, а я стояла над ним с его телефоном в руке, и в голове у меня уже созревал план. Я подошла к нему медленно, стараясь не скрипеть половицами. Села на край кровати, взяла его руку. Она была тёплой, тяжёлой. Я аккуратно подняла его ладонь и, начиная с большого пальца, начала прикладывать к экрану. Раз. Не сработало — палец был под углом. Два. Снова нет. Три. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как пот выступает на лбу. Четвёртый. Экран загорелся. Домашний экран. Я вошла. Я замерла на секунду, не веря своим глазам. Получилось. С первого раза. Я улыбнулась — нервно, судорожно, — но тут же улыбка сползла с лица. Потому что я понимала: возможно, сейчас я увижу что-то, что заставит эту улыбку исчезнуть навсегда. Мои пальцы дрожали, когда я открывала галерею. Сначала — картинки с закрытого канала о мистике. Фотографии старинных гравюр с демонами, схемы ритуалов, страницы из учебников по чёрной магии. Потом — наши с ним совместные фотографии. Мы на Хэллоуин, в костюмах. Мы в парке, у ёлки. Мы на карьере, смеющиеся, счастливые. Я смотрела на эти снимки и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Таким он был со мной. Таким счастливым. Или только казался? Я листала дальше. И вдруг — кадры, на которых был Даниэль. Несколько фотографий, сделанных явно без его ведома: он сидит в кафе, читает книгу; он идёт по улице, спиной к объективу; он смеётся, запрокинув голову. Я смотрела на эти снимки, и кровь закипала в жилах. Он сохранял их. Зачем? Зачем ему фотографии Даниэля? Мои пальцы двигались сами собой. Я автоматически отправляла их в корзину, чтобы не мозолили глаза. Раз, два, три, четыре. Все. И в конце решила почистить и саму корзину, чтобы не вызывать потом подозрений. Когда я открыла корзину, то увидела огромное количество удалённых фотографий. И среди них — отдельные, крупные, снятые на хорошую камеру. Фотографии Даниэля. Удалённые недавно. Вчера. Или позавчера. Я отложила бокал с вином на пол, чувствуя, как настроение улетучивается, а беспокойные мысли начинают погружать мой мозг всё глубже в почву сомнений, как корни в землю. То есть, он зачем-то сохранял его фотографии к себе в галерею, а затем удалил? Почему? Зачем они ему были? Он любовался им? Он думал о нём? Он тосковал? Я сжала телефон так сильно, что побелели костяшки. Исследуя дальше, я открыла его соцсети. Море переписок. С Йен, со старыми друзьями, с бывшими одноклассниками, с однокурсниками. Их было так много, что даже несмотря на моё сильное желание найти доказательство его неверности, мне было лень читать всё. И всё же я пролистала несколько чатов, быстро пробежав глазами по диалогам. Ничего интересного. Обычные разговоры: учёба, работа, встречи. Никаких намёков на тайные встречи, никаких нежных слов, отправленных не мне. Ничего. Я выдохнула, но облегчения не почувствовала. Потому что знала: главное ещё впереди. Поиски продолжались. И на последнем экране меню телефона я обнаружила приложение с семью цветами. Радуга. Значок, который не оставлял сомнений в том, для кого оно предназначено. Дрожащими пальцами я нажала на него. И тут — «введите пароль». Черт! Здесь уже нельзя было использовать его отпечаток пальца. Нужен был другой код. Другой пароль. Другой секрет. Я смотрела на экран, на этот радужный значок, и чувствовала, как реальность начинает трещать по швам. Макс… неужели ты снова? Неужели после всего того, что было, после подтверждений моих слов о том, что мы — судьба, и того, что нельзя поддаваться соблазну — ты всё же поддался? Неужели твоя природа действительно такова? И я не смогу её уже изменить в тебе? Прошёл год наших отношений. Этого было достаточно, чтобы он полюбил меня. Но, видимо, не полюбил. Почему же ты тогда со мной, Макс? Почему ты целуешь меня? Почему ты терпишь, когда касаешься руками женского тела, если самому тянет к телу мужчины? Вопросов было много. Слишком много. И все их я мысленно задавала Максу, глядя на него спящего, такого невинного, такого хорошего… Словно ангел, который притворяется человеком. Эмоции