Чужак||Нетейам+Ожп

Океан ночью был другим. Нетейам сидел на краю своего маруи, свесив ноги в пустоту, и смотрел, как луна Пандоры — огромная, близкая, почти страшная в своей величине — разливает по воде дрожащую серебряную дорожку. Где-то там, за этой дорожкой, плескались илу, изредка вздыхая во сне, и их длинные шеи торчали из воды как сломанные копья. Он не мог уснуть. Это было привычно — за последние недели он почти разучился спать по-человечески. Точнее, по-на'вийски. Стоило закрыть глаза, как под веками начинало качаться, плыть, тянуть вниз, и он просыпался с колотящимся сердцем и солёным привкусом на губах. Сегодня было хуже. Сегодня в голове крутился тот самый миг — четыре жёлтых глаза в толще воды, тёплые усики на затылке, и её взгляд. Короткий. Странный. Который он до сих пор не мог расшифровать. — Не спится? Нетейам вздрогнул и чуть не свалился с маруи. Внизу стояла Кири. Босая, в одной набедренной повязке, мокрая — будто только что из воды. Её глаза в лунном свете казались огромными и совершенно пустыми. — Ты чего не спишь? — спросил он хрипло. — И почему ты мокрая? Кири пожала плечами. — Купалась. Илу позвал. Нетейам промолчал. С Кири никогда не было понятно — шутит она или говорит правду. Скорее всего, правду. С той самой странной, нечеловеческой правдой, от которой у Нейтири становилось больное лицо. — А ты чего? — спросила Кири, усаживаясь на песок под его маруи. — Тоже илу звал? — Нет. Просто не спится. — Врёшь. Нетейам дёрнул щекой. — Не вру. — Врёшь, — повторила Кири спокойно. — Ты думаешь о ней. — О ком? — О Тсу'ат. У Нетейама внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз, прямо в тот самый чёрный океан, на который он смотрел. — С чего ты взяла? Кири подняла голову, и в лунном свете её лицо было невозможным — слишком взрослым, слишком понимающим, слишком чужим. — Ты всегда так смотришь, когда думаешь о чём-то, чего боишься. — Я не боюсь, — сказал Нетейам жёстко. — Я ничего не боюсь. — Все боятся, — Кири зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Мама боится за нас. Папа боится, что люди вернутся. Ло'ак боится, что его никто не любит. Тук боится темноты. А ты боишься, что Тсу'ат никогда не посмотрит на тебя по-другому. Нетейам молчал. Кири встала, отряхнула песок с ног. — Ты просто ещё не понял, что она уже смотрит. — И ушла в темноту, к своему маруи, не дожидаясь ответа. Нетейам долго сидел, глядя в воду. А потом спрыгнул вниз и пошёл к океану. Вода ночью была тёплой. Обволакивающей. Совсем не такой, как днём — не враждебной, не чужой, а просто... другой. Нетейам зашёл по пояс, потом по грудь, потом нырнул и поплыл. Он плыл долго, не разбирая направления, просто туда, где луна касалась воды. Тело двигалось почти само — уже не то деревянное бревно, каким было в первую неделю, а что-то более гибкое, более живое. Он всё ещё не был Меткайина. Никогда не будет. Но вода перестала его выплёвывать. Он вынырнул у скал. Темная громада нависала над водой, и в её тени что-то шевелилось. Нетейам замер, всматриваясь, и тут же узнал знакомый силуэт. Тсу'ат. Она сидела на камне, почти у самой воды, и смотрела на океан. Её длинный хвост свисал вниз и мерно покачивался в такт волнам. Тонкие плавники на руках — сейчас расслабленные, мягкие — лежали на коленях. Нетейам замер. Первая мысль была — уйти, пока не заметила. Вторая — остаться. Третья — пустота, потому что он понятия не имел, что делать. Она повернула голову. — Долго будешь стоять? Голос низкий, спокойный. Не злой. Не удивлённый. Будто она знала, что он здесь, уже давно, и просто ждала. Нетейам вылез на камни. Мокрый, неловкий, сбивший дыхание. — Я не хотел мешать. — Ты