без молока и сахара

То, что это один из тех-самых-дней, Даня понимает с самого утра. Илья, как обычно, просыпается часа на три-четыре позже него, успевшего и в магазин сходить, и потренироваться, и ленту полистать, и книжку почитать, и два завтрака приготовить — восьмичасовой для себя и двенадцатичасовой для Ильи.  — Пасиб, я не буду, — Илья хмуро кивает на тарелку с едой — какая-то попытка в английский завтрак из яичницы, бекона и фасоли — и отворачивается к столешнице, чтобы отсыпать из нескафешной банки пару ложечек в свою явно не кофейную пол-литровую кружку. Тревожный колокольчик дает свою первую нежную трель.  — Почему? — Даня спрашивает для проформы, прекрасно зная ответ, но надеясь услышать что-то другое. Какое-то вранье типа «Не голоден пока» или «Попозже поем». Но Илья решает быть колюще-режуще честным. — Потому что мне вообще нахуй больше есть не положено. Пиздец какой-то. Дане впору вслух зачитывать себе мантру Карлсона про спокойствие, но он пока держится. Поднимается со своего места, заходит со спины, терпеливо укладывает руки на талию. — Илья… — Не трогай, — раздраженный рык через плечо. Даня отступает на полшага, но руки не убирает. Под тонкой домашней футболкой легко прощупываются ребра. Слово «привес» до начала отношений с Петровским ему было известно только в положительном контексте — тренер хвалил за успехи. Из уст Ильи же это звучало как что-то сродни Бесланскому теракту. В то, что в сегодняшнем плинтусовом настроении с утра пораньше виновато это же злосчастное слово, сомнений нет. Даня слышал этот ежедневный утренний ритуал Петровского: скрипнуть весами, выматериться, вспомнить, что «надо отлить, мне ж организм из вчерашней бутылочки Кроненбурга целый литр мочи нафармил», скрипнуть весами снова. Если результат всё еще неудовлетворительный, то день из календаря можно вычеркивать им обоим — нервы, и свои, и Дани, Илья выковыривает из-под кожи раскаленными щипцами и выматывает в некрасивые лохматые клубки очень профессионально. — Сказал же, блять, не трогай жиры мои, — рявкает Илья снова, расплескивая кипяток мимо кружки, и Даня обессилено опускает руки, задевая выступающие тазовые кости. Он помнит момент рецидива — третий месяц отношений и один положительный и полный радости за Илью комментарий под его фотографией, который Даня до красной пелены перед глазами ненавидит.  «Так похорошел, и щечки появились, тебе так намного лучше!» «Щёчек» не стало уже через неделю. Закупленных на выходные сладостей и снеков под фильм хватило на несколько дней — прикасался к ним теперь только Даня. Без минета не обходился ни один секс, потому что «это не миф про скулы, ты ж в курсе?» Илья что-то там возится с кофе и тряпкой, обжигая пальцы об разлитый кипяток, а Серый на автомате заруливает в спальню, сует квадратик весов под мышку. Заглядывает обратно на кухню, чтобы утащить из-под раковины мусорный пакет, чтобы не ходить дважды. — Ты чё? — Илья непонимающе кивает на весы под мышкой, потом на полупустой мусорный мешок. Прихлебывает кофе — черный и без сахара, разумеется, а то «калорий же дохуя», — обжигает язык и морщится. — Вывожу тебя из абьюзивных отношений. — Дань, чё за перформанс на пустом месте? Весы поставь на место. Перечить и разбираться Даня не собирается — сколько раз уже пытался, всё своё красноречие на максимум выкручивал, распинался, бисер метал. Но расстройство в мозг Ильи встроило фильтр, который пропускать согласен только плохое — только отравленные семена вроде того «хвалебного» комментария. Кроме фильтра там еще счетчик калорий с дневной нормой, которая для молодого мужчины даже близко не норма, и полное игнорирование комлиментов, потому что «Ты предвзят» и «Ты просто хочешь меня утешить».  Ставит пакет у двери, неловко, прижимая весы к себе одной рукой, набрасывает куртку на плечи. Илья выскакивает в коридор следом — взъерошенный раздражением, тонкий и полупрозрачный, как льдинка на лужице в первые ноябрьские заморозки. — Хуйней не занимайся, а? — Тебе то же самое могу сказать. — Дань, ты вот, блять, бесишь иногда, честное слово. Илья тоже иногда бесит, до жути и до позеленения. Вот прямо сейчас, например. Но раздражение вторично, Даня хорошо понимает его природу: он беспокоится, его не слушают, он раздражается. На тысячу «Я люблю тебя таким, какой ты есть», Илья закатит тысячу и одну истерику по поводу того, как невероятно его уродуют лишние полкило, видимые лишь на малюсеньком электронном табло.  — Весы отдай, они дорогие вообще-то!  Серый жмёт на ручку двери, и Илья тоже переходит к действиям — как утопающий за соломинку хватается за дебильный стеклянный квадрат, который его и топит, упрямо дергает его на себя.  — Ты меня слышишь ваще? Чё тебе в голову втемяшилось? Идиотская идея, которая абсолютно, блять, ничем не поможет! — Я хоть день от твоего воя отдохнуть хочу.  