взяли верх, и из глаз у меня потекли слёзы. Горячие, солёные, они стекали по щекам, падали на руки, на телефон. Я хотела прорыдать их, но не могла — иначе Макс проснулся бы. А если бы он проснулся, я бы не удержалась и рассказала ему, что залезла без спросу в его личное пространство, в его телефон. Рассказала бы всё. И тогда пришлось бы объяснять, почему я это сделала. А это означало бы признаться в своих сомнениях, в своей ревности, в своей слабости. Как же мне дожить до утра? Как заткнуть своё сознание от мыслей? Я думала о том, что, может быть, я всё накрутила. Может быть, всему увиденному есть объяснение? Может быть, приложение с радугой — это просто что-то из прошлого, что он забыл удалить? Может быть, фотографии Даниэля — это случайность, остаток тех времен, когда он ещё путался? Но нет. Я же не глупая. Я понимала, что такому объяснений нет. Зачем ему приложение такого характера на телефоне, да ещё и под вторым паролем? Зачем он недавно держал в телефоне фотографии Даниэля? Я потянулась за бутылкой вина и хотела налить второй бокал, но остатков уже было мало. Я вытряхнула последнюю струю, поймала губами пару капель, которые упали на край бокала. Села возле кровати и начала медленно допивать остатки, стараясь растянуть этот процесс. Пусть алкоголь сделает своё дело. Пусть он размоет границы реальности. При этом я смотрела на картину, которую Макс подарил мне в День всех влюблённых. Я смотрела на неё и думала: неужели я была настолько слепа? Ведь я не замечала за Максом ни намёка на то, что он снова тянется туда, откуда я старалась его вытянуть. Все его действия, все его слова, поведение — всё показывало мне счастливого Макса. Того Макса, который искренне любил меня и желал быть со мной. Или это была просто игра? Эффект опьянения снова настиг меня. Голова стала тяжёлой, мысли — вязкими, липкими. Я взяла телефон Макса и снова стала пролистывать все его фотографии, все его переписки. Сидела так около часа. Смотрела на его лицо на снимках, на его улыбку, на его глаза. Искала что-то, что подтвердило бы мои подозрения. Или опровергло их. До утра было ещё долго. А моё желание узнать правду стало ещё сильнее. Терпение было на исходе. Я чувствовала, как оно трещит, как лопается, как превращается в бешенство. Я не могла сейчас разбудить Макса и завалить его своими вопросами. Иначе тогда пришлось бы объясняться за телефон. А этого я допустить не могла. Тогда в моей голове родилась безумная идея. Только такие приходят мне в голову, когда я сильно чего-то хочу и когда я пьяна. Когда границы стираются, а страх отступает перед отчаянием. Идея, которая пришла, была не просто идеей. Это была целая операция. Продуманная по шагам. Жестокая. Безумная. Идеальная. Я посмотрела на спящего Макса, на его спокойное лицо, на его руки, которые ещё минуту назад обнимали меня. И решила. --- **Первый шаг.** Я тихо прошла к шкафу, стараясь ступать так, чтобы половицы не скрипели. В ящике, среди старых тетрадей и бумаг, лежала коробка с гуашью — остатки моего недолгого увлечения живописью, которое продлилось ровно две недели в прошлом году. Я выбрала красный цвет. Самый яркий, самый кровавый. Открыв баночку, я окунула в неё пальцы. Краска была холодной, липкой, она обволакивала кожу, как что-то живое. Я вернулась к картине, висящей над комодом. К той самой, которую Макс подарил мне на День святого Валентина. К той, на которой парень в маске солнца держал на руках девушку в платье луны. Я смотрела на неё, и во мне поднималась волна темной, жгучей ярости. Я провела пальцами по лицу парня в маске солнца. Красные полосы легли на его щёки, на лоб, на глаза. Потом я перешла к девушке-луне. Её лицо тоже стало красным. Кровавым. Словно она плакала кровью. Словно её убили. Словно её предали. Я отступила на шаг и посмотрела на свою работу. Картина, которая ещё час назад была символом нашей любви, теперь выглядела как пророчество. Как проклятие. **Второй шаг.