не мешаешь. Пауза. — Садись, — сказала Тсу'ат, кивнув на соседний камень. Он сел. Они сидели молча. Луна ползла по небу, океан дышал, где-то вдали плескались илу. Нетейам смотрел на воду и чувствовал, как от Тсу'ат исходит тепло — странное, непривычное, потому что раньше от неё шёл только холод. — Почему ты не спишь? — спросил он наконец. — А ты? — Я спросил первый. Она повела плечом. Едва заметный жест, который у неё заменял пожимание плечами. — Не могу. Иногда вода зовёт. — Илу? — Нет. Просто вода. Нетейам кивнул, будто понял. Не понял, конечно. — Я тоже не мог уснуть, — сказал он. — Думал. — О чём? Он помолчал. — О том, что я здесь чужой. И всегда буду. Тсу'ат повернула голову. В лунном свете её лицо было совсем другим — не ледяная маска, а просто лицо девушки, уставшей, немного грустной, очень красивой. — Ты не чужой, — сказала она. — Не надо, — Нетейам дёрнул щекой. — Я знаю, что ты думаешь. Ты смотрела на меня тогда, в первый день. Я видел. Я — обуза. Лесной урод, который не умеет плавать. Тишина. — Ты умеешь плавать, — сказала Тсу'ат. — Я учила тебя две недели. Ты умеешь. — Этого мало. — Этого достаточно. Она смотрела прямо на него. Жёлтые глаза горели в темноте, и Нетейам вдруг понял, что не может отвести взгляд. — Ты думаешь, я презираю тебя, — сказала Тсу'ат тихо. — Я знаю. Ты не скрываешь. И другие тоже так думают. Аонунг говорит, что я холоднее глубины. Что я камнями разговариваю. Нетейам молчал. — Я не презираю, — сказала она. — Я просто... не умею по-другому. У нас не принято гладить по голове и жалеть. Если ты тонешь — ты тонешь. Если плывёшь — плывёшь. Слова не спасают. Только дело. Она отвернулась к океану. — Мой дед утонул, когда я была маленькая. Он учил меня нырять. Я испугалась, не нырнула. Он пошёл показывать — и не вернулся. Акула. Или судорога. Никто не знает. Мать плакала три дня. А потом вождь — мой отец — сказал ей: хватит. Слёзы не вернут его. Вода не любит слёз. С тех пор я не плачу. Нетейам смотрел на неё и не знал, что сказать. Внутри ворочалось что-то тяжёлое, горячее, чужое. — Я не знал, — сказал он глупо. — Ты не должен был знать. Это не твоё. Она встала. — Но ты спросил, почему я не сплю. Теперь знаешь. Она шагнула к воде. — Тсу'ат, — окликнул он. Она остановилась. — Я... — Нетейам запнулся. Слова встали колом в горле. — Я тоже не умею по-другому. У нас в лесу — по-другому. Мы говорим. Много. Иногда слишком. Мама говорит, я в отца — вечно молчу, когда надо говорить, и говорю, когда лучше молчать. Я не знаю, как с тобой. Но я хочу... я хочу, чтобы ты знала: я не считаю тебя холодной. Тсу'ат обернулась. — А какой ты меня считаешь? Нетейам открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я не знаю, — сказал он честно. — Но я хочу узнать. Луна светила им в лица. Океан дышал. Вода плескалась у ног. Тсу'ат смотрела на него долго. Очень долго. Так долго, что Нетейам перестал дышать. — Завтра, — сказала она наконец. — Будет охота на тилаку. Отец сказал, вы пойдёте с нами. — Мы? — Нетейам моргнул. — На тилаку? Но мы же... — Я сказала отцу, что вы готовы. Нетейам замолчал. Тсу'ат шагнула в воду. — Если хочешь узнать — покажи делом. Не словами. И она нырнула, бесшумно, без всплеска, растворилась в лунной дорожке, оставив его одного на камнях с колотящимся сердцем и тысячей вопросов, на которые не было ответов. Он долго сидел, глядя на воду. А потом улыбнулся — криво, по-дурацки, по-мальчишечьи. — Завтра, — сказал он тихо. — На тилаку. И пошёл обратно, к своим маруи, к своей семье, к своей новой, странной, невозможной жизни, в которой вдруг появилось что-то, ради чего хотелось не спать по ночам и нырять в темноту.