Илья вдруг замолкает, хватка слабеет. Глаза, до сих пор сверкавшие зло, теперь бликуют уязвленно в полутьме коридора.  — От меня типа? Мог и раньше сказать, что я тебя заебал.  — Меня не ты заебал, тебе это прекрасно известно. Меня заебало то, что ты видишь только то, что хочешь видеть, и слышишь только то, что хочешь слышать, и меня в этом списке никогда нет.  — Да потому что ты не понимаешь, что…! — Я понимаю, что ещё немного, и ты опять дойдешь до той грани, где ты бегаешь в туалет запихивать себе пальцы в глотку после каждого приема пищи! — обрывает Даня, впервые повышая голос, и тут же себя одергивает — нет, нельзя. Просто нервную систему давно пора сдавать в ремонт, подлатывать отпуском и принятыми комплиментами.  — Извини, не должен был на тебе срываться, — отстраненно и куда-то в пустоту, взглядом мимо Ильи. Тот сейчас напоминает кучку мангальных углей, которые искрятся, если поворошить, но вообще-то уже на последнем издыхании.  — Но сорвался, спасибо, сука, низкий поклон! Мне как будто без тебя хуйни не хватает, ты можешь хотя бы не лезть? — фальцетные нотки выдают зарождающуюся истерику, укалывают холодком под ребра. Он может отдать эти несчастные весы раздора, и день пройдет сухо, скомканно и порознь, но «как обычно». Может настоять на своем и катализировать скандал, но в его отгромыхавшей грозе можно будет разглядеть обнадеживающие проблески — чем меньше Илья будет знать, тем крепче будет спать. Хотя это только догадки. — Не могу. Серый идет ва-банк. Покрепче прижимает весы к себе, свободной рукой подхватывает с пола наполовину набитый воздухом, как пачка чипсов, мусорный пакет, и захлопывает дверь у Ильи перед носом.  По-хорошему, весы надо было поставить куда-то рядом с контейнером, чтобы кто-то забрал — так периодически делают с хорошими, не вышедшими из строя вещами. Эта-то тварь точно из строя не вышла, каждый грамм показывала. Но у Дани к этим весам закоренелая личная неприязнь, поэтому он с каким-то почти остервенением скидывает их зловонное нутро мусорного контейнера, сверху забрасывая пакетом. Враг повержен. Фаталити. Перед возвращением нужно победить ещё и себя. Даня наворачивает несколько кругов по двору, уголком рта улыбаясь знакомым собакам, заворачивает в аптеку за витаминами и гематогенкой. Потом, помявшись на крыльце продуктового, всё-таки заходит и покупает Илье две бутылки этого его Кроненбурга. Примирительные подношения. Квартира поначалу встречает нетипичной тишиной, но потом Даня сбрасывает с себя все уличные звуки — собачий лай, снежный скрип, соседские разговоры и лифтовую трель — и прощупывает это мнящееся молчание. Расслушивает сначала сопливые шмыги, потом звук, с которого всех обычно корежит, а на его сердце льётся бальзам. Металлическое лязганье вилки об тарелку. Когда они встречаются взглядами, тишина становится реальной и протягивается конфетной нугой. Илья выглядит, как дошкольник, которого поймали за рисованием членов на стене — пристыженно, но всё равно гордо. Даня садится рядом, мягко обхватывает чужое запястье. Большой и указательный соединяются пугающе легко, фаланги нахлестываются друг на друга.  — Я реально тебя так достал?  Шелестит непривычно тихо, губы жует, ресницы мокрые. У Дани сердце саднит — раздражение и усталость натерли наждачкой, слезами его теперь поливать смерти подобно. У него ведь болевой порог тоже низкий. — Не ты. Я просто устал. Помочь хочу, а ты никогда не даешься. — Вот это вот всё — это тоже я! — Это болезнь. Илья поджимает губы, взгляд опускает в тарелку и играет с недоеденной глазуньей в гляделки. Потом прямо пальцами свободной от Дани руки подцепляет фасолину и отправляет в рот. Серый удовлетворенно кивает. — Да блять, просто… Даня знает: когда начинается «да блять, просто…», Илья уже по-лимонному выжат и продолжать спорить не собирается. Только поныть и выплеснуть наболевшее. Но выплескивается с трудом, потому что для выхода гноя надо срывать коросты, а это всегда болезненно. — Просто и так вроде не жру нихуя, а опять… на пустом месте! Меня самого это заебало, Дань, ты реально не представляешь, как заебало. Как ты меня вообще терпишь? Вопрос абсолютно риторический, но ответ почему-то спрыгивает с языка сам собой, без спросу. — Любовь долготерпит. Илья уставляется на него взглядом котенка, который только-только открыл глаза. Смотрит так секунды три, а потом, нервно хихикнув, перебирается к нему на колени, спрятав мокрые глаза на широком плече. — А христианская риторика, позвольте узнать, откуда взялась? Даня гладит по спине, безотчетно пересчитывает выступающие позвонки, привычно целует в висок. Выдыхает смешливо. — Раз ты меня до Бога довел, может, я тебя хотя бы до врача смогу.  Петровский всхлипывает ему в сгиб шеи и измазывает мученическими слезами-соплями футболку.  — Позвоню сегодня. Пока ты свечки за упокой ставить не начал.