** Я вымыла руки, но красная краска въелась под ногти, напоминая о том, что я сделала. Я вытерла их о полотенце, чувствуя, как внутри поднимается странное, холодное спокойствие. Теперь я знала, что буду делать дальше. Я направилась в коридор, где в моей старой сумке лежала зажигалка. Обычная, пластиковая, которую я купила в киоске за углом. Я сжала её в пальцах, чувствуя холод металла, и вернулась в комнату. Макс начинал двигаться во сне. Он повернулся на другой бок, что-то пробормотал. Я замерла, прижавшись к стене. Если он сейчас проснётся, весь мой план рухнет. Я заглянула в комнату, приоткрыв дверь, и удостоверилась, спит ли он. Фух, пронесло. Он просто повернулся во сне и снова затих. Можно было продолжать. **Третий шаг. Самый трудный. Самый рискованный.** Я подошла к окну. Шторы были тяжёлыми, почти до пола, из плотной ткани. Держа в одной руке зажигалку, я приподняла край шторы другой рукой и поднесла огонь к краю. Мне нужен был огонь. Большой огонь. С первого раза вышло не очень. Ткань дымилась, чернела, но не загоралась. Я испортила край шторы, но пламени не было. Я попробовала ещё раз. Нажала на зажигалку сильнее, поднесла огонь ближе. Ткань начала тлеть, пошёл едкий запах гари. Я подула на тлеющий край, и наконец — огонь. Маленький, но жадный, он побежал по ткани вверх, оставляя за собой чёрный след. Прекрасно. Я отошла от окна и направилась к дивану. На нём лежало тонкое одеяло — то, которым мы укрывались, когда было слишком жарко. Я поднесла зажигалку к его краю, и ткань вспыхнула почти мгновенно. Огонь был именно таким, каким я и планировала. Достаточно сильным, чтобы напугать. Достаточно слабым, чтобы потушить. А дальше нужно было действовать быстро. Ведь если я замешкаюсь, в квартире произойдёт серьёзный пожар. Хотя он уже потихоньку давал о себе знать. Я отбросила зажигалку в сторону, молниеносно упала в кровать, прижав ноги к себе, чтобы не касаться пламени от одеяла, которое уже начинало расползаться по дивану. Жар обжигал лицо, дым щипал глаза, но я терпела. Я ждала. Три… два… один. — АААААААА! — я издала истошный крик, резко поднявшись с кровати, будто проснулась от какого-то дикого кошмара, как в фильме, где героине снится сон наяву. Крик был таким пронзительным, что у меня самой зазвенело в ушах. Макс подорвался от крика вместе со мной. Его глаза распахнулись, и он сразу же обратил внимание на огонь. Оранжевые языки лизали штору, одеяло на диване тлело, дым наполнял комнату. — ЧТО?! — закричал он, вскакивая с кровати. Он сам издал крик от испуга и неожиданности, а затем бросился на кухню набирать воду, чтобы скорее потушить пламя, пока оно не стало ещё больше. Я сидела на кровати, сжавшись в комок, и смотрела, как он мечется по квартире. Он хватал кастрюли, наполнял их водой, выливал на шторы, на диван. Его руки дрожали, вода разлеталась во все стороны, но он не сдавался. Потушить удавалось не сразу. Огонь был упрямым. В какой-то момент я даже испугалась, что перестаралась. Дым стал гуще, жар — сильнее. Но Макс не останавливался. Он вылил на шторы ведро воды, потом ещё одно. Пламя зашипело, повалил пар, и наконец — тьма. Когда пожар был устранён, я выдохнула. В комнате пахло гарью, на стенах появилась копоть, шторы висели обгоревшими лохмотьями. Но всё закончилось. Как я и планировала. Макс присел на край дивана и впился своими слегка обожжёнными ладонями в лицо. Я видела, как его плечи дрожат, как он тяжело дышит. Потом он поднял голову и посмотрел на меня. — Лав, ты в порядке? — голос его был хриплым, надорванным. — Да… — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал испуганно. — Мне приснился кошмар… Макс крепко обнял меня. Я чувствовала, как его руки сжимают мои плечи, как его дыхание сбивается. Он был напуган. Он был в замешательстве. Он был идеальной мишенью. — Откуда взялся этот огонь? — спросил он, отстраняясь. — Что это вообще было? *«Ты ещё не на всё обратил внимание»*, — мысленно ответила я. Я сделала удивлённое лицо, широко раскрыла глаза, а потом медленно, словно в трансе, подняла руку и указала на картину. Макс проследил за моим взглядом. Замер. Его лицо побледнело. — Что?… — голос его сжался, превратился в хрип. Он подошёл к картине, начал трогать те места, где были красные пятна, провёл пальцами по лицу парня-солнца, по лицу девушки-луны. Потом поднёс пальцы к носу. — Это краска… — произнёс он медленно, и я увидела, как его глаза расширяются. — Что за чертовщина здесь происходит?! Он уже перешёл на крик. Крик страха. Крик паники. Отлично. Всё шло по моему плану. Дальше оставалось немного. Я начала давить из себя слёзы. Настоящие или нет — я уже не различала. Я чувствовала, как по щекам текут горячие капли, как голос начинает дрожать. — Мне кажется, это какие-то мистические знаки… — прошептала я, заикаясь. — Мне снился кошмар, Макс… перед тем, как вспыхнул этот пожар… Макс тут же бросился к шкафу, где у нас хранились травы — зверобой, полынь, ладан. Он судорожно начал их разжигать, поднося зажигалку к пучкам, чтобы дым заполнил квартиру, при этом открыл окно. Его руки тряслись, пальцы не слушались, но он не останавливался. — Что тебе снилось?! — крикнул он, не оборачиваясь. — Всё было как наяву… — начала я, и голос мой дрожал, ломался. — Мы с тобой были на карьере. Всё было хорошо. А потом ты вдруг исчез. Просто растворился в воздухе. Я искала тебя, долго искала, помню, даже плакала во сне… И тут я увидела его… — Кого? — Макс замер, повернулся ко мне. В его глазах был такой ужас, что у меня на секунду перехватило дыхание. — Я увидела… — я замолчала, делая паузу. В голове лихорадочно проносились варианты. Кого лучше назвать? Демона? Ангела? Гекату? А потом я вспомнила. Вспомнила образ, который преследовал меня в снах последние месяцы. Тень. Рогатую тень. Ту, что стояла на балконе. — Я увидела дьявола, — сказала я, и в этот момент в моём голосе не было игры. Только страх. Настоящий, животный страх. — ЧТО?! — глаза Макса стали ещё больше. Его удивление было самым настоящим, самым пугающим, тем, которое я и хотела увидеть. — Да… — прошептала я. — Весь чёрный, с козлиной головой. Он сказал мне, что меня обманывают. Я сначала не поняла: кто обманывает? Что имеется в виду? А потом картинки сменились… и я увидела тебя, целующегося с каким-то парнем… — я сделала паузу, давая ему время осознать. — А потом я увидела себя в центре какого-то пожара. Я в нём горела заживо… И затем я проснулась с криками и вижу, что горит наша квартира… Макс ничего не отвечал. Он просто уткнулся спиной к стене и медленно сполз по ней вниз, опустился на пол, поджав колени к груди. Он выглядел так, будто из него вынули стержень. Будто он превратился в пустую оболочку. — Странно, не правда ли? — продолжала я, стараясь держать плачущую маску. — Огонь во сне и огонь вдруг наяву… А ещё и кровавые пятна на картине… Знаешь, о чём я подумала? — О чем?… — спросил Макс уже каким-то безжизненным голосом. И этот голос напомнил мне тот момент, когда я приводила его в чувства на квартире его матери. Когда он был «никакой» после своего признания, что любит Даниэля. Когда он смотрел в пустоту и не видел ничего. — Макс… — я сделала шаг к нему, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но в то же время настойчиво. — Мне прямо хотели намекнуть, на то что… на то что ты мне изменяешь. Ты всё ещё любишь Даниэля? Да? Или кого-то ещё? — Нет, — ответил Макс всё тем же безжизненным голосом. Он не смотрел на меня. Он смотрел в пол, в стену, в пустоту. — Скажи мне правду… — Нет. — Почему же тогда был этот сон? Почему у нас загорелись шторы? Одеяло? Что всё это значит?! Макс молчал. Он был пуст. Без энергии. Сплошной негатив и будто траур ощущались в его лице, с примесью ужаса от увиденного. Я должна была выдавить из него информацию. Он же явно молчит не просто так. Я подошла к нему и аккуратно взяла его за обожжённые ладони. Кожа на них покраснела, кое-где вздулись волдыри, но он, казалось, не чувствовал боли. Его глаза были пустыми, как у куклы. — Макс, почему ты мне лжёшь?… — спросила я, и в голосе моём прозвучала настоящая боль. — Я не лгу… — ответил он, не глядя мне в глаза. — Нет, это не правда… — шкала моих эмоций резко начала подниматься. И уже по-настоящему. — Ты лжёшь… ты всё время лжёшь. Ну почему же ты мне лжёшь?! Я перешла на крик и сдавила пальцами его ожоги. Вдавила ногти в обожжённую кожу. Макс взвыл от боли, подпрыгнул, резким движением откинул меня в сторону. Я упала на пол, ударившись спиной о шкаф. — Что ты творишь?! — уже и Макс перешёл на крик. В его голосе была не только боль, но и ярость. Настоящая, живая ярость. Мы остановились взглядами друг на друге и просто долго смотрели. Секунда. Две. Пять. Десять. В его глазах я не видела ничего хорошего. В них был гнев, страх, отчаяние. И ещё что-то, чего я не могла прочитать. Что-то, что заставило моё сердце сжаться. Спустя долгое переглядывание Макс вдруг резко начал одеваться в уличную одежду. Он натянул джинсы, футболку. Потом взял свой рюкзак, который стоял у двери, и начал закидывать в него вещи. — Куда ты?! — закричала я, вскакивая с пола. — Мне нужно прогуляться. Побыть одному, — ответил он, не глядя на меня. Голос его был ровным, холодным. Таким я не слышала его никогда. — Я никуда тебя не пущу! — я бросилась к нему, схватила за руку. — Не оставляй меня тут одну после всего этого! Мне страшно! — Лав, пусти, пожалуйста… — он мягко, но настойчиво освободил руку. — Я вернусь. — Нет, ты не вернёшься… — я уже несла бред, но даже не заметила этого. — Ты решил уйти от меня. Ты идёшь к нему, да? Ты идёшь к Даниэлю? Или к кому-то ещё? Я знаю, я всё видела! Приложение с радугой! Его фотографии в твоём телефоне! Макс замер на секунду, и в его глазах промелькнуло что-то — удивление? Страх? Сожаление? Я не успела понять. Он отвернулся и снова двинулся к выходу. — Ты не уйдёшь! — закричала я, хватая его за рукав. — Не смей! — Лав, пусти! — его голос стал жестче. Он рванул руку, и я потеряла равновесие. Как бы я ни уговаривала Макса остаться, он меня не слушал. Он уже открывал дверь, перешагивал порог. Не знаю почему, но я чувствовала что-то плохое. Что-то мне подсказывало, что он идёт не наедине побыть. А к кому-то. К нему. К Даниэлю. Или к тому, с кем он мог общаться в том приложении с радугой. Я не могла его пустить. В панике я огляделась вокруг. Мой взгляд упал на комод. Там стояла статуэтка Гекаты — тяжёлая, керамическая. Я схватила её обеими руками. Она была холодной, увесистой, с острыми краями. Макс уже стоял в дверях, спиной ко мне. Он надевал рюкзак на плечо. — Не смей уходить! — закричала я, и в этом крике было всё: отчаяние, ярость, страх, любовь. Я размахнулась и изо всех сил ударила статуэткой Макса по голове. Удар пришёлся в затылок. Звук был глухим, страшным — таким, который я буду помнить всю жизнь. Макс даже не вскрикнул. Он просто рухнул на пол, ударившись головой об угол тумбочки на пути вниз. Тело его обмякло, глаза закатились, и он остался лежать на полу. Я стояла над ним, тяжело дыша, сжимая в руках статуэтку, на которой теперь была кровь. Его кровь. В комнате пахло гарью, дымом, кровью. Где-то за окном начинался новый день, но в квартире было темно. Темно и тихо. Только моё дыхание — хриплое, рваное — нарушало эту тишину. Я смотрела на Макса. На его бледное лицо, на кровь, которая немного вытекала из его головы, на его руки, которые ещё минуту назад пытались меня удержать. Он был без сознания. Он был неподвижен. Я опустилась на колени рядом с ним, положила статуэтку на пол, взяла его руку. Она была тёплой. Пульс был. Слабый, но был. Значит, жив. Я сидела на полу, в темноте, в дыму, в крови, и смотрела на него. Смотрела на его лицо — такое спокойное, такое безмятежное, словно он просто спал. Словно не было этого пожара, не было криков, не было удара. Словно я не сделала того, что сделала. Я гладила его волосы, вытирала кровь с его лица, и слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с гарью и пеплом. Я не знала, плачу ли я от того, что сделала, или от того, что сделала это ради него. Или ради себя. Я уже не различала. За окном начинался рассвет. Серый, мутный, он пробивался сквозь обгоревшие шторы, окрашивая комнату в призрачные тона.